Текст книги "Курс 1. Ноябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

8 ноября. День

Я проснулся от того, что карета перестала мерно покачиваться и замерла, а вместо стука колёс в ушах стоял городской гул – отдалённые крики торговцев, скрип повозок, обрывки разговоров. Сознание медленно возвращалось. Я лежал, прислонившись головой к окну, и видел, как мимо проплывают каменные фасады городских домов, украшенные гербами и флагами.

Напротив меня сидели Лана и Малина. Лана оживлённо жестикулировала, а Малина, подперев щёку рукой, слушала с ленивым интересом, а затем добавила.

– … и говорят, что в этом сезоне в столице в моде «пепел рассвета» и «кровь дракона», – рассказывала Малина своим монотонным голосом, будто перечисляя ингредиенты для яда. – Тёмные, насыщенные, с металлическим отливом. Совсем не то, что эти унылые пастельные тона, которые носили прошлой зимой.

– Доброе утро, – пробормотал я, с трудом отлипая языком от нёба. Во рту было сухо и неприятно, словно там ночевала кошка и забыла прибрать за собой.

Лана тут же оживилась. Она вскочила со своего места, перегнулась через узкое пространство кареты и обхватила меня за шею, осыпая лицо быстрыми, влажными поцелуями.

– Проснулся, наконец-то, соня! – защебетала она. Её близость и запах духов на секунду перебили тошнотворный привкус во рту, но ненадолго.

– Уже давно день, – пробурчала Малина, не глядя на нас, а разглядывая свой ноготь. – Мы даже успели проехать мимо ярмарки. Там торговали какими-то сомнительными амулетами. Один даже пискнул, когда я на него посмотрела.

Я отстранился от Ланы, стараясь незаметно сглотнуть и прогнать мерзкий вкус.

– Ага. Мы что, уже в поместье?

– Нет ещё, глупыш, – Лана уселась обратно, но её глаза сияли азартом. – Я решила немного срезать путь и заехать в город. Хочу побаловать своего мужчину. Приодеть тебя, как подобает будущему моему мужу… – она с легким презрением потянула за рукав моей слегка помятой дорожной рубашки.

Внутри у меня всё похолодело. Баловать. Приодеть. В кармане лежало несколько жалких монет, оставшихся с прошлой выплаты из Питомника. Официального жалования как «наследного принца» мне, разумеется, никто не назначил. Родители… я даже не пытался писать им с просьбой о деньгах после всего, что случилось. Они бы просто проигнорировали. Ирония ситуации била по голове: я, граф Дарквуд, наследный принц, был на мели. Нищий принц. Великолепно.

– Лана, не стоит… – начал я, но карета уже плавно остановилась.

– Стоит! – перебила она меня решительно и распахнула дверцу, не дожидаясь кучера.

Я выглянул наружу. Мы стояли у тротуара перед внушительным фасадом магазина. Вывеска из тёмного дерева с серебряными буквами гласила: «Ателье „Серебряная Нить“ – одежда для особых случаев». В огромных витринах манекены были облачены в роскошные камзолы, платья из парчи и бархата, отороченные мехом и расшитые сложнейшими узорами. Цена на один такой наряд, вероятно, равнялась годовому бюджету небольшой деревни. У меня свело желудок.

Дверца кареты захлопнулась за нами с таким звонким щелчком, будто навсегда отсекла меня от тихого, сонного уюта внутри. Утро в городе оказалось ясным, холодным и шумным. Воздух звенел от криков разносчиков, скрипа телег и всепроникающего запаха – смеси выпечки, конского навоза и дыма из печных труб.

– Ну, пошли! – Лана сцепила свою руку с моей и потянула к сияющим витринам «Серебряной Нити». Её глаза горели азартом охотницы, высмотревшей дичь. – Я уже вижу идеальный камзол. Тёмно-вишнёвый, с серебряным шитьем по вороту…

Малина вышла следом, её осенний плащ был застёгнут на все пуговицы. Она бросила скучающий взгляд на ателье, словно это была лавка гробовщика, и поплелась за сестрой, явно считая всю эту затею пустой тратой времени.

В животе у меня всё сжалось в один тугой, тревожный комок. Сонная голова, пустой кошелек и перспектива часа примерок под восторженные комментарии Ланы… Нет, просто нет.

