Текст книги "Курс 1. Ноябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

21 ноября. 07:30

Я проснулся от мягкого, золотистого света, пробивавшегося сквозь плотные шторы. Сознание вернулось не сразу, вместе с ним пришло приятное, ленивое тепло во всём теле и лёгкая, приятная усталость в мышцах. Повернув голову, я увидел Марию. Она спала рядом, развернувшись ко мне, её дыхание было ровным и глубоким. Одеяло сползло до её талии, обнажив гладкую, бледную кожу плеч, изгиб ключицы и начало упругой груди. Она лежала совершенно голенькая, без всякого стыда или напряжения, отдавшись глубокому сну после вчерашних волнений.

Я не стал шевелиться, боясь её разбудить. Вместо этого я просто лежал и смотрел. С лёгкой, глупой улыбкой на лице я приподнял край одеяла чуть выше, чтобы лучше видеть её. В холодном утреннем свете она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой, но я-то знал, какое живое, тёплое и отзывчивое тело скрывается под этой безупречной поверхностью. Я лежал довольный, почти гордый, и этот миг простого, тихого созерцания казался драгоценным и украденным у всей этой дворцовой суеты.

Мария пошевелилась, её дыхание сбилось. Длинные ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, проснувшись, – это моё лицо, смотрящее на неё, и приподнятое одеяло в моей руке. Её сонный взгляд метнулся от моих глаз к её собственному обнажённому телу, и сознание в одно мгновение прочистилось.

Она вскрикнула – негромко, но отчаянно – и с силой рванула одеяло на себя, закутавшись с головой, как в кокон.

– Как ты… как ты смеешь? Совсем уже? – её голос, приглушённый тканью, звучал возмущённо и сонно одновременно.

Я не мог сдержать усмешку.

– А что такого? – спросил я, делая вид, что не понимаю.

– Что такого⁈ – она высунула из-под одеяла только взъерошенную голову, чтобы вновь возмутиться, но тут же замолчала. Я видел, как по её лицу проходит волна осознания. Её глаза, широко раскрытые от негодования, вдруг смягчились, затем забегали, снова и снова переигрывая в памяти отрывки прошлой ночи. Вспыхнула яркая краска, залившая щёки, уши, даже шею. Она снова нырнула под одеяло, но теперь уже от стыда.

Я не выдержал и, преодолевая её слабое сопротивление, обнял этот тёплый, одеяльный свёрток, притянув к себе.

– Ты чего? – тихо спросил я, уже без усмешки.

Она замерла, затем из глубины кокона донесся глухой звук. Одеяло сползло, и она, всё ещё пунцовая, уткнулась горячим лицом в мою голую грудь, прячась от мира и от собственного смущения.

– Ничего, – пробубнила она уже совсем тихо, почти неразборчиво.

Я просто улыбался, гладя её по спутанным утренним волосам, наслаждаясь этой простой, неловкой близостью. Эту идиллию нарушил тихий, но чёткий стук в дверь, а затем её скрип. В комнату, опустив глаза, вошли Оливия и личная служанка Марии – та самая строгая девушка.

– Просим извинить, что вторгаемся, – начала служанка Марии, глядя куда-то в район наших ног. – Но… у принцессы есть дела. Утренний совет с её величеством императрицей.

Мария вздохнула, полный усталой покорности судьбе. Она резко села, собираясь встать, но движение одеяла снова открыло её плечо и часть груди. С криком «ой!» она снова нырнула под одеяло, как испуганная черепаха.

– Где моё бельё? – отчаянно прошептала она мне прямо в ухо, роясь рукой под подушкой и под одеялом.

Я пожал плечами и начал невинно поднимать взгляд к потолку. Мария, не найдя ничего под рукой, тоже подняла глаза. Служанки, почуяв неладное и следуя нашему взгляду, тоже осторожно подняли глаза.

На массивной хрустальной люстре в центре комнаты, на одной из изящных подвесок, раскачивался, словно странное праздничное украшение, чёрный кружевной лифчик Марии.

Наступила мёртвая тишина. Мария застыла, её лицо выражало такую гамму чувств – от шока и непонимания до жгучего стыда и ярости, – что я едва не рассмеялся.

– Ты что вытворял ночью⁈ – прошипела она, обернувшись ко мне, её глаза метали молнии.

Я только усмехнулся, поймав её взгляд.

– А то ты, блин, не знаешь, – парировал я тихо, но достаточно чётко.

