Текст книги "No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя"

Автор книги: Франсиско Мероньо Пельисер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

На Теруэльском направлении республиканское командование сосредоточило практически всю имеющуюся в распоряжении авиацию, сделав ставку в основном на молодых ребят, прошедших подготовку в Советском Союзе. Летчики старой школы, которые в первые дни противоборства пилотировали «Ньюпоры» и «Бреге», стали командирами звеньев и эскадрилий. Они всегда рядом с нами и всегда готовы поддержать и помочь. Для нас же, молодых, самой лучшей поддержкой является их мастерство, их преданность Родине и непоколебимая вера в то, за что мы сражаемся.

Противник тоже готовится к серьезному сражению.

На данном участке фронта он сосредоточил около пятисот истребителей и бомбардировщиков. Эта многочисленная группировка, поражающая своей величиной, во много раз превосходит наши силы. Но наши летчики располагают тем, чего нет у фашистов – это высокий моральный и боевой дух, презрение к смерти.

Холодный пронизывающий ветер обжигает руки и лицо. Механики и оружейники работают в десятиградусный мороз, подготавливая самолеты к решающему сражению. Сильный ветер дует с гор, по другую сторону которых находится Теруэль. На некоторых самолетах двигатели уже запущены, и из выхлопных патрубков вылетают языки яркого пламени. По промерзлому летному полю движутся согнувшиеся от ветра и холода фигуры людей, пытающиеся дыханием согреть замерзшие пальцы. Не слышно ни команд, ни криков погонщиков скота, обычно пасущих животных вдоль дороги, проходящей рядом с аэродромом. Слышен только гул самолетов и нескончаемый вой ветра.

Подняв воротники и пригнувшись к земле, мы пытаемся хоть как-то укрыться от ветра и пробираемся к самолетам. Первостепенная задача – прикрытие самолетов P-Z («Наташ»), направляющихся на бомбежку вражеских позиций. Мы охраняем их четырьмя эскадрильями «москас». Все летчики уже расселись по самолетам и ждут сигнала к взлету. Замерзшими пальцами мы растираем нос и щеки. Запотевшие же очки мне приходится поднять на лоб. Вот уже первые лучи солнца скользнули по вершинам гор, бледный свет ложится на наши лица. Вдали над широкими полуразрушенными крышами домов Сарриона появляются силуэты трех эскадрилий «Наташ». Они тяжело загружены бомбами и медленно движутся в нашу сторону, наполняя округу грозным гулом своих моторов. На значительно большей высоте над ними – две эскадрильи «москас», пилотируемые советскими летчиками. Настал и наш черед взлетать, чтобы вовремя присоединиться к группе.

С набором высоты падает давление воздуха и понижается температура. Термометр показывает тридцать градусов ниже нуля, дышать становится все труднее и труднее. Холодный воздух обжигает легкие, лицо, проникает сквозь кожаную куртку и шерстяной свитер. Движения летчиков скованы, и кажется, что самолет управляется только одним лишь желанием пилота – руки и ноги почти окоченели. В такой мороз пропеллеры издают звук, напоминающий визг пилы, разрезающей сухую древесину, а фюзеляж самолета начинает покрываться толстой коркой льда.

Мы выстроились в компактные группы и на трех различных эшелонах пролетаем над заснеженными вершинами гор. «Наташи» идут внизу, на высоте трех тысяч метров, и, чтобы не отставать от них, мы вынуждены идти зигзагом. Мы уже приближались к Теруэлю, когда с запада на высоте пяти тысяч метров появляется авиация противника – двадцать «Юнкерсов-86» в сопровождении группы «Мессершмиттов-109». Наши «москас», находящиеся практически на той же высоте, устремляются в их сторону, но враг избегает встречи и углубляется на нашу территорию в направлении Алобраса.