– Лана! – окликнул я её, прежде чем она успела втянуть меня в роскошную пасть магазина.

Она обернулась, бровь вопросительно поползла вверх.

– Я… пройдусь немного. Разомну ноги после дороги. Голова тяжёлая, – я сделал вид, что потираю виски. – Выбери что-нибудь… ну, на свой вкус. Я доверяю. Подойду через десять минут.

На её лице промелькнула тень недовольства, но она тут же взяла себя в руки и махнула рукой:

– Ладно, ладно. Только не задерживайся! И не покупай какую-нибудь дрянь в первой попавшейся лавке! – Она повернулась и решительно шагнула в ателье, увлекая за собой вечно недовольную Малину.

Облегчённо выдохнув, я потянулся, заставив суставы хрустеть. Городской воздух, хоть и пахнул не розами, но был свеж и бодрящ. Я свернул с центральной, вымощенной булыжником улицы в узкий переулок.

Здесь было оживлённо, но по-другому. Мимо сновали люди всех мастей: горожане в добротной, но простой одежде с корзинами, слуги в ливреях с гербом Бладов, солдаты городской стражи в кирасах. И, конечно, аристократы – их было видно сразу. Не столько по одежде (хотя и по ней тоже), сколько по манере держаться: неспешной, высокомерной, с взглядом, скользящим по окружающим, как по мебели.

И глядя на них, на этот шумный, кипящий жизнью город, мысль ударила меня с неожиданной, почти физической силой: Хм. А ведь это всё, в каком-то смысле, скоро будет моим. Когда женюсь на Лане… Все эти люди – от важного барона до последнего водоноса – присягнут на верность не только Бладам, но и мне. Дарквуду. Нищему графу, которого тут никто не знает в лицо.

Мысль была одновременно головокружительной и абсурдной. Я так ушёл в неё, размышляя о грузе ответственности и иронии судьбы, что совершенно перестал смотреть по сторонам.

И врезался во что-то мягкое и тёплое.

– Ох! – раздался возглас прямо передо мной.

Я едва успел заметить, как молодая девушка пошатнулась, потеряв равновесие. Инстинктивно я схватил её за локоть, чтобы она не рухнула в лужу.

– Прошу меня извинить. Я такой невнимательный… – начал я автоматически, отпуская её руку.

Девушка выпрямилась, отряхнула свои осенние одежды, и её серые глаза сверкнули холодным, обидным гневом.

– Ты что, совсем по сторонам не смотришь⁈ – выпалила она. Голос был звонкий, с металлическими нотками высокомерия.

– Я задумался, – честно признался я.

Она была действительно красива. Золотистые волосы были распущены. Стройная, с прямой спиной. И вся её осанка кричала о происхождении и уверенности в себе.

– Задумался⁈ – она усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего весёлого. – О чём же? О том, как род прокормить? Как такие вот нищие аристократы выживают, прибиваясь на службу к Бладам? Или ты не местный? Да, точно, не местный. Работать приехал?

Её слова, такие язвительные и несправедливые, кольнули. Но смешило больше, чем обижало. Я принял нейтральное выражение лица.

– Леди, Вы хамите, – заметил я спокойно.

– «Леди, Вы хамите», – передразнила она меня, скривив губки. – Из-за таких третьесортных оборванцев, как ты, и пало величие старых родов! Вы даже приличную одежду купить не можете, чтобы по городу не позориться? Позорище! Этот район – для обеспеченных аристократов. Что Вы тут забыли⁈

Внутри у меня всё прыгало от смеха. Оборванец. Третий сорт. Позорище. Если бы она только знала… Я сделал вежливый, почти церемонный полупоклон.

– Могу я поинтересоваться, с кем имею честь разговаривать?

Она выпрямилась ещё больше, подбородок горделиво взметнулся вверх.

– Ха! Как вульгарно – выспрашивать имя дамы на улице! Ладно. Элизабет фон Штернау. Самая сильная целительница Империи моего возраста. И… – она сделала драматическую паузу, глядя на меня свысока, – фаворитка наследного принца Дарквуда.

