Текст книги "За мгновение до мечты (СИ)"

Автор книги: Галина Мишарина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Глава 19

Я разбирала вещи – в мягких сумерках комнаты только шорох ткани, шелест листьев за окном да мои неторопливые шаги. Вот так займешь руки – и мысли вроде заняты.

Но на сердце было тяжело. Я не могла перестать думать о Бьёрне, да и не пыталась прогнать его образ. Он со мной – и это больно, но без него было бы еще хуже.

На дне одной из сумок обнаружилась небольшая коробка. Дрожащими руками я открыла ее и увидела письмо, а под ним – камеру. Порой я видела ее в руках Халли, но не придавала значения. Теперь-то стало ясно, что за съемку он вел…

Бьёрн и Любима играют с цветком, точнее, папа дразнится, а дочка, смеясь, пытается «игрушку» скушать. Я сижу поблизости и с улыбкой за ними наблюдаю. А вот и Хадра пришла, принесла фруктовое пюре для малышки. Еще минута – и оно на моей майке и на лице Бьёрна, которого Любима решила пощупать… Там были все – и Аврора, и Маррог, даже Элиас и Глайм. Я посмотрела пятнадцать минут, почувствовала, как защипало в носу, отдышалась, выпила воды, и зачем-то перемотала в самый конец. И не пожалела – в кадре появился сам «режиссер».

– Таиса, привет. Если ты это смотришь, значит, нас больше нет рядом. Я знал, чем все кончится, и решил подарить тебе что-то помимо обычной памяти. Бьёрн был против, думал, что тебе лучше забыть, но я считаю, что подобные чувства просто необходимо помнить. – Он вздохнул и улыбнулся. – Прости, если чем-то обидел или расстроил тебя. Обещаю приглядеть за другом и помочь ему найти дорогу домой. Но не на Терру, конечно, а к тебе. Пусть хотя бы у одного из нас будет настоящий дом.

Он послал мне изящный воздушный поцелуй и видео закончилось. Понимая, что нельзя и дальше мучить себя, я все равно раскрыла письмо. «Моя любимая Тая! – писал Бьёрн. Почерк у него был размашистый и затейливый. – Ты знаешь, я не умею говорить красиво, а пишу и вовсе отвратительно. Халли долго уговаривал меня отдать тебе эти видеозаписи, а потом ворчал, что я должен «правильно» попрощаться. И я прощаюсь в этом письме. Будучи взрослым, я никогда не плакал, и, по правде говоря, боюсь, что это случится впервые совсем скоро. Надеюсь, ты не увидишь моих слез. Я ведь трус, малышка, и предпочту повернуться спиной и дать деру, только бы спастись от боли. Возможно, так тебе будет легче – не взваливать на плечи еще и мои муки. К тому же я заслужил их за свою жадность. Мог бы не приходить тогда в твой сад, но приперся, желая доказать себе, что не смогу полюбить снова. Да, милая, именно такова была моя цель...»

Я посмотрела на дочку сквозь стекло. Он получил весомое доказательство того, что счастье возможно.

«Я спрячу воспоминания о тебе, потому что привык прятать все, что мне дорого, – продолжал Бьёрн. – Затаись и ты, милая, потому что так будет правильно для вас обеих. Я многого боюсь, Тая, но все эти страхи не сравнятся с главным – причинить тебе еще худшую боль. Тогда, в пустыне, настало одно из самых страшных мгновений в моей жизни. Я видел в твоих глазах ярость, что может быть вызвана только невосполнимой утратой. И подумал, что ребенок умер. Я хотел тотчас наброситься на Элиаса, но ты сама сделала это. А потом мы были так холодны, так далеки друг от друга, что я снова испугался. Знал, что все равно потеряю тебя, иного пути не было, но боялся не попрощаться с теплом и нежностью. Оставить после себя добрую память… На самом деле, я люблю фотографии, но только если в них есть смысл. Посмотри во внутреннем потайном кармане, малышка…»

Я тотчас схватила сумку. Еще одно богатство таилось внутри: небольшая стопка фотографий, причем и старых тоже.

«Отдаю тебе на хранение, Тая, потому что знаю – ты сбережешь их лучше меня. Может, хотя бы эти картинки вызовут улыбку. Особенно та, где мы с Халли еще мальчишки…».