В воздухе появляются сначала несколько белых облачков, затем их число увеличивается, и звучит запоздалый грохот зенитных орудий противника. Враг пытается заманить нас в ловушку. Плотность зенитного огня столь высока, что успешный прорыв наших самолетов сквозь непроходимый лабиринт рвущейся взрывчатки кажется невероятным. Сохраняя спокойствие, мы перестраиваемся, увеличивая дистанцию между самолетами, чтобы уменьшить вероятность поражения. Низкая скорость и прямолинейность в движении бомбардировщиков делают из них выгодную цель для врага. Выстрелы не прекращаются ни на секунду. Снаряды рвутся то справа, то слева, то над самолетами, то под ними, но ни один не попадает точно в цель. Истребители продолжают прикрывать сверху, защищая бомбардировщики от атак врага с воздуха. В это время бомбардировщики уже сбрасывают свой смертоносный груз на противника, делают глубокие виражи и становятся недосягаемыми для вражеских зениток. Пилоты бомбардировщиков проявляют подлинную отвагу и боевое мастерство.

После того как три эскадрильи «Наташ», не потеряв ни одного самолета, направляются обратно на базу в Лирию, мы оставляем их под прикрытием двух других эскадрилий истребителей, базирующихся в Барракасе, и снова отправляемся на линию фронта. Постепенно мы набираем высоту. Без кислородных масок лететь вдвойне трудно, особенно в такой холод. Мы превышаем отметку пять тысяч метров, движения становятся заторможенными, и перед глазами плывут темные пятна, заслоняющие линию горизонта. И вдруг перед нами появляется враг.

После бомбардировки мирных городов и селений в нашем тылу вражеские самолеты идут налегке, их скорость теперь больше. Но мы по воле судьбы оказываемся выше их, и, используя это преимущество, мы пикируем, пытаясь догнать врага до того, как ему удастся ускользнуть за линию фронта. «Мессершмитты», уверенные что наша авиация отстала, ушли далеко вперед, оставив позади себя свои бомбардировщики. Лишь их силуэты видны вдали, высоко среди перистых облаков.

Наша позиция выгодна для атаки. Стрелки, распо-ложенные со своими пулеметами в хвосте «Юнкерсов», не видят нас, так как мы намного выше их. Угол атаки позволяет нам подобраться к самолетам снизу и нанести удар по самому уязвимому месту «Юнкерсов» – по «пузу». Клаудин и Сарауса – командиры наших эскадрилий – начинают атаку. Первые пулеметные очереди настигают звено вражеских бомбардировщиков, идущее с левого фланга группы. Строй рушится, и теперь каждый сам выбирает свою жертву.

Черное облако горящего, только что сбитого самолета привлекает внимание «Мессершмиттов», которые тут же бросаются на подмогу своим. Воздушный бой теперь приобретает совершенно иную картину. Некоторые наши еще недостаточно обстрелянные пилоты даже не замечают приближения вражеских истребителей; другие прикрывают товарищей. В считаные секунды в воздухе возникает огромное вертящееся колесо. Люди выжимают из себя и самолетов все, что только возможно. Руки срослись с рычагом управления и гашетками пулеметов. Нервы на пределе. Летчики яростно сражаются, стараясь максимально сократить радиус виража. Самолеты с трудом выдерживают критические перегрузки. Малейшая ошибка – и самолет может войти в штопор и стать выгодной целью для фашистского «Мессершмитта».

Несколько парашютных куполов медленно приближаются к земле, почти неразличимые на фоне белых облаков и белого снега. На склонах гор пылают огромные костры сбитых самолетов. Вражеские машины с острыми носами, большими черными крестами на хвосте и крыльях ныряют в разрывы меж облаков, уходя от преследования. Один из «Мессершмиттов» пытается скрыться в гуще облаков, но пулеметная очередь, посланная с «чатос», пилотируемого Ороско, попадает ему в хвост. Самолет вспыхивает словно факел, но, не теряя надежды, пытается оторваться. Рядом с самолетом Ороско появляется Ярошенко. Вместе они бросаются в погоню за врагом, повторяя его маневры. Посланные ими одновременно трассирующие очереди, словно горящие стрелы, впиваются в самолет противника, и их пылающее ярким огнем пламя гаснет только внутри машины. Враг начинает метаться из стороны в сторону словно раненый зверь. «Чатос» преследуют его, пока израненный самолет врага, охваченный пламенем, не врезается в скалу.

Начинается дождь. Видимость практически на нуле, и когда Ярошенко и Ороско, проводив до земли сбитого врага, поднимаются над облаками, внезапно их встречает «москас» Степанова. Легким покачиванием крыльев он поздравляет друзей с победой. Все три самолета направляются на аэродром в Барракас.