Внутри у меня что-то оборвалось. Не гнев, а дикий, неконтролируемый приступ хохота, который едва удалось задавить в зародыше. Уголки губ предательски задёргались. Фаворитка. Наследного принца. Моя, блин, фаворитка. Это было гениально. Я кашлянул в кулак, чтобы скрыть накатившую икоту смеха.

– Прошу меня извинить, фрейлейн фон Штернау, – сказал я, собрав всё своё самообладание. – Не ведал, что граф Штернау уже заключил с домом Дарквуд договор о Вашем новом… статусе. И, увы, не знал, кто Вы такая.

Она закатила глаза с таким выражением, будто я только что признался, что не умею читать.

– В следующий раз смотрите под ноги и не попадайтесь мне на глаза, – прошипела она, проходя мимо. Её плечо слегка задело мое. – Иначе Вам отрежут язык и выколют глаза, чтобы более не смели со мной разговаривать и на меня смотреть.

И она удалилась, гордо неся свою золотоволосую голову, её осенний плащ развевался за ней. Я проводил её взглядом, отмечая уверенную походку и стройный стан.

– Элизабет Штернау, значит… – пробормотал я себе под нос, когда она скрылась за углом. Улыбка, наконец, вырвалась наружу – широкая и беззвучная. – Ладно. Это добавляет перчинки.

Я повернулся и направился обратно к «Серебряной Нити», чувствуя, как сонливость и дурное настроение окончательно развеялись, сменившись предвкушением нового, совершенно абсурдного витка в этой бесконечной фарсовой пьесе моей жизни. Придётся как-то объяснять Лане, кто такая её новая «соперница». Если, конечно, эта «фаворитка» сама как-нибудь не объявится. Мысль об этом заставила меня фыркнуть прямо на ходу, вызвав недоумённый взгляд проходящего мимо торговца рыбой.

Я заскользил внутрь «Серебряной Нити» с ощущением, будто возвращаюсь в штаб перед самым началом диверсионной операции. Воздух был густой от запаха дорогой ткани, воска и аристократического высокомерия.

И тут же моё предположение подтвердилось. Судьба, ты сука. Спасибо. Или пожалуйста.

В центре зала, у стойки с образцами бархата, стояла она – золотоволосая гроза переулков, Элизабет фон Штернау. Но теперь её осанка и выражение лица радикально изменились. Горделивая спесь куда-то испарилась, сменившись почтительной, даже подобострастной скромностью. Она что-то говорила, обращаясь не ко мне, а к двум другим фигурам.

К Лане и Малине.

Я мгновенно шмыгнул за высокую стойку с кассовой книгой, используя её как укрытие. Отсюда было всё прекрасно видно и слышно.

– … просто проходила мимо и не могла не подойти выразить своё почтение, – голос Элизабет звучал сладковато, почти певуче, что резко контрастировало с её уличным шипением.

Лана, разглядывая рулон серебряной парчи, даже не повернула к ней голову полностью.

– Да, – холодно бросила она через плечо. – Благодарю. Слышала, Ваш дом ныне в расцвете.

– Все исключительно благодаря милости и покровительству дома Бладов, – почтительно склонила голову Элизабет, будто репетируя поклон перед троном.

Тут в разговор вступила Малина, не отрываясь от созерцания какого-то особенно мрачного оттенка чёрного бархата.

– Слышала, твой отец подал прошение о месте фаворитки для тебя. Графу Дарквуду.

Воздух в ателье, казалось, на миг застыл. На лице Элизабет промелькнула паника, быстро подавленная.

– Ах, да… – она замялась. – Слухи, конечно, ходят всякие. Особенно после того… недоразумения между Вашим великим домом и императорской семьёй. Хочу заверить, что наши скромные действия продиктованы исключительно желанием поддержать дом Бладов в этот… сложный час.

Лана медленно повернулась к ней. Брови поползли вверх.

– То есть, Вы полагаете, что я не займу место его жены? И Вам нужно срочно обеспечить ему «утешение»?

– Разумеется, нет! Вы… я… Вы не так поняли! – Элизабет всплеснула руками, её уверенность дала трещину.

– Хватит уже над ней издеваться, – фыркнула Малина, наконец оторвав взгляд от ткани. – Давай лучше выберем уже что-нибудь и поедем. Отец ждёт.

