Текст книги "Курс 1. Ноябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

23 ноября 13:00

Время в роскошной клетке текло густо и тягуче, как остывающий мёд. Я стоял у окна, опираясь ладонями о холодный мраморный подоконник, и смотрел, как внизу, в императорском саду, методично, как муравьи, трудились рабочие. Они вывозили телеги с чёрным, обезвоженным хламом – останками корней, – и засыпали воронки свежей землёй. Жизнь возвращалась в свои русла, зализывала раны. А я оставался здесь, в этом идеальном, душном аквариуме, где даже воздух казался профильтрованным через политическую целесообразность.

Тихий стук в дверь вырвал меня из созерцания. Не грубый, но и не робкий – точный, отлаженный.

– Войдите.

Дверь открылась беззвучно, и в неё скользнула Оливия. Она несла поднос. Запах добрался до меня первым – густой, наваристый бульон, тёплый хлеб. Простая, почти солдатская еда после вчерашнего пиршества ужаса. Идеально.

– Господин, – она поставила поднос на низкий столик у камина, где уже давно плясали ненужные, декоративные огни. Её движения были привычно чёткими, но в уголках глаз залегла глубокая усталость, та же, что и у всех выживших.

Я отлип от окна и медленно подошёл, опускаясь в кресло.

– Что слышно? – спросил я, отламывая кусок хлеба. Он был ещё тёплым, и это маленькое утешение странным образом ранило.

Оливия, поправляя уже безупречную скатерть, на секунду замерла. Её взгляд скользнул к двери, потом вернулся ко мне.

– Город приходит в себя, – начала она тихо, почти шёпотом, хотя кроме нас в комнате никого не было. – Работы много. Погибших… погибших много. Но баррикады устояли. Благодаря вмешательству флотилии герцога Блада удалось отбить основные атаки и локализовать угрозу с воздуха до того, как…

Она запнулась, подбирая слова.

– Продолжай. – настаивал я, макая хлеб в бульон. Вкус был насыщенным, реальным, и это помогало держаться.

– Пока что ведутся следственные действия, – ещё больше понизила голос Оливия. – Есть… подозрения. Что один из членов Тайного Совета аристократов мог быть под влиянием или даже содействовал культистам. Возможно, невольно, через родственные связи или долги. Расследование идёт строго конфиденциально.

Я кивнул, прожевывая. Всё как обычно. Нашли мелкую сошку. Крайнего. Архитекторы, как всегда, в тени.

– А насчёт меня?

Оливия глубоко вздохнула. Это был не просто вдох, а целое признание в беспомощности. Звук, в котором слышалось напряжение всех прошедших часов, проведённых между кабинетами сильных мира сего и этой комнатой.

– Насчёт этого… мне ничего не известно, господин. Решение будет принимать лично император и Тайный Совет. Меня не ставят в известность.

– Понятно, – сказал я, и мои собственные слова прозвучали удивительно спокойно. – Спасибо за заботу, Оливия.

Она попыталась улыбнуться, но получилось лишь лёгкое, усталое движение губ.

– Пожалуйста, господин. Что-нибудь ещё хотите?

Я отставил тарелку, чувствуя, как сытость наваливается тяжёлым, но пустым грузом.

– Только узнать о своей дальнейшей судьбе. Но, кажется, здесь даже ты бессильна. – Я посмотрел на неё. – Ты же знаешь, Оливия, что моя сила… она из той же оперы, что и этот культ? Древняя, хтоническая. Что я, по сути, мог бы быть их иконой.

Она не отводила глаз. Не моргнула.

– Да, знаю.

– И не боишься меня?

– Нет, – её ответ прозвучал мгновенно, твёрдо и как-то по-домашнему просто. – Не боюсь.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

– Скоро начнутся слухи, – нарушил её я. – Что столицу атаковали из-за меня. Что я – магнит для подобной скверны. Или того хуже – её источник. Я сейчас… в очень невыгодном положении. Меня либо запрут в башне поглубже, либо отдадут Бладам в качестве компенсации за «спасение».

– Я понимаю, – тихо сказала Оливия. Её пальцы слегка потеребили край фартука. – Вам стоило бы держаться императорской семьи сейчас. Искать их защиты. Но Вы… почему-то избегаете их. Дистанцируетесь.