Я подолгу смотрела на каждое фото. Вот он, маленький Бьёрн. Ужасно симпатичный, и сразу понятно, какова станет Любимка. Рыжие кудряшки, темные космические глаза, на носу и щеках – коричневые пятна. Рядом стоял Халли – золотоволосый, веснушчатый, худой, как жердь. В руках у него был мячик, одежда замызганная. Наверное, они играли в грязи и получили за это от родителей. Но улыбались торжествующе, словно радовались быть именно такими. Интересно, кто их фотографировал?

Были там и более поздние фото – Бьёрн в форме, среди однокурсников, Бьёрн с какой-то девушкой, судя по похожести, сестрой. Бьёрн на корабле – стоящий в профиль, со сложенными на груди руками. Серьезный, строгий, сосредоточенный. Я знала его другим.

Мне стало страшно потерять это сокровище. Я нашла большую металлическую коробку из-под конфет и убрала в нее фотографии. Камера отправилась туда же. В комнате был единственный тайник – половица возле кровати поднималась, открывая небольшую пещерку. Я устроила его, будучи подростком, чтобы прятать ценное от брата, но долгое время он пустовал.

Я убрала коробку и, подумав, задвинула доску. Пусть письмо побудет со мной. Трогая плотную бумагу, я чувствовала тепло пальцев Бьёрна…

Слезы были привычны и необходимы, но я плакала тайно. Прогнала Ариэль и Муна, когда они позвали поужинать с ними. Мне хотелось остаться наедине с горем. Странно, ведь несколько часов назад я была рада вернуться к семье.

«Я не мечтал ни о чем подобном – уютный домик, спрятавшийся среди лесов, сады, этот бассейн под открытым небом. На Терре нет таких мест, и они никому не нужны. Жить в одиночестве без сети и общения через нее – безумие. Люди нуждаются в постоянном виртуальном взаимодействии, и это их главный наркотик. Спасибо, что помогла мне понять глубже эту зависимость. Пока вот так не поживешь средь естественной природной красоты – не ощутишь всех различий. В то время как одни не могут не заснять каждый свой шаг – не для того, чтобы ухватиться, а потому, что привыкли, – вы с Любимой будете идти по берегу и смотреть на воду, небо, горы, и будете принадлежать друг другу всецело. Мгновениями нужно дышать, и все, что встает между нами и настоящим, отнимает важные частицы чувств. Знаю это, сам был помешан на ай-нете. Одно дело, когда ты фотографируешь, чтобы поймать нечто неуловимое, незаметное глазу, и другое – когда это вошло в привычку, стало обыденностью. Аннабэль любила так делать. Иногда она ловила меня, умывающегося, порой снимала спящим, и я бесился, видя подобные «милые» фото. Люди подсели на жизни друг друга, просматривают их, не забывая отдавать свои. И я не против этого, но на Терре давно утратили чувство меры. Поэтому еще об одном прошу, милая: оставайся собой, прекрасной хозяйкой цветущего поместья. Тебе не нужны нарисованные брови и заснятый на видео процесс готовки блинов. Ты умеешь просто наслаждаться происходящим, и это бесценно. Кстати, твои блины я буду помнить всегда. Ничего вкуснее в жизни не ел…»

Буквы начали расплываться. Я сжала письмо и решила вернуться в комнату – отдохнуть, прийти в себя. Но не смогла, захотела дочитать.

«Я жалею, что не говорил чаще о том, как сильно тебя люблю. Я повторял это Анни, но она всегда отвечала улыбкой, не признаваясь в ответ. Со временем это начало раздражать, и слово «любовь» стало запретным. Я многое запретил себе, но, когда обрел тебя, как будто очнулся от многолетнего кошмара. Я перестал быть должником, ведь ты ничего не требовала взамен».

– А говоришь, не умеешь красиво излагать мысли, – пробормотала я, борясь с очередным потоком слез.

«Я уже скучаю, Тая. Пишу это и тоскую по тебе. Но обернусь, посмотрю, как вы с малышкой спокойно спите – и мне становится мирно. Я буду каждый день думать о вас и желать «доброй ночи». И услышу, если ты мне ответишь. Я бы согласился отдать все, чем владею, только чтобы быть с вами. Надеюсь, когда-нибудь ты простишь меня… Хотя нет. Знаю, ты уже простила».

– С любовью, твой капитан, – вслух прочитала я.

Стану каждый вечер перед сном плакать – полегчает? Вряд ли. Я зажала письмо в руке и пошла спать. Если оно будет под подушкой, Бьёрн наверняка мне приснится.

Но он так и не пришел.