Мой самолет оказывается выше других, и я вижу, что в небе уже нет ни одного «Мессершмитта». Но вдруг звук пулеметной очереди вражеской машины возвращает меня к реальности. Всего в нескольких метрах от меня скрещиваются очереди трассирующих пуль, выпущенных двумя фашистскими самолетами. Я даю газ до отказа, делая боевой разворот, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. Более наглый направляется в мою сторону, и мы сближаемся, осыпая друг друга пулями. Другой не решается на лобовую атаку, уходит на высоту и выбирает момент, чтобы атаковать мой самолет сверху. На развороте у меня будет преимущество! Еще несколько секунд – и я смогу точно поразить врага, но он это тоже понимает, поэтому делает полубочку и устремляется в отрыв с тем, чтобы я начал его преследовать и подставил свой хвост его напарнику, уже взявшему меня на прицел. Чтобы ввести противника в заблуждение, я резко меняю направление полета. Снова мы встречаемся лоб в лоб – и снова он избегает лобовой атаки. Взмывая вверх, он уходит в сторону солнца, и мы оказываемся рядом: вися вниз головой, я вижу его открытое «пузо». Инстинктивно я нажимаю на гашетку: враг заваливается на крыло, как подбитая птица, а затем почти отвесно падает на землю. Рядом открывается белый купол парашюта.

На мгновение я зависаю в воздухе на ремнях, находясь в перевернутом положении. Скорость самолета резко падает, и мотор начинает работать с перебоями, словно ему самому не хватает воздуха. Так и самому недолго быть сбитым! Ведь в любую секунду может вернуться второй фашист, чтобы отомстить за сбитого товарища! Я с нетерпением жду появления второго «Мессершмитта», верчу голову во все стороны, но самолет врага так и не появляется. Наконец мне удается совладать с собой, и где-то вдалеке среди облаков, куда с трудом пробиваются лучи солнца, я вижу удирающего врага, который пытается скрыться на своей территории.

Снова я пытаюсь до отказа выжать газ, бросаю самолет в пике, чтобы набрать скорость и догнать фашиста, – но мотор глохнет. Кидаю взгляд на приборную панель: бензин на нуле! Стрелки часов показывают, что нахожусь в воздухе максимум отпущенного для полета времени. В такой ситуации нужно верить в себя, в свои силы, сохранять спокойствие. Высотомер показывает три тысячи метров. Далеко внизу виднеется аэродром, весь покрытый воронками от вражеских бомб. Задача не из легких – надо не только дотянуть до него, но и умудриться не попасть ни в одну из воронок. Хладнокровно вымерив угол захода на посадку, я направляю самолет между воронками. От сильного мороза замерзает масло в двигателе, и винт останавливается с лопастью в вертикальном положении. Кругом царит необычная тишина. Только крылья, разрезая морозный воздух, издают шелест, похожий на звук рвущейся бумаги. По мере приближения к земле начинается сильный боковой ветер. Прилагая максимум усилий, я пытаюсь удержать самолет, не дать ему отклониться от взлетно-посадочной полосы – и с большим трудом приземляюсь на аэродромное поле. Все проходит благополучно.

Сев, я понимаю, что вложил в этот полет не только свою волю, но и волю, и опыт наших старших летчиков, механиков, оружейников, мотористов, солдат – нашу общую волю к победе. С разных сторон летного поля к самолету сбегаются мои друзья. На их лицах я вижу радость и слезы недавней тревоги за мою судьбу. Допустимое время пребывания в воздухе уже давно истекло, и никто не ожидал моего возвращения. Мы подсчитываем потери врага и наши собственные: у нас не вернулась только одна машина. К всеобщей радости, через некоторое время позвонил и пропавший летчик, Фернандес Моралес, – и по телефону сообщил свое местонахождение. Он выпрыгнул с парашютом и благополучно приземлился.

В это время на аэродроме шумно, пыльно, дымно. На дороге, идущей параллельно взлетной полосе, сильный северный ветер поднимает клубы пыли, затрудняющие движение машин. Земля испещрена воронками от бомб разного калибра, и местное население, оказывая нам помощь, усердно засыпает их, таская землю за несколько сотен метров. Когда мы все собираемся в помещении штаба, результаты боя еще не известны. У дверей стоят командиры двух эскадрилий: Клаудин и Сарауса. От сильной усталости у них красные воспаленные глаза, цвета спелой земляники.