Я ничего не ответил. Просто взял ложку и снова принялся есть, уставившись в золотистую гладь бульона, как будто в ней были все ответы. Жевать стало тяжело. Горло сжалось.

Тогда она сделала шаг вперёд. Затем ещё один. Её рука исчезла в складках платья и появилась снова, сжатая в кулак. Она разжала пальцы. На её ладони лежала брошь.

Маленькая, старая, явно прошедшая через многое. Серебро, почти почерневшее от времени. Форма – орёл с распростёртыми крыльями, но один конец крыла был погнут, а клюв основательно потёсан, будто им пытались что-то отковыривать или защищаться.

– Что это? – спросил я.

– Два поколения назад мой дом был в числе аристократических, – сказала она ровно, но в её голосе зазвучала сталь, которую я раньше не слышал. – Не Совет, нет. Но графы. Потом был скандал. Обвинения в ереси. Имущество конфисковано, титулы аннулированы. От всего рода осталось лишь это. И я.

Я осторожно взял брошь. Металл был холодным, неровности задевали кожу пальцев. Следы былого достоинства и падения.

– Понятно, – пробормотал я и протянул её обратно. – Забери себе.

Она удивлённо моргнула.

– Зачем? Мне она ни к чему. У меня нет ни салонов, ни бальных платьев. Считайте это… моим подарком Вам. За Вашу доброту. И заботу.

Она не брала.

– Скорее это ты заботишься обо мне, Оливия, – сказал я, и голос мой сорвался. – Я тут беспомощный призрак в позолоченных стенах. Ты – единственное живое и честное, что в них осталось.

В этот момент в дверь резко постучали – не её тихий стук, а нарочито официальный, троекратный удар – и сразу же, не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась. В проёме возникла фигура камердинера Лютиена, бесстрастная, как всегда.

– Ох, – произнёс он, его взгляд скользнул по подносу и по нам. – Вы принимаете пищу. Прошу извинить за вторжение.

Оливия резко развернулась к нему. Вся её тихая мягкость испарилась, осанка выпрямилась, а в голосе зазвенел холодный, отточенный металл аристократки, которую я видел впервые.

– Врываться без разрешения в личные покои – верх грубости и непрофессионализма, – отрезала она. Каждое слово было как пощёчина. – Попробуйте ещё раз, и я лично доложу об этом господину обер-гофмейстеру о Вашей вопиющей несоблюдении этикета.

Лютиен, обычно абсолютно невозмутимый, смутился. Его брови почти незаметно поползли вверх. Он отступил на шаг, вышел и прикрыл дверь.

Мы с Оливией переглянулись. В её глазах мелькнуло что-то вроде озорного, мстительного огонька. Потом снаружи раздался новый, на этот раз выдержанный стук.

– Войдите, – сказал я.

Лютиен вошел снова. Его лицо было снова каменной маской, но в уголках губ затаилось напряжение.

– Наследный принц Роберт Арканакс, – начал он, отчеканивая каждый слог. – Прошу вновь извинить за моё… грубое поведение и за прерывание трапезы. Но Его Величество Император выразил желание видеть Вас. Немедленно. В Тронном зале.

Я глубоко вздохнул. Воздух в комнате, казалось, сгустился, наполнившись невысказанным. Это был не просто вздох усталости, а выдох человека, который понимает, что его ведут на суд, пусть и под названием «аудиенция». Я отодвинул стул и поднялся.

– Тогда отведи меня к нему, – сказал я, обращаясь к камердинеру. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.

– Вот так⁈ – ахнула Оливия, и в её восклицании смешались ужас и возмущение. Она метнулась между мной и Лютиеном, словно испуганная птица, защищающая гнездо. – В чём Вы сейчас? В помятых брюках и простой рубашке, пахнущие дымом и подземельем? Волосы – будто в Вас поселился еж! Не пойдёт! Господин Лютиен, будьте так добры, подождите за дверью. Наследному принцу требуется несколько минут, чтобы привести себя в порядок, достойный приёма у Его Величества.

Лютиен, поймав мой невысказанный, но явный кивок, молча склонил голову и вышел, снова оставив нас одних.

И тут Оливия преобразилась. Из тихой, усталой горничной она в мгновение ока превратилась в генерала, готовящего войско к параду. Её глаза забегали по комнате, оценивая, вычисляя.