Мама сводила меня с ума. Она приехала через неделю после того, как я вернулась домой, и теперь настаивали на том, чтобы пожаловаться на Бьёрна «высшему руководству». По ее словам, у папы были связи, и он мог связаться с начальником начальника, а тот – со своим начальником… В итоге у меня случилась истерика. Слава богу, Ариэль и Мун выгуливали Любиму в саду, и дочка ничего не слышала.

Мама была оскорблена поведением Бьёрна и не хотела понять, что он не мог иначе. Она жалела меня и «брошенного» ребенка.

– Я знаю, ты любишь его, но давай поступим правильно!

– Услышь меня! – завопила я после нескольких неудачных попыток до нее достучаться. – Будь на моей стороне! Если ты сейчас не поймешь, потом будет поздно.

Мама всплеснула руками и опустилась на диван.

– Тая…

– Да, я буду орать, если иначе ты не понимаешь!.. Уф, что же это такое… Совсем уже себя не контролирую. Мама, не надо. Молча выслушай всю историю до конца, а потом либо подставь меня, либо поддержи.

И она слушала. Я долго говорила, целый час, если не больше. От самого начала и до конца. Со слезами, болью и улыбками. О Бьёрне, о его жене, об Элиасе. Об Авроре и работорговцах. О Хадре и ее «стае», и безумной юной любви к золотому терронцу. О них всех. Казалось, это произошло в далеком прошлом, но я могла коснуться его и не собиралась отпускать.

– Если ты будешь трезвонить на каждом углу, что Любима – дочка Бьёрна, ее у меня отнимут. Мы не должны высовываться. Тихо, спокойно станем жить для себя. Бьёрн никогда не предавал меня. Он полюбил, и в этом наша общая печаль. Не пытайся сломить мою веру в него, ничего не выйдет. Я бужу ждать. Я продолжу любить. Это – мой выбор, мама! Не твой, не папин, ничей, только мой. И у меня хватит сил справиться с чувствами и остаться собой.

Она долго молчала, глядя в окно, а затем поднялась и шагнула ко мне.

– Прости. Я думала, что поступаю правильно. Не хочу делать тебе больно. Давай начнем сначала? Я постараюсь принять Бьёрна, а ты позволишь мне заботу.

– Хорошо.

Мы обнялись, и мне полегчало.

– Папа когда приедет?

– У него много работы, но он постарается навестить тебя на следующие выходные. Кстати, ты не против, что Ари и Мун поселились здесь?

– Буду против, если они надумают уезжать.

Жизнь понемногу входила в колею. Не скажу, что я была счастлива, но и плакала немного – всего-то по часу полчаса перед сном. Это стало привычкой и спасало от боли, которая обострялась ночью, а утром мне верилось в лучшее.

Любима развивалась быстро. Очень скоро она начала ходить вдоль дивана, а потом – стоять без опоры. Доча ползала по всему дому, и приходилось постоянно мыть полы. Я даже хмыкнула разок, увидев Муна со шваброй и в старых джинсах. От его былой таинственности и следа не осталось, но он по-прежнему был красив и обаятелен. Я радовалась, глядя на зятя и его трепетное отношение ко всему окружающему. Особенно нежен он был с Ариэль. Поначалу казалось, что чужое счастье станет колоть глаза, но мне в их обществе, наоборот, было спокойнее.

Мы договорились, что ничего не сообщим родным о появлении Любимы. Пойдут слухи, и постепенно люди догадаются, от кого я родила малышку. Но что-что, а держать рот на замке мама умела. Ариэль и Мун тоже помалкивали, и первое время все было тихо. Несколько раз приезжал папа, и остался в восторге от внучки. Любима очаровывала с первого взгляда, от ее улыбки таяли сердца взрослых. А уж когда она начинала гоготать, всем хотелось непременно взять кроху на руки и поцеловать. Если она была не против, я с радостью отпускала ее «покататься».

Так и шло время. Любиме исполнился год. Она ходила за ручки, обожала разрушать башни, которые ей строил Мун, но больше всего любила смотреть видео «про папу». Это стало нашим постоянным ритуалом – по чуть-чуть каждый вечер. И я изо всех сил старалась не показывать, как огорчают меня эти сеансы. Любимке нужен был верный образ, а мне хватало тайных слез. Теперь я плакала реже, и потаенная боль, хотя и ослабла, но не покинула сердце. Когда летишь на корабле, ощущаешь время иначе. Бесконечность космоса учит внутренней дисциплине и сдержанности, отчего и проораться хочется чаще. Живя в своем доме, встречая рассветы и закаты, ясно чувствуешь ритм солнца, и наступает приятное расслабление. И, хотя я страдала, но выносила муку стойко, понимая, что либо смирюсь, либо сдамся и превращусь в вечно хмурого, печального, жалующегося на судьбу человека. Уж точно не такая мама была нужна активной и жизнерадостной малышке!