Лана изучающе посмотрела на побледневшую Элизабет, затем махнула рукой по направлению к двери.

– Хорошо. Свободна.

Элизабет поклонилась – низко, чётко, как солдат на параде – и быстро направилась к выходу. Её щёки горели от унижения. И вот, почти у самой двери, она, видимо от смущения или по привычке оглядеться, повернула голову.

Её взгляд скользнул по залу и… наткнулся на меня. На мою физиономию, торчащую из-за стойки.

Всё её лицо, от линии волос до кружевного воротничка, залила густая, густая краска. Но не смущения. Чистой, беспримесной, бьющей через край ярости. Глаза превратились в две узкие щели из серого льда.

Она развернулась на каблуках с такой силой, что чуть не вспорола паркет, и целеустремлённо направилась прямо ко мне. Её пальцы в перчатках впились в мой воротник, дёрнув меня на себя так, что наши носы чуть не столкнулись.

– Вы⁈ Что Вы тут забыли⁈ За мной увязались⁈ – она шипела, как разъярённая кошка, её дыхание пахло мятной конфетой и злобой. – Или у Вас такой фетиш, мерзкий червь? Выслеживать особ, что станут супругами наследного принца⁈

Я еле сдерживал давивший изнутри хохот. Глазами я отчаянно ловил спины Ланы и Малины, скрывавшиеся в глубине зала за стойкой с мужскими духами. Пронесло.

– Я… одежду смотрю, – выдавил я, чувствуя, как у меня дёргается щека.

– Какую ещё одежду⁈ – её шёпот был громче крика. – Вам тут нечего делать! Хотите, чтобы я лично доложила наследнице Бладов о Вашем назойливом, нищенском присутствии⁈

А вот это уже было слишком.

– А если я ей доложу, что Вы уже приписали себя в число его фавориток? – тихо спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Она фыркнула.

– Она Вам не поверит. Нищему оборванцу.

– Даже если и не поверит, – сказал я мягко, – то будет очень, очень раздражена. И тогда Вам, фрейлейн фон Штернау, точно не сдобровать. Вашему дому – тоже.

Что-то дрогнуло в её взгляде. Расчёт? Страх? Ярость боролась с инстинктом самосохранения. Инстинкт победил. Пальцы разжались, оттолкнув меня от себя, будто я был чем-то заразным.

– Живи, червь. Пока можешь.

Она уже делала резкий разворот, чтобы уйти, но я не удержался.

– А Вы тоже будете в Академии Маркатис? – спросил я с самой невинной, почти дружеской улыбкой.

Элизабет обернулась в последний раз. Вся её фигура выражала леденящее презрение. Она не сказала ни слова. Просто подняла руку и отчётливо, на глазах у замершего в ужасе приказчика, показала мне знакомый во всех мирах жест – поднятый средний палец.

– Лучше тебе на глаза не попадаться, – прошипела она, – когда я официально стану его фавориткой!

Дверь ателье захлопнулась с таким грохотом, что зазвенели хрустальные подвески люстры.

Я прислонился к стойке, закрыл лицо руками и просто задрожал. Беззвучный смех сотрясал всё тело, слеза проступила на глазу. Сука. Дайте мне ручку и бумагу. Я прямо сейчас, сию секунду, хочу написать её отцу, графу Штернау: «Ваше прошение рассмотрено. Одобряю. Жду вашу дочь в своей комнате. С наилучшими пожеланиями, Ваш будущий… ну, Вы поняли».

Я стоял, трясясь от беззвучных спазмов, перехватывая воздух, когда из-за стойки вышла Лана, держа в руках тот самый вишнёвый камзол.

– Сколько тебя можно ждать⁈ – она возмущённо упёрла руку в бок. – Иди уже мерять! Чего ты тут ржёшь, как конь?

Из-за неё появилась Малина. Она равнодушно осмотрела мою счастливую физиономию и произнесла мёртвым голосом:

– Потолстела наверное, вот ему и смешно.

Лана тут же метнула в сестру взгляд, способный испепелить бастион, но Малина лишь пожала плечами, будто констатировала погоду. Я, всё ещё давясь смехом, просто махнул рукой, не в силах выговорить ни слова, и поплёлся за Ланой в примерочную, чувствуя, что этот день уже можно считать эпически удавшимся.