Служанки стояли, устремив взоры в потолок. Их лица были каменными масками профессионального нейтралитета, но я видел, как дёргается уголок губы у Оливии, а у служанки Марии слегка задрожали ноздри от сверхусилий, чтобы не выдать ни единой эмоции. Кажется, утренняя служба при дворе сегодня обещала быть для них особенно тяжёлым испытанием на прочность.

21 ноября. 08:30−10:00

Запах кофе и свежей выпечки, казалось, должен был создавать уют. В маленькой гостиной, отделанной тёплым ореховым деревом и тёмно-зелёным бархатом, действительно было тепло и камерно. Солнечный луч поймал в ловушку кружащуюся в воздухе пылинку, и та плясала, как одинокий дух, над безупречно накрытым столом. Но уют был обманчив, как картинка на шкатулке с секретом.

Мария сидела напротив, отодвинув изящную фарфоровую чашку. Она не просто читала бумаги – она погружалась в них с головой, словно ныряла в ледяную воду государственных отчётов. На ней был строгий костюм из тонкой серой шерсти, не оставляющий и намёка на вчерашнюю негу или утренний беспорядок. Волосы были убраны в безупречную, но простую гладкую причёску, на шее – единственное украшение, тонкая серебряная цепочка с гербом. Она была прекрасна, но эта красота была холодной и отстранённой, как гравюра в учебнике по геральдике. Перо в её руке выводило на полях точные, почти печатные пометки. Она существовала в своём мире, огороженном тишиной и ответственностью.

Я отпил кофе, наблюдая за ней. Чувство приятной усталости в мышцах и глупая улыбка, с которой я проснулся, ещё теплились где-то внутри, но натыкались на эту невидимую стену. Я чувствовал себя не любимым человеком после «первой брачной ночи», а дорогой, но неуместной вещью, которую поставили в угол, пока хозяева заняты важными делами.

– Планируешь завоевать империю до второго тоста? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая, игривая нотка. Я протянул ногу под столом, пытаясь коснуться её носка своей тапочкой.

Мария не подняла глаз. Её перо лишь на мгновение замерло.

– Я планирую понять, почему поставки целебных кристаллов из Велгорских рудников сократились на треть, в то время как отчёты о добыче остаются прежними, – ответила она ровным, лишённым эмоций голосом. Её нога под столом плавно и неоспоримо отодвинулась, избегая контакта.

Ну, что ж. Не сработало.

– Выглядит скучновато, – продолжал я, отламывая кусочек круассана. Маслянистая крошка упала на тарелку. – Может, делегировать? Пусть какой-нибудь заспанный министр помучается.

На этот раз она подняла на меня глаза. В них не было утреннего смущения, ни капли той ранимой девушки, что пряталась у меня в груди. В них был холодный, оценивающий свет. Свет принцессы.

– Делегировать можно исполнение, Роберт. Контроль и понимание – обязанность правителя. Или того, кто претендует на то, чтобы быть рядом с ним, – её тон был мягким, но в нём ясно звучала грубость. Она отложила перо и аккуратно сложила бумаги в папку из тёмной кожи. Движения были точными, экономными. – Вчерашние… события, – она слегка запнулась на этом слове, – не отменяют распорядка дня. У меня через полчаса аудиенция у её величества императрицы для обсуждения благотворительного бала в пользу пострадавших от безумия чудовищ. Затем согласование с казначеем. После обеда – доклад от главного садовника по зимней консервации императорских оранжерей.

Она произнесла это как заклинание, как перечень приговорённых к казни. Во всём её существе сквозила не просто занятость, а тяжесть короны, которая хоть и не лежала ещё на её голове, но уже давила на плечи всей своей немыслимой тяжестью.

– Звучит захватывающе, – не удержался я от лёгкой, уже чуть раздражённой, иронии. – Особенно про садовника. Может, я пойду с тобой? Постою с умным видом. Или принесу тебе ещё кофе.

Мария встала. Её фигура в строгом костюме казалась выше, тоньше, недосягаемее.

– Твоё присутствие на встрече с матерью будет расценено как провокация или неуместная фамильярность. А кофе мне подадут там, – она сделала едва заметную паузу, и в её взгляде промелькнуло что-то сложное – не сожаление, а скорее констатация непреложного правила. – Твой день свободен. Оливия позаботится о твоих нуждах. Осмотрите библиотеку, прогуляйтесь по зимнему саду. Но, пожалуйста, избегайте восточного крыла – там проходят служебные совещания.