– Нет, не это, – проронила она, отбрасывая в сторону предложенный мной тёмно-синий камзол. – Слишком буднично. И уж точно не это, – это про строгий, почти траурный чёрный бархатный сюртук с серебряным шитьём на манжетах и воротнике, который она извлекла из гардероба. – Идеально. Тёмный цвет добавит Вам солидности, серебро – намёк на Вашу связь с магией, но без вычурности. Снимите рубашку, быстро!

Я, ошеломлённый её напором, позволил ей командовать. Она помогла мне надеть свежую, белоснежную рубашку из тончайшего полотна, ловко застёгивая пуговицы. Потом накинула сюртук, поправила плечи, чтобы он сидел безупречно. Её пальцы, быстрые и точные, поворачивали моё лицо к свету.

– Волосы… о, боги, – она схватила щётку с туалетного столика. – Сидите смирно.

Я сидел, а она, стоя сзади, с ловкостью виртуоза принялась укрощать мою непокорную шевелюру. Щетка гуляла по голове, собирая пряди в подобие порядка. Она не делала сложную причёску – времени не было – но добилась того, что волосы лежали чисто и собранно, открывая лицо. От её прикосновений, сосредоточенных и уверенных, странным образом уходила часть внутренней дрожи.

– Стоило ли так заморачиваться? – спросил я, глядя на наше отражение в большом зеркале. Чужой, строгий, немного отстранённый аристократ смотрел на меня в ответ.

– Разумеется! – она отшатнулась, чтобы оценить результат, и снова ахнула, но теперь от удовлетворения. – Внешность – это доспехи. Она добавляет уверенности Вам самому. А ещё она поднимает Вас в глазах других людей. Они видят не измученного пленника, а наследного принца, который даже после кошмара держит себя в руках. Это важно. Каждая мелочь.

Я смотрел на её отражение – на её серьёзное, озабоченное лицо, на тёмные круги под глазами, которые не скрывала никакая учтивость. И вдруг что-то в груди сжалось – не болью, а теплом. Бездумным порывом.

Я развернулся, встал и… притянул её к себе. Обнял. Не как господин служанку, а как уставший человек – того, кто, кажется, остался на его стороне просто потому, что так должно быть.

– Спасибо, – сказал я просто, чувствуя, как она на мгновение замерла, а затем осторожно, почти невесомо похлопал по спине.

Потом я отпустил её, сделал шаг назад. На её щеках играл лёгкий румянец, но взгляд был твёрдым.

– Удачи, господин, – прошептала она.

Я кивнул, больше не доверяя голосу, и вышел из комнаты, где Лютиен ждал, вытянувшись в безупречной стойке. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком.

Оливия осталась одна в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Она стояла несколько секунд, глядя на закрытую дверь, словно ожидая, что он вернётся. Потом её плечи, только что прямые и уверенные, слегка ссутулились. Она медленно подошла к подносу с недоеденным обедом, поправила ложку, уже лежавшую идеально ровно. И тогда, в полной тишине роскошной клетки, по её лицу скатилась первая слеза. Потом вторая. Она не рыдала, просто слёзы текли молча, смывая с её щёк тень усталой решимости.

Она подошла к большому зеркалу в резной раме, перед которым только что стояли они оба. В отражении смотрела на неё девушка в простом платье служанки, с красноватыми глазами и бледным лицом. Оливия резко, почти грубо, смахнула ладонью влагу со щёк, сделала глубокий, выравнивающий вдох.

– Всё будет хорошо, господин, – тихо, но очень чётко сказала она своему отражению, а через него – ему, ушедшему в лабиринты власти и интриг. – Не сомневайтесь.

И, будто дав сама себе эту команду, она выпрямилась, подняла подбородок. В её глазах снова появился тот самый стальной отсвет, который видел камердинер. Она была не просто служанкой. Она была последней наследницей угасшего дома. И у неё был свой долг. И свой принц, которого нужно было защищать, даже когда его заперли в золотой клетке. Даже если для этого придётся вспомнить всё, чему её учили, прежде чем мир рухнул.