Войдя в примерочную – маленькую, обитые тёмным бархатом комнатку с огромным трёхстворчатым зеркалом – я наконец перевёл дух. Лана повесила вишнёвый камзол на крючок и обернулась ко мне, всё ещё с лёгкой досадой в глазах.

Я решил сыграть в простодушие. Прикинувшись слегка заинтересованным, но не более того, я спросил, глядя на дверь, за которой скрылась Элизабет:

– А кто это был? Такая… яркая особа.

Лана замерла. Её пальцы, поправлявшие складки на камзоле, остановились. Она медленно подняла на меня взгляд. В её алых глазах вспыхнула мгновенная, холодная искорка.

– Понравилась? – спросила она ровным, слишком ровным голосом. В нём не было ни капли тепла.

Я сделал вид, что смутился, и пожал плечами, стараясь изобразить лёгкое недоумение.

– Нет. Просто показалась очень высокомерной. Сразу видно – из тех, кто любит задирать нос.

Напряжение в плечах Ланы слегка спало, но взгляд оставался острым.

– Это никто, – отрезала она, снова поворачиваясь к одежде. – Элизабет фон Штернау. Просто очередная швабра, которая возомнила себя особой из-за того, что её дом немного поднялся на волне после нашей… победы. – Она произнесла последнее слово с лёгким, едва уловимым сарказмом. – Надо будет поговорить с отцом. Насчёт их дома. Пусть знает своё место.

Она произнесла это задумчиво, будто составляла мысленный список дел: «Заказать новые платья, проверить отчёты управляющего, прижать род Штернау».

И тут раздался тяжёлый, глубокий вздох. Малина. Она стояла в дверном проёме, прислонившись к косяку, её руки были скрещены на груди. Она смотрела не на Лану, не на одежду. Её алые, слегка прищуренные глаза были прикованы… ко мне. А точнее, к моим губам. Её взгляд был интенсивным, изучающим.

Этот взгляд, такой пристальный и безмолвный, заставил меня замолчать. Лана, почувствовав паузу, обернулась и последовала за взглядом сестры. На её лице промелькнуло лёгкое раздражение.

– Малина. – позвала она отчётливо. – Ты нам не мешаешь.

Малина медленно перевела глаза на сестру. Ни тени смущения.

– Мешаю? Прости. Просто думала, – её голос был плоским. Она отвела взгляд, но я поймал последний, быстрый, скользящий взгляд, снова направленный в мою сторону, прежде чем она развернулась и вышла в торговый зал, оставив нас в тишине примерочной.

Лана хмыкнула, снова повернувшись ко мне, но в её взгляде теперь читалась не только ревность к незнакомке, но и лёгкая, привычная досада на странную сестру. Она потянулась за камзолом.

– Ладно, хватит о всяком сброде. Примеряй. И постарайся не выглядеть так, будто тебя ведут на плаху.

8 ноября. Вечер

Карета миновала последние городские постройки, и мы въехали в земли, безраздельно принадлежавшие дому Бладов. Это был уже не ландшафт, а демонстрация силы. Пространство было подчинено идеальному порядку: ровные, как по линейке, аллеи обглоданных морозом лип, бесконечные виноградники, уложенные на зиму аккуратными рядами, поля, подстриженные так, что ни один стебель не смел выбиться. Всё говорило о контроле. Абсолютном, железном, лишённом всякой природной случайности.

И в центре этого идеально вымеренного царства, на вершине пологого холма, стояло поместье. Оно не стремилось быть красивым или уютным. Оно было грозным. Мрачный, почти чёрный камень, башни с узкими, как бойницы, окнами, высокие стены, лишённые каких-либо украшений, кроме брутальных, кованных из того же чёрного металла гербов. Это была не усадьба, а цитадель.

Ворота открылись беззвучно, пропустив нас во внутренний двор, вымощенный тем же угрюмым камнем. Карета остановилась. И тут же, словно из тени самих стен, материализовались они.

Слуги в чёрных с алым подбоем ливреях замерли по стойке «смирно» вдоль пути к тяжелым дубовым дверям. Рядом с дверьми, неподвижный как изваяние, стоял дворецкий. А перед ними, на самой верхней ступеньке, стоял он.