Она не сказала «держитесь подальше от официальных залов». Она сказала это иначе, более изящно, но суть была та же: «Ты здесь чужой. Ты не вписываешься в этот график. Займи себя чем-нибудь тихим и не мешай».

Прежде чем я успел что-то ответить – пошутить, возмутиться или просто встать, – она уже сделала лёгкий, кивающий поклон, формальный и безупречный, повернулась и вышла из гостиной. Следом за ней, как тень, скользнула её служанка. Дверь закрылась беззвучно, оставив меня в компании с догорающим в камине поленом, остывающим кофе и Оливией, которая замерла у буфета, стараясь быть невидимой.

Я откинулся на спинку стула, глядя на пустое место напротив. Вкус круассана вдруг стал пресным. Утреннее довольство испарилось, оставив после себя ощущение пустоты и лёгкого, но неприятного щемления где-то под рёбрами. Она была права. Она была принцессой. А я… я был тем, кого она выбрала в партнеры, но кто пока не знал своего места в её отлаженном, железном мире. Игра в близость закончилась. Начался рабочий день. А у меня в расписании значилась только «свобода» в золотой клетке.

21 ноября. 10:00–16:00

Свобода, о которой говорила Мария, оказалась самой изощрённой формой заключения. Мне было душно. Не от жары – в дворцовых покоях царил вечный, идеальный микроклимат, – а от этого всеобъемлющего, тотального контроля, обёрнутого в шёлк и вежливость.

Первым делом я попытался исследовать свои новые «владения». Я вышел из наших покоев в длинный, залитый светом коридор, украшенный гобеленами, изображавшими, как мне показалось, сцены усмирения каких-то морских чудовищ. Я прошёл шагов двадцать, наслаждаясь иллюзией самостоятельности, как из ниши возле мраморной колонны бесшумно выплыла фигура в ливрее.

– Графу угодно что-либо? – спросил мужчина с лицом вымученной учтивости. – Я могу сопровождать Вас. Библиотека находится в западном крыле, зимний сад – в северной галерее.

Это был не вопрос, а заявление. Я попробовал отшутиться:

– А если угодно просто заблудиться?

Стражник (а это был именно стражник, пусть и в одежде слуги) лишь чуть скривил губы в подобии улыбки:

– Во дворце Его Величества заблудиться невозможно. Позвольте мне быть Вашим гидом.

Так я и ходил – по бесконечным анфиладам залов, по галереям со щёлкающими под ногами паркетными звёздами, по оранжереям, где даже запах тропических цветов казался подчинённым строгому графику полива. Всюду за мной, на почтительной дистанции в три шага, следовала тень. То этот стражник, то внезапно появившаяся Оливия с озабоченным видом, якобы несшая что-то в соседнюю комнату. Пространство было огромным, но каждый его сантиметр был учтён, под контролем и наблюдаем. Я чувствовал себя экспонатом на экскурсии по самому себе – дорогим, хрупким и совершенно бесполезным.

От осмотра быстро заныла голова от обилия позолоты, стукнутых в полную силу бицепсов каменных атлантов и пугающего совершенства фресок. Я попросил отвести меня в место, где можно размяться. Мне любезно предоставили небольшую комнату в служебном крыле, некогда, видимо, бывшую комнатой для фехтования пажей. Здесь пахло старым деревом, пылью и слабым призраком пота. На стенах висели тренировочные клинки, в углу лежали матерчатые манекены. Хоть что-то, лишённое вычурности.

Я скинул парадный камзол, оставшись в простой рубашке, и начал упражнения – отжимания, приседания, растяжка. Физическая нагрузка немного рассеяла туман раздражения. Я бил по манекену, представляя то каменное лицо императора за ужином, то холодный, отстранённый профиль Марии за утренними бумагами. Но даже здесь я не был один. Дверь была приоткрыта, и в щели мелькала тень дежурного у входа.

После тренировки, обливаясь водой из простого глиняного кувшина (единственная искренняя вещь в этой комнате), я наконец вытащил коммуникатор. Экран был чист, никаких оповещений. Я набрал номер Громира. Вызов ушёл в пустоту, долго пытаясь установить связь, а затем сбросился с тихим шипящим звуком, характерным для магических помех. «Сеть нестабильна в некоторых районах столицы из-за последних событий», – вспомнились чьи-то слова. Попытка связаться с Зигги закончилась тем же. Я отправил текстовые сообщения: «Жив. Во дворце. Как вы?» Они зависли в статусе «отправляется», так и не сменившись на «доставлено».