Мы бывали в городе нечасто, но, дабы избежать гадких слухов, я сразу донесла до местных, что отец Любимы в командировке. Главное было в том, что он есть, остальное – не так важно. Конечно, на удивительную девочку поглядывали с интересом, да и первое время очень уж часто к нам подходили поздороваться любопытные мамы. Я старалась больше говорить о простых и обыденных вещах – прикорме, одежде и первых словах, и в конце концов даже завела подруг. Порой они даже приезжали к нам в гости – Элина и Берта со своими крохами Женей и Ритой. И сразу стало понятно, кто лидер в детской группе. Любима, несмотря на возраст, вполне сносно «командовала» коллективом. За ней тянулись остальные, они и слушали ее внимательно, когда малышка что-то лопотала. Были и стычки из-за кубиков, машинок и кукол, но в целом они играли замечательно. К полутора годам дочка уже говорила множество слов и была заводилой во всех играх. Совершенно точно она унаследовала организаторские способности от папы, ведь я всегда предпочитала быть ведомой.

Жизнь наладилась и устоялась. Я все реже позволяла себе надежды и перестала мечтать. Все уже случилось, теперь оставалось только ждать. У меня появилось свободное время, и я решила заняться собой. Начала с пробежек, много плавала даже несмотря на плохую погоду, увлеченно делала особые упражнения с Муном. Когда он предложил поучиться рукопашному бою – согласилась с радостью. А вот Ариэль осваивала управление кораблем.

– Я вожу машину и не имею проблем, но в небе совершенно теряюсь! Это жутко сложно… – она отдышалась. – И восхитительно. Тебе надо будет попробовать, Тая.

– Обязательно, когда Бьёрн вернется. Он меня научит.

Сестра всегда улыбалась, когда я говорила о нем. И не сочувствующе-покровительственной улыбкой, а тепло, нежно, с доверием. Она верила вместе со мной. А вот Мун никогда эту общую веру не поддерживал.

– Ты не понимаешь, Таиса. Я просто взял и все бросил. Бьёрн так сделать не может, он – капитан, ответственное лицо, за ним многие годы следовали лучшие из воинов. Они не поймут. И его семья, то есть родители… Это сложно. Если он и найдет выход, то нескоро. Нельзя вычеркнуть из свода законов тот, что о связях «на стороне».

– Мун! – воскликнула Ариэль сердито.

– Простите, – откашлялся мужчина. – Так у нас обычно говорят. Я не хотел тебя обидеть, Тая.

– А я и не обижаюсь, еще чего! Вот только не пойму, почему это мы – плохая сторона? У вас ведь не хватает женщин, а здесь их до фига и больше, и многие – умны и красивы.

– Со временем миры смешаются, – задумчиво произнес Мун. – То есть – скорее всего. Тогда и предрассудков не останется.

Пришла первая осознанная зима Любимки. Она полюбила снег и обожала плюхаться в сугробы, особенно если кто-то из взрослых падал вместе с ней. К сожалению, с друзьями доводилось видеться нечасто – попробуй, доберись до нас по заснеженным дорогам! Но вскоре Мун пригнал откуда-то небольшой четырехместный вездеход – и Новый год мы отмечали большой компанией: мама с папой, мы с Любимой, Селеста, Саша и Сантия с теперь уже мужем Матвеем, Ариэль и Мун, Элина и Берта со своими семьями. Что интересно, последние были женаты на мужчинах-братьях, а потому носили одну фамилию.

Я знала, что многодетное семейство Кауни прибыло в наш город издалека, и их парни – пятеро мальчишек – пользовались огромной популярностью. Элина без особых усилий завоевала среднего брата, Берта, будучи милой и красивой, понравилась второму с конца. Младшему Кауни было всего шестнадцать, и он не торопился заводить семью. Но очаровать успел половину горожанок – единственный среди братьев светловолосый, с мамиными серыми глазами. Остальные пошли в отца – смуглые, темноглазые и черноволосые. И Женя унаследовал отцовские черты, в то время как Рита была русоволосой. Так что детки были очень разными, и я, сделав фото, улыбнулась этому.