Каин Блад.

Он был без плаща, в тёмном, строгом камзоле, облегающем его всё ещё мощную, подтянутую фигуру. Алые глаза, те же, что и у Ланы, но лишённые её огня, а наполненные холодной, оценивающей мудростью, медленно скользнули по карете, по выходящей Лане, по зевающей Малине… и остановились на мне.

Я вышел последним. Встречающий взгляд не был открыто враждебным. Это было хуже. Это была полная, тотальная неудовлетворённость. Как если бы на званый ужин вместо ожидаемого редкого вина принесли дешёвый, сомнительный сидр. В его глазах не было ненависти, было разочарование. И презрение.

Он не сказал ни слова приветствия. Лишь слегка кивнул в ответ на быстрый, взволнованный поцелуй Ланы в щеку. Малина прошла мимо него, как мимо ещё одной колонны. А когда я поднялся по ступеням, Каин просто развернулся и, не удостоив меня ни взгляда, ни жеста, пошёл внутрь. Дворецкий открыл дверь. Мы вошли.

Нас не повели в гостевые покои. Не предложили отдохнуть. Нас сразу, церемонной молчаливой процессией, провели в обеденный зал.

Это был зал для устрашения. Длинный, как туннель, дубовый стол, способный усадить полсотни человек, сейчас был накрыт лишь на четверых. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, откуда смотрели мрачные фрески с батальными сценами. Горели массивные серебряные канделябры, но их свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Пахло воском, старым деревом и влажным камнем.

Меня без слов посадили рядом с Ланой. Напротив устроилась Малина. Во главе стола, в массивном кресле, похожем на трон, восседал Каин.

Еду начали подавать немедленно. Блюда были роскошными, сложными, но на вкус – словно пеплом. Суп-пюре из чего-то диковинного, паштеты, запеченная дичь в соусе из трюфелей. Идиллия благородного семейного ужина, если бы не ледяная тишина, нарушаемая лишь звоном серебряных приборов.

И тогда Каин отложил нож и вилку. Звук был негромким, но в тишине зала он прозвучал как удар гонга.

Он не смотрел на еду. Его алые глаза, холодные и неумолимые, уставились на меня.

– Так значит, – его голос был низким, размеренным, без единой эмоциональной ноты, – ты всё же решил бросить мою драгоценную дочь. Перед всеми… открывшиеся перспективы.

– Па-а-па! – грозно, протяжно предупредила его Лана, но в её голосе слышались скорее нотки паники, чем истинной власти.

Каин проигнорировал её, как проигнорировал бы чириканье воробья за окном.

– Газеты, – продолжил он, – все до одной, пестрят, что наш… скромный гость отныне – наследный принц Империи. Неожиданный взлёт для юноши из дома, чьё влияние последние десятилетия стремилось к нулю.

– Я тут вообще-то… – пробубнил я себе под тарелку, но голос потерялся в гулкой тишине зала.

– Это всё её саботаж! – зашипела Лана, её пальцы вцепились в край стола. – Эта стерва Мария! Она всё подстроила, чтобы опозорить нас и привязать к себе!

– Мы за столом, мышонок, – сказал Каин, и в его обращении к дочери вдруг промелькнула странная, почти пугающая ласковость. Но тут же его взгляд, как копьё, вернулся ко мне, и ласковость испарилась без следа. – В твоём последнем… послании, – он сказал это слово с лёгким оттенком брезгливости, будто прикасаясь к чему-то неприятному, – было указано подготовить тысячу тяжёлых рыцарей к бою. Я это сделал.

Он сделал паузу, давя на меня тяжестью своего взгляда.

– Конечно, лично я не одобряю ни твой выбор, ни твои методы. Но, как ни странно… госпожа Евлена, похоже, прониклась к нему симпатией. Или, по крайней мере, сочла полезным. Это единственная причина, по которой он сейчас сидит за этим столом, а не кормит ворон где-нибудь в придорожной канаве.

– Я не принц, – попытался я вставить яснее, но Каин уже отвёл взгляд, как будто мои слова были пустым местом, а Лана целиком погрузилась в яростное ковыряние вилкой в мясе.