23 ноября. 13:30

Сон стоял за плечами тяжёлым, ватным облаком, давил на веки свинцовыми гирями. Тело вымотано до предела, каждый мускул ныл и просил покоя. Но внутри, в самой глубине, бушевала встревоженная, колючая ярость, подпитываемая адреналином, который так и не успел утихнуть с момента спуска в подземелье. Сон отступал, гонимый этим внутренним пожаром, оставалась лишь холодная, болезненная ясность.

Мы шли с Лютиеном по бесконечным, пустынным коридорам дворца. Гул наших шагов по полированному мрамору отдавался эхом под высокими сводами, расписанными фресками славных побед. После хаоса и копоти последних часов эта торжественная, вымершая тишина давила ещё сильнее. Камердинер шёл бесшумно, чуть впереди и сбоку, его спина – воплощение безупречной выправки.

Наконец, коридор упёрся в грандиозные, двойные врата из черного дерева, инкрустированные серебром и золотом. По обе стороны, неподвижные, как изваяния, стояли двое стражей в полных доспехах. Не обычная гвардия – это были Паладины Солнечного Крыла, личная охрана императора. Их латы, отполированные до зеркального блеска, отсвечивали холодным светом магических камней, вмурованных в нагрудники. За закрытыми шлемами не было видно лиц, только ровная, безжизненная щель забрала. Они не пошевельнулись, когда мы приблизились, но ощущение их внимания было физическим, как прикосновение лезвия к горлу.

Лютиен остановился, сделал едва заметный кивок. Беззвучно, в идеальной синхронности, стражи развернулись и уперлись руками в массивные створки. Раздался низкий, тяжкий скрежет, и врата начали медленно расходиться, открывая щель, полную тающего золотого света.

– Его Величество ждёт вас, – тихо произнёс Лютиен, сделав шаг в сторону, указывая, что дальше – моя дорога в одиночку.

Я вдохнул полной грудью, стараясь втянуть в себя не только воздух, но и остатки спокойствия, и переступил порог.

Врата закрылись за мной с глухим, окончательным стуком, отрезав путь назад.

Тронный зал был не просто большим. Он был вселенской пустотой, облицованной мрамором и величием. Казалось, под его сводами, расписанными изображением звёздной карты Империи, мог бы парить дракон. Колонны толщиной с башню уходили ввысь, теряясь в полумраке, где мерцали призрачные огни магических светильников. Длинная-длинная аллея из тёмно-синего, как ночное небо, мрамора вела от входа к возвышению в дальнем конце зала.

И на этом возвышении, под огромным, мерцающим витражом с изображением имперского орла, пронзающего солнце, стоял трон. Не пышное кресло, а массивное, аскетичное сооружение из тёмного металла и чёрного базальта. И на нём сидел один-единственный человек. Император.

Он не был облачён в парадные регалии. На нём был простой, но безукоризненно сшитый мундир тёмно-серого цвета, без излишних украшений, лишь с нашивками высшего командования. Его осанка была прямой, но не напряжённой, а какой-то… уставшей. Усталой, как и весь город за стенами. Он сидел, опираясь локтем о подлокотник трона, подпирая пальцами висок, и смотрел на моё приближение. Его лицо, обычно являвшее собой образец непроницаемого спокойствия, казалось, постарело на несколько лет за одну ночь. Глубокие тени легли под глазами, морщины у губ прорезались резче.

Зал был абсолютно пуст. Ни советников, ни придворных, ни даже слуг. Только он, я и гулкая, давящая тишина, нарушаемая лишь моими шагами, которые гулко отдавались под сводами.

Я прошёл половину пути, затем остановился на почтительном расстоянии от трона, склонив голову в формальном, но не раболепном поклоне.

Император не двигался. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользил по мне – от прибранных Оливией волос до чёрного бархатного сюртука, до ботинок, на которых ещё не успели стереться следы подземной пыли.

– Подойди ближе, Роберт, – наконец прозвучал его голос. Он был негромким, слегка хрипловатым от усталости или от долгого молчания, но он заполнил собой всё пространство зала. – Нам нужно поговорить. Без церемоний.

Я сделал несколько шагов вперёд, звук собственных шагов по холодному мрамору казался невыносимо громким в этой тишине. Остановился на расстоянии, с которого уже можно было разглядеть тонкую сетку морщин у глаз императора и усталое напряжение в уголках его рта.