Тогда я открыл чат с Ланой. Наша переписка была чуть сухой. Больше ничего. Я написал: «Лана. Я в порядке. В императорском дворце. Всё сложно. Отзовись». Нажал отправить. Прошла минута. Пять. Десять. Сообщение так и осталось непрочитанным, сереньким, одиноким в пустоте экрана.

Это уже не было просто раздражением. Это начало по-настоящему беспокоить. Лана не была той, кто молча смирится, что ее парень пропал, так ещё в императорском дворце. Её ярость была огненной, немедленной. Её молчание было страшнее крика. Либо с ней что-то случилось, либо… либо связь блокировали со всеми, даже с крупными домами. Мысль о том, что тонкие пальцы императорских служб могли аккуратно обрезать все его нити с внешним миром, заставила меня похолодеть внутри. Я даже представил, как Лана летит на галеоне… Надеюсь она это больше не повторит.

Я вышел из тренировочной комнаты и снова побрёл по коридорам, уже не обращая внимания на роскошь. Я смотрел в высокие окна на идеально подстриженные сады, на гвардейцев, замерших, как статуи, на своих постах. Всё здесь работало как гигантский, бесшумный механизм. И я был винтиком, который вдруг вставили не в своё гнездо, и теперь весь механизм слегка поскрипывал, стараясь его или притереть, или выбросить прочь.

Я вернулся в наши(мои и Марии) покои. Они были пусты, тихи и безупречно убраны. Даже следов утренней суматохи не осталось. Я стоял посреди гостиной, и давящая тишина звенела в ушах. Дорогой пленник. Обручённая игрушка. Политический актив. Всё, что угодно, но не человек, чьё слово что-то значит.

Тени в комнате удлинялись, сливаясь в единую сизую пелену. За окном ранний зимний вечер сгущался, заглатывая последние отсветы дня. Я стоял, прислонившись к холодному стеклу, и чувствовал, как позолоченные стены сжимаются вокруг, тихо и неотвратимо.

– Графу не угоден чай? – голос прозвучал прямо за спиной, тихий, почти призрачный.

Я обернулся. Оливия замерла в нескольких шагах, держа поднос с дымящимся сервизом. Её глаза, обычно опущенные, сейчас смотрели на меня с пристальным, почти болезненным вниманием.

– Нет, – ответил я просто. Голос прозвучал глухо, отстранённо. – Спасибо.

Она не ушла. Сделала крошечный шаг вперёд, поставив поднос на лаковый столик с такой осторожностью, будто он был из тончайшего фарфора.

– На улице… ветер с востока поднимается, – произнесла она, глядя куда-то в район моих сапог. – Говорят, к ночи будет метель. Всё занесёт. Все дороги.

Я понял намёк. «Всё занесёт» – не только снегом. Следы, голоса, любые попытки связи с внешним миром. И «дороги» – не только почтовые тракты.

– Тем лучше, – сказал я, и в моём тоне прозвучала непривычная для самого себя, ледяная аристократичная сухость. – В метели есть своя чистота. Всё лишнее скрыто. Остаётся только то, что под крышей.

Я посмотрел на неё. На этот раз она встретила мой взгляд. В её глазах не было страха. Было жгучее, фанатичное понимание.

– Под надежной крышей, граф, – тихо, но четко сказала она. – Где слышен каждый шорох. И каждый вздох.

Она склонилась в почтительном реверансе и вышла так же бесшумно, как появилась, оставив меня наедине с дымящимся чайником и надвигающейся ночью.

Каждый вздох, – эхом отозвалось во мне. Да. Именно. Здесь, в этой роскошной ловушке, не было простора даже для дыхания. А где-то там, за стёклами, заносимыми первыми снежинками, кипела жизнь. Там были Громир и Зигги, там бушевала ярость Бладов, там молчала Лана… А здесь текло густое, как мёд, время дворцового вакуума. И самый страшный вопрос, который висел в воздухе, был не в том, услышит ли кто-то мой крик. А в том – осталось ли во мне вообще что-то, способное крикнуть.