И тут я заметил Малину. Пока мы говорили, она не притронулась ни к одному блюду. Её тарелка была безупречно чиста. Она сидела, откинувшись на спинку стула, её бледные пальцы были сложены перед собой. Но её взгляд… её алые глаза были прикованы ко мне. Не к отцу, не к сестре, а ко мне. Она изучала моё лицо, мою реакцию на слова Каина, с холодным, безразличным любопытством энтомолога, наблюдающего за букашкой в банке. В её взгляде не было ни поддержки, ни осуждения. Только это странное, всепоглощающее внимание, от которого по спине пробежал ещё один, отдельный холодок – куда более неприятный, чем ледяная вежливость хозяина дома.

Остаток ужина прошёл в гробовом, звонком молчании, нарушаемом лишь стуком приборов. Лана сидела, напряжённая как струна, Каин – невозмутимый и холодный, как ледник. Я ковырялся в еде, чувствуя себя непрошеным призраком за столом живых. Малина не ела и не пила, её пристальный взгляд время от времени возвращался ко мне, будто она пыталась разгадать сложную головоломку.

Наконец, Каин отодвинул стул. Его движение было тихим.

– Лана. Мой кабинет. Сейчас.

Он не взглянул ни на меня, ни на Малину. Лана, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд, послушно встала и последовала за отцом, оставив нас двоих в огромной, пугающей столовой.

Тишина после их ухода стала ещё гуще, плотнее. Малина поднялась со своего места беззвучно, как тень.

– Пойдём, – сказала она плоским голосом и вышла, не оборачиваясь.

Я поплёлся за ней по бесконечным, слабо освещённым коридорам, пока она не распахнула дверь в небольшую гостевую комнату. Не будуар, не библиотеку, а именно что комнату для ожидания – с парой кресел, камином, в котором тлели угли, и маленьким столиком с единственной книгой в кожаном переплёте. Всё здесь было функционально, лишено украшений и дышало временным пристанищем.

Малина устроилась в кресло напротив, уставившись на меня тем же неотрывным, аналитическим взглядом. Минуту, другую. Становилось не по себе.

– Что такое? – не выдержал я наконец.

– Ничего, – ответила она, даже не моргнув.

Чтобы разрядить атмосферу или просто отвести глаза, я потянулся к книге на столике. Старинный фолиант, потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Я открыл его наугад, чтобы сделать вид, что читаю.

– Ты знаешь язык эндэров? – её голос прозвучал тихо, но в нём впервые за вечер пробилась живая нота – чистое изумление.

– Чего? – я оторвался от страницы и посмотрел на текст внимательнее. Да, буквы были странными, угловатыми, ничего общего с обычным языком Империи. Но… я понимал их. Слова сами складывались в смыслы в голове, будто я всегда знал этот язык. Лёгкое головокружение охватило меня. Очередной сюрприз моей «одарённости»?

– Видимо, коли читаю, – пожал я плечами, стараясь говорить небрежно.

Малина медленно поднялась с кресла. Её лицо стало серьёзным, почти суровым.

– Языком эндэров владеют только старейшие члены дома Бладов. Даже Лана его не знает. Отец учил только меня. Так что не неси чепухи.

Этот вызов нельзя было оставить без ответа. Я прокашлялся, чтобы выиграть секунду, и начал читать вслух, переводя на лету, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– «Вопреки всем заветам предков, дабы смирить гневом своим жалких, маловерных людей, мы возглавили двенадцать Чёрных Взводов архетипической ярости…»

– Закрой! – её шёпот был резким, как удар бича. Она стремительно подскочила ко мне и вырвала книгу у меня из рук, прижав её к своей плоской груди. Её глаза, обычно такие равнодушные, горели. – Тебе нельзя этого читать! Откуда ты знаешь этот язык⁈ Говори!

Я откинулся в кресле, глядя на неё сверху вниз. Она стояла так близко, что чувствовалось лёгкое тепло от её тела. Меня вдруг посетила абсурдная мысль: если бы так же близко стояла Лана, её грудь, полная и упругая, наверняка касалась бы моего подбородка. А вот у Малины… ну, чтобы коснуться, пришлось бы сильно постараться.

– Ты смотришь на мою грудь⁈ – её возмущение было мгновенным и искренним. Щёки покрыл нездоровый, гневный румянец.