– Вы желали меня видеть? – произнес я, понимая всю риторичность вопроса.

– Да, – император медленно опустил руку со лба и сложил пальцы перед собой. – Вижу, ты цел. Ночь выдалась тяжёлой.

– Да, – кивнул я коротко, чувствуя, как под его взглядом снова оживают в памяти вспышки алой магии и треск ломающихся корней.

– Ты заставил многих людей понервничать, – продолжил он, и в его ровном голосе прозвучала не упрёк, а констатация. – Твои поступки были необдуманными. Опасными. Ты исчез из-под охраны, проник в самое сердце угрозы с… – он сделал едва заметную паузу, – с герцогиней Блад. Без плана, без санкции.

– Но они принесли результат, – возразил я, и мой собственный голос прозвучал чуть резче, чем я планировал. – Угроза нейтрализована в зародыше. Я не знаю, какой был бы «обдуманный» план, но тот, что был, сработал.

– Да, – император с неохотой согласился. – С герцогиней Ланой Блад вы остановили основную угрозу в её эпицентре. Это… признаётся. Но… – он откинулся на спинку трона, и тень от высокого витража легла на его лицо, скрывая глаза. – Архиепископ не пал. Сердце – да. Но не он.

Я замер, переваривая эту информацию.

– Корни? Так это и был архиепископ?

– Да. Бальтазар. – император произнёс это имя с плоским, усталым отзвуком, словно перебирая старые, неприятные воспоминания. – Когда-то, очень давно, он был человеком. Блестящим теологом и магом. Но его жажда познания привела его к древним текстам, к темным культам, что существовали до Империи. Эксперименты с формами жизни, с симбиозом магии и плоти… Они привели его к той форме, следы которой ты видел. Я не уверен даже, что он физически, полностью присутствовал в столице. Возможно, лишь его воля, его сознание, проецировались через эту… биомассу. Иначе, – он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде мелькнуло что-то леденящее, – всё могло закончиться куда плачевнее.

В зале снова повисла тишина. Где-то высоко под сводами пролетела одинокая искра магического света, померцала и погасла.

– А какова их истинная цель? – спросил я наконец, чувствуя, как холодный мрамор пола проникает сквозь подошвы ботинок. – Посеять смуту? Ослабить трон? Или… что-то другое?

Император нахмурился. Это было не просто движение бровей – всё его лицо, казалось, на мгновение стало тяжелее, старее, застыв в выражении глубокой, неразрешённой озабоченности. Его пальцы сцепились чуть крепче.

– Их цели уходят корнями глубже, чем политика, – произнес он, и его взгляд оторвался от меня, устремившись куда-то в пространство за моей спиной, будто он видел там не пустоту зала, а цепь событий, тянущуюся из далёкого прошлого. – Но это тема для другого раза.

Он медленно перевёл дыхание, и его внимание, холодное и сфокусированное, снова вернулось ко мне, пригвоздив к месту.

– Я позвал тебя сюда по иной причине, Роберт.

Я почувствовал, как мышцы спины и плеч непроизвольно напряглись, будто готовясь к удару. Холодок пробежал по позвоночнику.

– До меня дошли слухи, – продолжил император, его голос приобрёл оттенок сухой, почти академической констатации, – что ты недоволен своим положением. А также противишься всему, что связано с императорской семьёй. Если это правда… могу ли я узнать причину?

Под плотной тканью сюртука я почувствовал, как по спине прокатилась предательская струйка пота. Воздух в зале казался внезапно спёртым.

– Это правда, – выдохнул я, и слова показались грубыми на фоне придворной тишины. Горло пересохло, я сглотнул. – Я… ценю помощь и заботу империи. И верен короне. Но мне претит… момент принуждения. Когда меня заставляют делать вещи, которые, возможно, и были бы мне приятны в иной ситуации. Но под приказом, под давлением… всё моё нутро бунтует. Я не могу так.

Император не перебивал. Он сидел неподвижно, его взгляд, тяжёлый и всевидящий, был прикован ко мне, будто считывая каждое движение лицевых мышц, каждый скрытый тремор в пальцах.

– Тебе не нравится моя дочь? – спросил он прямо.

– Нравится! – ответил я слишком быстро, поймав себя на этом. – Мне не нравится отношение ко мне. Я не вещь, которую можно передать из рук в руки для скрепления союза.