13:00

Оливия расставляла блюда на низком столе в кабинете с неестественной, почти болезненной тщательностью. Каждый столовый прибор ложился под идеальным углом, каждый кувшин был поставлен ровно на середину салфетки. Я наблюдал за её спиной, сгорбленной под грузом невысказанного.

– Оливия, – сказал я, не повышая голоса. Она вздрогнула, будто получила лёгкий удар током. – Во дворце сегодня особенно тихо. Или это мне мерещится?

Она обернулась, опустив глаза. Её пальцы перебирали край фартука.

– Дворец всегда живёт своей жизнью, граф. Просто… не вся жизнь слышна в этих покоях.

– Интересно. И что же там, за дверями, слышно? – Я откинулся в кресле, сделав вид, что изучаю узор на потолке. – Какие ветра дуют в коридорах?

Оливия замерла. Я видел, как она борется сама с собой, её челюсть напряглась. Она сделала шаг ближе к столу, будто поправляя уже идеально стоящую солонку, и её шёпот стал едва различимым, но чётким:

– Говорят, герцог Блад с дочерью прибыли ночью.

Всё внутри у меня застыло, но лицо я сохранил невозмутимым, лишь слегка наклонив голову, приглашая продолжать.

– С самого утра они в Изумрудном зале с Его Величеством, – она бросила быстрый, панический взгляд на дверь. – Голоса… возвышались. Герцог требует, чтобы Вас немедленно отпустили в его земли, раз Вы живы и невредимы. Говорит, что император, объявляя о венчании, нарушает старые договорённости и честь дома Бладов.

Так. Значит, так. Это был не семейный скандал. Это был ультиматум. Лана и её отец не просто злились – они бросали открытый вызов короне, используя меня как формальный предлог. Я почувствовал, как холодная волна осознания разливается под кожей. Я был не женихом, не любовником, не спасшимся студентом. Я был разменной монетой, пешкой, которую два могущественных игрока тянули в разные стороны.

– Ясно, – произнёс я нейтрально. Моя собственная спокойная реакция удивила даже меня. – И какова реакция Его Величества?

Оливия снова понизила голос до еле слышного шелеста.

– Отказ. Твёрдый. Но… – она проглотила комок в горле, – позже, на кухне, шумели. Говорили, будто герцог… будто он позволил себе угрозу. Говорил об отзыве своих магов с северных рубежей. И… – она замолчала, увидев, как мои пальцы сжали подлокотник кресла.

– И что ещё? – мой голос прозвучал тише, но в нём появилась та сталь, которую я сам в себе не подозревал.

– Принцесса Мария, выйдя от императрицы, пошла прямо в Изумрудный зал, – выдохнула Оливия. – Выглядела… ледяной. Без единой эмоции. Как будто шла не на переговоры, а на расстрел неугодных.

Картина выстраивалась чёткая, как на шахматной доске перед решающей партией. Блады атаковали. Император держал оборону. Мария выступала его живым щитом и холодным орудием одновременно. А я сидел здесь, в этой роскошной ловушке, и получал сводки с поля боя через мою перепуганную служанку.

Я кивнул, медленно и с достоинством, как подобает графу, получившему важные, пусть и неприятные, известия.

– Благодарю, Оливия. Твоя осведомлённость… ценна. Ты можешь идти.

Она сделала неглубокий, почтительный реверанс, но в её глазах, когда она на миг встретилась со мной взглядом, горел не страх, а странная, фанатичная решимость. Она была на моей стороне. Не на стороне дворца, не на стороне принцессы, а именно на моей. В этом аду интриг это осознание стоило больше, чем все золотые ложки на этом столе.

– Я буду в соседней комнате, господин. Если что-то потребуется, – она сказала это так, словно предлагала не принести ещё вина, а перерезать глотку любому, кто войдёт в эту дверь без моего разрешения.

Я остался один, смотря на остывающий ланч. Аппетит пропал окончательно. Теперь я понимал правила игры. И первое правило было самым простым: пешка, оказавшаяся в центре доски, либо должна стать ферзём, либо её сотрут с доски. И времени на раздумья не было.

21 ноября. 18:00 – Вечер

Ужин подали в личные покои Марии, на небольшой стол у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая неверные тени на стены, но не мог прогнать могильный холод, витавший в воздухе. Мария вошла без предупреждения. Дверь открылась и закрылась бесшумно, и она возникла в рамке освещённого проёма, словно призрак.

Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела истощённой. Под глазами лежали тёмные, почти синие тени, кожа была непривычно бледной, но губы сжаты в узкую, бескомпромиссную линию. Она сбросила тяжёлый, расшитый гербами плащ прямо на пол – жест несвойственный, почти истеричный – и прошла к столу, не глядя на меня. Её движения были резкими, отточенными, как у хищницы, загоняющей себя в угол. В ней не осталось и следа утренней неловкости или вчерашней податливости. Только сухость и аристократическая надменность.

Мы сели. Звон ножа о тарелку резал тишину. Она ела методично, не ощущая вкуса, её взгляд был устремлён в какую-то точку в пространстве за моим плечом, где, видимо, разворачивались баталии Изумрудного зала.

Я отложил вилку. Звук заставил её веки дрогнуть.

– И что, Блады здесь? – спросил я прямо, без предисловий.

Мария не сразу ответила. Она дорезала кусок мяса, положила нож и вилку параллельно, с математической точностью. Потом подняла на меня глаза. В них не было ничего знакомого – ни насмешки, ни стыда, ни скрытой теплоты. Только плоское, отполированное до блеска зеркало политической целесообразности.

– Да. Они предъявили права на тебя, – её голос был низким, безжизненным. – Ссылаясь на старую привязанность и отсутствие официального расторжения ваших… отношений. Отец отказал.

Она сделала паузу, взяла бокал с водой, но не отпила, просто сжала хрусталь в пальцах так, что костяшки побелели.

– Герцог назвал это похищением и нарушением вассальной клятвы. – Она произнесла это с лёгким, леденящим презрением, будто цитируя глупость. – Это уже не про тебя, Роберт. Это прецедент. Кто имеет власть над тобой – твой сюзерен или императорская семья?

Всё было ясно, чётко разложено по полочкам. Я был предметом спора. Активом. Я почувствовал, как внутри закипает что-то горькое и беспомощное. Но больше всего сейчас меня волновало не это.

– А Лана? – спросил я, и моё собственное спокойствие удивило меня.

И тут ледяная маска дала трещину. Не та, что с утра – стыдливая и ранимая. Нет. Это был внезапный, яростный взрыв магмы из-под ледника.

– Она стояла рядом с отцом и смотрела на меня, как будто я украла у неё игрушку! – слова вырвались с такой силой, что она будто подавилась ими. Глаза её вспыхнули чистым, неразбавленным огнём ревности и оскорблённой гордости. В этой вспышке я на миг увидел ту самую девушку, которая могла закатить истерику из-за сплетен или сгореть от стыда. – Она не сказала ни слова, но её взгляд…

Мария резко вдохнула, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Когда она открыла их снова, огонь был потушен. Заменён тем же ледяным, неумолимым рассудком. Но я видел – её рука, лежавшая на столе, чуть дрожала.

– Неважно, – выдохнула она, и голос снова стал плоским. – Решение принято. Венчание в декабре. Бладам предложены компенсации – земли, титулы для младшей ветви. Они отказались. Теперь они в своих покоях. Конфликт не разрешён, он заморожен.

Она снова взялась за нож и вилку, но есть уже не могла. Она просто водила кусочком мяса по тарелке, её взгляд снова стал отстранённым. В этой её подавленной ярости, в этой дрожи, в этом «неважно», которое прозвучало как отчаянная попытка убедить саму себя, я увидел не только политика. Я увидел девушку, которая только что осознала, что её «завоевание» – ненадёжно. Что за него придётся бороться не только протоколом, но и чем-то другим. И что она, возможно, готова на это. Ценой любой.

– Значит, я твой трофей, – констатировал я тихо, без упрёка. Просто как факт.

Она взглянула на меня. И в этот миг в глубине её усталых, ледяных глаз мелькнуло что-то иное. Быстрая, почти неуловимая тень боли, а за ней – упрямая, железная решимость. Нежность? Нет, не то слово. Скорее – собственничество, замешанное на отчаянном желании удержать то, что, как она теперь понимала, могло быть отобрано. Не государством, не отцом, а другой женщиной, чьё молчаливое присутствие в этом дворце било по её гордости сильнее любых юридических аргументов.

– Ты – мой будущий муж, – поправила она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала какая-то неуверенность, тут же подавленная. – И этим всё сказано. Больше ничем. И ничьим.

Она отодвинула тарелку и встала. Её фигура в сумерках казалась хрупкой и несгибаемой одновременно.