В серединке стояла Любима – плотная, высокая для полуторагодовалой девочки. Ее лицо нельзя было не запомнить – губы, брови, носик, и глаза, конечно, – все «инопланетное». Рыжие кудряшки мы украсили заколками с вишнями, которые отлично смотрелись с блестящим бордовым платьем. Справа от Любимы с открытым ртом застыл Женя – лохматый, с глазищами на пол-лица, такой же кудрявый, как подруга. Он был чуть повыше и во время съемки пытался прыгать, потому и застыл в кадре с перекошенным от старания лицом. Слева примостилась Рита – с двумя короткими хвостиками на светлой головке, голубоглазая и с ямочками на круглых щеках. На ней было светло-розое платьице, и она изящно его демонстрировала. Я долго смотрела на фотографию, желая, чтобы ее когда-нибудь увидел и Бьёрн. Потом отбросила эти мысли и вернулась в реальный мир.

Раньше на праздники я позволяла себе желания и мечты, теперь просто ела, дарила подарки и старалась больше времени проводить с детьми. Играя с малышами, я чувствовала себя лучше. Ты просто даришь свое время, искренне внимаешь им – и дети отвечают такой же искренностью.

За столом Аврора сообщила всем радостную новость.

– Скоро в рядах малышей будет пополнение. Надеюсь, получится мальчик.

Я первой обняла сестру. То-то Мун улыбался торжествующе весь вечер! Мне было радостно, пока не пошла укладывать Любиму. Я снова смотрела на Бьёрна и ощущала тягучее одиночество. Что он делает сейчас? Печален, как и я? Молча сидит за штурвалом где-то в космических широтах, или бредет по пустынной планете, думая о дочке? Холодно ему или жарко? А что, если он ранен и страдает от боли?

Я снова плакала в подушку, а наутро, моя горы посуды, старалась верить в лучшее. Время не лечило, оно учило меня подавлять боль, а это совершенно разные вещи. Я училась сдержанности и копала для всех неугодных чувств глубокую яму.

Зима затянулась, зато весна была стремительной. Снег стаял быстро, и мы заказали коляску-вездеход с широкими колесами. Правда, Любима предпочитала топать своими ногами по колено в грязи, но когда засыпала, я клала ее на удобное сиденье и долго бродила по берегу, думая обо всем сразу.

И вот в один из дней, в конце мая, мы были на пляже вдвоем. Малышка только-только уснула, и я поставила ее в теньке чуть в отдалении, а сама села читать. Книга была из тех, что успокаивают – записки путешественника.

Человек, идущий к нам по берегу, сразу насторожил меня. Наверное, потому, что он был терронцем, к тому же военным, в форме как у Бьёрна.

– Таиса Беляева?

Я закрыла книгу. В этом мужчине было что-то жуткое, и смотрел он с ехидным торжеством и высокомерием. Наверное, именно так чувствует себя муха под взглядом человека со свернутой газетой.

– Да.

– Приветствую. Я капитан Кэд Фроуди.

Тоже каштановые волосы, но глаза светлые, с маленькими зрачками. Он был высок и широкоплеч, а руки длинные, в перчатках. Зачем в такую жару надевать перчатки? Я поднялась с бьющимся сердцем. Как говорил Мун, если чувствуешь хотя бы малейшую угрозу – не давай врагу преимуществ.

– Чем обязана?

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Побеседовать или допросить?

– Пока что первое, а там видно будет. – Он огляделся. – Оставили дочку дома?

Я возблагодарила Любимин крепкий сон и густые кусты.

– Вы о ней говорить пришли?

– О вас и капитане Алене.

– Личные отношения – не ваше дело.

– Ошибаетесь, мое. Я представляю комитет по учету полукровок. Если ребенок здоров и хорошо развивается, он ценен для Терры.

Меня прошиб холодный пот.

– Капитан Ален не заберет ее.

– Он и не станет, но высшее руководство заинтересовано в свежей крови. О, это всего лишь выражение, не пугайтесь!

Мне куда больше хотелось звездануть его по голове лежащей поблизости корягой.

– Вы собираетесь забрать мою дочь и предлагаете смиренно принять расставание?

– Я лишь хочу, чтобы все было по закону. Капитан сокрыл вас, но не ему решать, что будет. Без матери девочка, конечно, станет тосковать…

Сама того не ожидая, я залепила ему пощечину.

– Пошли прочь отсюда!

Мужчина потер челюсть.

– Хм. Неужели собираетесь воевать? Рассудите сами, Таиса: неподчинение будет иметь последствия не только для вашей семьи, но и для вашего мира.