Я не смог удержаться. Ухмылка сама поползла на лицо.

– Что? Грудь? Ты её, видимо, обронила где-то по дороге.

Она замерла. Покраснела ещё больше, до самых мочек ушей. Рука её дёрнулась, будто для пощёчины, но опустилась, сжавшись в кулак.

– Как такого… полюбила моя сестра… – прошипела она, и в её голосе прозвучала настоящая, горькая боль.

Мне тут же стало стыдно. Глупо, жестоко и не к месту.

– Извини, – сказал я мягко и, прежде чем она успела уйти, схватил её за руку. – Это была глупая, тупая шутка. Прости.

– Я обычно за такие слова кожу с живого снимаю, – пробормотала она, но не вырвала руку.

Вместо ответа я, действуя на каком-то дурацком импульсе, потянул её за собой и усадил к себе на колени, как маленького ребёнка. Она была удивительно лёгкой.

– А почему нельзя было читать? – спросил я, глядя поверх её головы, стараясь, чтобы вопрос прозвучал нейтрально.

Она не сопротивлялась, застыв в неловкой позе.

– Ты что творишь? – её голос дрогнул.

– Ты мне как сестра, – сказал я, пытаясь оправдать этот странный, интимный жест. – Так что нет в этом ничего…

– Как сестра? – она повторила тихо, и в её голосе прозвучала такая внезапная, глубокая грусть, что у меня ёкнуло сердце. Она резко отвернулась.

Положение стало невыносимо неловким. Я отпустил её.

– Не нравится, «братик»? – пытаясь сгладить, спросил я уже её отступающую спину.

Она обернулась у самого выхода. Её лицо было каменным, алые глаза метали молнии.

– Ты мне не брат, – отрезала она грубо, почти зло. Затем она вернулась, швырнула книгу мне на колени, ударив довольно чувствительно, и молча, не оглядываясь, вышла из гостиной, хлопнув дверью.

– Ну… ладно, – вздохнул я, оставшись в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей.

Любопытство пересилило. Я открыл книгу на случайной странице. Глаза сами находили знакомые, чёрные, угловатые строки. И я начал читать, сначала про себя, а потом и шепотом, потому что слова требовали выхода:

«…Евлена и Амика – две сестры дома Бладов, наши цветы на чёрных лозах, что понесут души неверных в мрачное царство Эрика. Ибо эго его ведёт их под светом розовых лучей. Матроны дома нашего не страшатся войти в объятия Хаоса. Ибо Блады, Дарквуды и Гинейлы – три столпа, что сплетают Треугольник Ужаса. Да наступит Ночь. А рыцари наши поднимут штандарты и направятся в лоно Эклипсов, дабы вырвать сердце тьмы и взрастить его в садах из костей…»

Я захлопнул книгу так, что эхо разнеслось по комнате. Сидел, не двигаясь, чувствуя, как холодный пот выступил у меня на спине, а пальцы похолодели.

«Что я, мать твою, только что прочитал?» – пронеслось в голове, заглушая всё остальное. Это было историческим описанием событий, о которых в академии явно не рассказывали. И моя фамилия была вписана в него кровью и тьмой.

Евлена… она… Не просто сумасшедшая старшая бабка Ланы, запертая в подвале. Не просто «госпожа». Она часть чего-то большего. Часть этого… Треугольника Ужаса. И моя фамилия, Дарквуд, вписана туда же. Кем? Когда? Зачем? Это не совпадение. Ничего в этой чёртовой жизни не бывает совпадением. Надо поговорить. Сейчас. Пока это не проглотило меня с потрохами.

Я резко встал, сжимая книгу в руках так, что корешок затрещал. Беззвучно выскользнул из гостиной. Коридоры поместья были пустынны и темны, лишь редкие факелы бросали пляшущие тени на каменные стены. Я не думал о том, куда иду. Ноги сами понесли меня туда, где в прошлый раз был тот склеп, та комната, где она обитала. Вниз, в подземелье.

Сердце колотилось где-то в горле, но уже не от страха, а от лихорадочного, яростного любопытства. Я спустился по узкой винтовой лестнице, прошёл по сырому, холодному коридору и упёрся в знакомую массивную дверь.