– Мне нужно закончить бумаги. Не жди меня. – Сказав это, она повернулась и ушла в свой кабинет, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком.

Я остался один перед остывающим ужином и потухающим камином. В её словах была угроза. В её взгляде – вызов. И где-то на самом дне, под всеми этими слоями льда и стали, – тлеющий, испуганный огонёк, который боялся потерять то, что едва успел почувствовать. Битва за меня перешла в открытую фазу. И Мария только что дала понять, что отступать не намерена. Ни перед Бладами, ни перед своим отцом, ни передо мной. Ценой будет всё.

Я сидел в кресле у потухающего камина, слушая, как за дверью кабинета Марии шелестят бумаги. Этот звук был похож на шуршание хитиновых крыльев – мерзкий, механический, непрерывный. В голове, будто на двух полюсах, стояли два образа. На одном – холодная, отточенная сталь Марии, её взгляд, в котором мелькала не то ярость, не то отчаянная решимость удержать любой ценой. На другом – молчание Ланы в коммуникаторе, пустое и зловещее, за которым стояла вся мощь её разъярённого отца и его открытый вызов короне.

Я – приз. Поле боя. Разменная монета в игре титанов.

Бессилие. Оно заполняло меня, как тяжелый, ядовитый газ. Никто – ни император в своем ледяном величии, ни Мария в ее стальной решимости, ни герцог Блад в его яростном ультиматуме – не спрашивал, чего хочуя́. Моё мнение было пылью под ногами слонов, которые готовились к схватке. И в этом была смертельная опасность.

Я провел рукой по горлу. Оно было открыто. Совершенно. Один неверный шаг, одно проявление собственной воли, и…

И они решат, что я слишком опасен.

Мысль пронеслась ледяной иглой по позвоночнику. Мадам Вейн предупреждала: мой дар уникален, непредсказуем, связан с волей и вероятностью. Император, жаждет его заполучить. Пока я покорная пешка, меня терпят. Но если я покажу зубы, попытаюсь вырваться из этой разложенной на столе партии… Что помешает им устранить угрозу? Тихая смерть в роскошных покоях. Несчастный случай. Враги империи. Они легко найдут причину. Горло открыто, и нож уже где-то рядом, просто я его не вижу.

Нужно было что-то предпринимать. Сидеть и ждать, пока меня разорвут на части в этой тихой войне – значит подписать себе смертный приговор. Но и действовать в лоб – самоубийство.

Значит, нужно играть. Мысль оформилась четко и холодно. Не по их правилам, где я лишь фигура. Нужно создать свои. Нужны союзники, информация, рычаги. Оливия – начало, но это капля в море. Нужно понять двор изнутри, найти трещины в этом монолите. И, самое главное, нужно обуздать свой дар. Не для них. Для себя. Чтобы он стал не потенциальной причиной моей гибели, а оружием в моих руках. Пока что я слепой со взведённым арбалетом в темной комнате.

Дверь кабинета открылась, и Мария вышла. Она даже не взглянула в мою сторону, прошла прямо в спальню. Я подождал несколько минут, погасил последние свечи и последовал за ней.

Она уже лежала, повернувшись к стене, одеяло туго натянуто, как саван. Я лег с другого края, и между нами образовалась пропасть шириной в целый матрас, холодная и непреодолимая. Интимность утра, та хрупкая близость, была растоптана, уничтожена грубым вмешательством большой политики. Теперь мы были всего лишь сторонами сделки: она давала мне защиту и статус, а я – свое имя и лояльность. И ничего больше.

Тишину разрезал её голос, сухой и безжизненный, обращенный к стене:

– Завтра будет ещё хуже. Готовься. И не пытайся с ней связаться. Всё отслеживается.

Затем последовал отчётливый, демонстративный шорох – она отодвинулась от меня ещё на несколько сантиметров, к самому краю кровати. Жест был кричаще ясным: баррикада возведена. Границы обозначены.

Я не ответил. Просто лежал в темноте, глядя в потолок, чувствуя, как холод от её спины доходит и до меня. Но внутри, под этим холодом, уже начинал разгораться новый огонь – не страсти и не нежности, а холодной, расчётливой решимости. Марионеткой я оставаться не буду. Но чтобы перерезать нитки, нужно сначала найти того, кто их держит. И убедиться, что в моих руках есть нож.

Завтра. С завтрашнего дня я начинаю свою игру. Очень осторожную. Идеально лояльную. Но свою.