– То есть вы уже все решили?

– Я должен увидеть ее.

– У меня есть право не позволять незнакомцам касаться ребенка и говорить с ним.

– А, этот глупый закон вашего мира…

– Он не сравнится с величайшим идиотизмом законов Терры.

Мужчина усмехнулся.

– Сегодня вечером буду у вас. Кстати, не советую волновать сестру, женщине в ее положении ни к чему смотреть на драки и слушать душераздирающие вопли.

Он повернулся – и пошел прочь, а я, дождавшись, пока скроется за лесом, со всех ног кинулась к дочке. Сама не помню, как перла коляску по пескам, через лес и к дому вдоль грядок.

– Мун!!!

Мужчина выскочил из комнаты. Слава богу, Ариэль спала в гамаке на заднем дворе.

– Некто Кэд Фроуди только что угрожал забрать мою дочь!

Терронец выдохнул, нахмурился и быстро огляделся.

– В дом. Собирай вещи. Еды на несколько дней, теплые одеяла, воду, лекарства. Так, словно пожар начался, поняла? Все ценное и необходимое.

– Мы улетаем?

– Я спрячу вас и вернусь в усадьбу.

– Спрячешь где?

– Есть только одно место, куда они не сунутся – голубая горная долина.

– О! Но Ариэль…

– С вами.

– Мун, ты не можешь ее бросить. Ваш ребенок…

– Теперь здесь мой дом, Таиса. И мой сын, когда повзрослеет, будет знать, что его отец не дает в обиду тех, кто ему дорог. Ты и Люба – моя семья. Ариэль – моя любовь, а это место – наша светлая обитель. Они разнесут здесь все, если никого не обнаружат. – Он шагнул и сжал мое плечо. – Собирайся и иди будить сестру. Все будет хорошо.

Я действовала как во сне. Проснулась Любима, и я дала ей сок. Потом подняла Ариэль, и, хотя сестра изо всех сил старалась не показывать страха, я знала, что она в ужасе от предстоящего.

И уже на пороге, с сумками в руках, меня настигла чудовищная мысль

– Передатчик! О, боже! Мун, мне ведь ввели его в больнице! Все пропало…

– Эм… – он отчаянно поглядел мне в глаза. – Я могу попробовать достать его… Один раз у меня получилось…

Никогда еще не видела его таким растерянным.

– Нет. Летите без меня.

– Мама? – заволновалась Любима.

Я взяла ее на руки и крепко обняла.

– Я позже к тебе приеду, лисенок. Ты сейчас отправишься на красивое голубое озеро и там побудешь с тетей Ариэль, хорошо? Там стрекозы, и большие цветные бабочки, и много цветов. Хочешь посмотреть?

– Да… – неуверенно сказала дочка. – А ти сколо пидёшь?

– Да. Мне нужно ненадолго остаться.

– А папа када плиедеть?

Это был стандартный ежедневный вопрос, и я ответила как всегда:

– Нескоро, малышка. Он много работает.

Любима вздохнула. Она постоянно целовала изображение папы на экране. Первое время я пробовала это запрещать, потом перестала. Хорошо, что он был у нее хотя бы так, ведь за эти месяцы я успела понять: полагаться нужно только на себя и на тех, кто рядом. И в этой ситуации ждать чуда не следует – Бьёрн не придет и не спасет нас.

– Теперь иди к дяде Муну и слушайся его во всем. Вот твоя ляля, потом расскажешь мне, как вы играли и что интересного видели.

Мун взял малышку на руки.

– Я вернусь к тебе, – сказал он, глядя мне в глаза.

– Не надо.

– Нет, надо! – вдруг сказала Ариэль. – Мы с Любой и без вас справимся. Будем венки плести, да, пельмешек?

– И каяблики пускать, – сообразила Любима. – Да-а-а! Каяблики!

Теперь она была рада путешествию, и мне немного полегчало. Малышка помахала мне из иллюминатора, корабль медленно поднялся в небо и скрылся в облаках.

На сей раз слез не было. Я готовилась к бою. Главное, чтобы у Муна был план помимо бегства, а уж вместе мы справимся. И только потом я поняла, что Терра загнала нас в тупик. Не было выхода из этого лабиринта кроме как принести жертву, но кто должен был стать ей?

Я села на крыльцо с ружьем наперевес. Не зря ведь Глайм давал мне читать свод межпланетных законов. Выкручусь, если смогу, и пусть этот капитан Фроуди подавится своими угрозами!