– Я величественен, Роберт? – неожиданно спросил император.

– Да, – ответил я, не понимая, к чему он ведёт.

– Да, – с той же тяжёлой интонацией повторил он. – Выражаясь твоими словами… «вещь». Я являюсь вещью. И рабом. Для всех жителей империи. С юности я следовал своей судьбе. Отказывался от личных желаний. Даже если мне, – в его голосе впервые прозвучал призрак чего-то похожего на горькую иронию, – страстно хотелось гонять это самое «Горячее Яйцо» и драться на дуэлях за первую красавицу курса, а не изучать протоколы и налоговые сводки.

– Я понимаю, но я… я не повязан родством с императорским домом. У меня не было времени принять это как свою судьбу.

– Ты же не глуп. Понимаешь, почему я согласился отдать свою любимую и единственную дочь именно тебе? Не какому-нибудь принцу из соседней державы, не влиятельному герцогу?

Я замер, ощущая, как холодок от мрамора пола окончательно проникает внутрь.

– Понимаю.

– Твоя сила, Роберт, – император вздохнул, и это был звук не просто усталости, а глубинной, государственной озабоченности, – нужна Империи. Ты даже представить не можешь, насколько. Мир хрупок. Старые враги не дремлют, новые угрозы растут как грибы после дождя. Если твой дар, твоя связь с Эгом попадёт в лапы другой державы или, что хуже, под дурное влияние внутри наших же границ… последствия будут необратимы. – Он помолчал, его взгляд стал острее. – Лана Блад. Я слышал, вы были близки. Но её взгляд и речи о тебе сегодня… были холодны. Ледяны.

– Поругались, – выпалил я, не в силах и не желая пускаться в объяснения той кровавой бани в подземелье и того рокового слова «бывшая».

– Вот как, – император откинулся на спинку трона, и тень снова скрыла половину его лица. – Хорошо. Я не буду тебя торопить с венчанием. У меня, как у императора, есть право отсрочить и даже перенести церемонию. Использую его. Ты нуждаешься не в давлении, а… в передышке. Отдохни. Погрузись в учёбу. Забудь на время о политике, о культе, об обязательствах. Поживи жизнью обычного студента-аристократа. А потом… потом мы вернёмся к этому разговору.

Облегчение, сладкое и головокружительное, смешалось с подозрением. Слишком легко.

– Спасибо, Ваше Величество.

– Да, – он кивнул, и в его тоне снова мелькнула та же горькая нота. – Я великодушен. Слишком. Учитывая, что я уже обязан был силой женить тебя на моей дочери после того, как вы…

Проклятие! – Мысль ударила резко. – Он знает. Знает, что я был с Марией. Что между нами было. – Ледяная волна прокатилась по всему телу. Он знал с самого начала и ничего не сказал. Играл в эту игру, наблюдая.

– … после того, как вы так стремительно сблизились, – закончил император, и в его глазах я прочитал не гнев, а нечто более сложное: усталую покорность судьбе и тонкий, хищный расчёт. Он дал мне понять, что в курсе всего. И что его «великодушие» – тоже часть расчёта. – Да будет так. Ступай. Отныне тебе разрешено свободно передвигаться в пределах дворца и, позже, города. Как только Академия Маркатис будет восстановлена, ты вернёшься к занятиям.

– А что насчёт культа? Архиепископ? Как прошла оборона на других участках? – попытался я вернуть разговор в практическое русло, цепляясь за факты.

– Отдыхай, Роберт, – сухо, почти отрезал император и сделал отстранённый взмах рукой – жест, полный окончательности, приказ покинуть присутствие. – Всему своё время.

Я замер на секунду, затем склонился в безупречном, глубоком поклоне – не из благодарности, а из формальной необходимости. Потом развернулся и пошёл прочь по длинной аллее мрамора, чувствуя, как его взгляд тяжёлым грузом лежит на моей спине до самых дверей. Облегчение от отсрочки боролось с леденящим осознанием: я никогда не был и не буду здесь свободным. Меня лишь перевели из одной клетки, явной, в другую, невидимую, но от того не менее прочную. А над всем этим нависала теперь новая тень – тень его всеведения. Он знал. И это знание было острее любого меча.