– А, это ты? – удивленным тоном спрашивает меня Сарауса. – У тебя еще осталось что-нибудь во фляге, а то у меня все давно кончилось? А то что-то ужасно горло дерет.

В это время из помещения выходит Браво.

– Пойдемте со мной, я вам покажу свой самолет!

Петляя между воронок, мы подходим к его самолету.

– Смотрите! Как вам это нравится?

По моему телу пронеслась легкая дрожь: так сильно была изрешечена пулями его машина.

– Видели что-либо подобное раньше? В меня всадили тридцать пуль. Вместе с выходными отверстиями – всего шестьдесят дырок!

– Главное, что ни одна пуля не задела тебя. Если хоть одна долбанула бы тебя в макушку, ты бы сейчас так не болтал! – как всегда, с насмешкой говорит Сарауса.

– Да, это так, лейтенант Браво! – говорит Клаудин дружески начальственным тоном, кладя ему руку на плечо. —А ты понимаешь, почему это произошло?

– Я слишком увлекся преследованием трех «Мессершмиттов»!

– Значит, вот так: бей, да смотри в оба!

Несколько минут все молча смотрят на самолет,

каждый думает о чем-то своем. Порывы ветра становятся все сильнее и сильнее, мороз крепчает. Мы пытаемся укрыться под обрывом высохшей реки, садимся на голые холодные камни и закуриваем в ожидании, пока приведут в порядок взлетную полосу, чтобы снова подняться в воздух.

В сведения об исходе боя, собранные среди пилотов, сразу трудно поверить: сбито семь вражеских самолетов – шесть «Мессершмиттов-109» и один «Юнкерс». Немного позже выясняется, что на нашей территории найдены обломки еще двух вражеских самолетов. Это почти невероятная победа над врагом!

Впервые «Мессершмитты» в таком количестве вступили в бой с нашей авиацией. На этот раз высота и количество были не в нашу пользу, и, кроме того, мы вынуждены были воевать на горизонтальных виражах, на которых возможности наших самолетов ниже, чем у «мессеров»¹⁸.

Наша победа – горькая пилюля не только для врага, но и для некоторых высокопоставленных чинов нашего командования, восхвалявших немецкие машины. В считаные минуты эти мифы были развеяны и навсегда похоронены вместе с фашистскими самолетами.

По случаю нашей победы командование решило устроить банкет, забыв только об одном – пригласить летчиков, сотворивших ее. Лишь Сарауса и Клаудин присутствовали там, символически представляя эскадрилью. А мы, пилоты, в это время были заняты ликвидацией последствий бомбардировки селения. Стокилограммовая бомба попала в наш дом, пробила два этажа и зарылась в землю, угрожая взорваться каждую минуту. Рискуя жизнями, мы целый день занимались ее извлечением и легли очень поздно.

Я долго не могу заснуть. Холодный ветер, словно отшельник, блуждает по комнате, проникая сквозь щели в дверях и окнах, а его завывания и свист похожи на шальные пули, от которых тонкая дрожь пробегает по всему телу. Вскоре в комнате становится очень тихо, многие засыпают, осыпая во сне врага разными ругательствами. В этот момент с банкета возвращаются Сарауса и Клаудин. Вдруг Сарауса достает пистолет и начинает стрелять по до сих пор висящим на стенах портретам сеньоров.

– Кабронес! Сволочи!¹⁹ – вскрикивает Клаудин.

Я не понимаю, кого сейчас ругает Клаудин: сеньоров на портретах, фашистов или тех, кто устроил банкет...

Заснуть мне удается только под утро. А на рассвете, когда сон особенно сладок и кажется, что ты вот только заснул, нас будит дежурный офицер. Приходится сделать большое усилие, чтобы разомкнуть веки. Гурьбой мы направляемся к источнику, но он замерз. Несколько лошадей тоже пришли к источнику, чтобы напиться воды. В прозрачном чистом льду отражаются их большие грустные глаза. Женщины с мулами, груженными пустыми ведрами, тоже выстроились в очередь за водой...

НАД ТЕРУЭЛЕМ

По дороге на аэродром мы открываем в машине все окна, чтобы свежий морозный воздух выдул из нас сонливость. Я почти уверен, что после бессонной ночи кто-нибудь сегодня заснет во время полета. Поглубже усевшись в теплые сиденья, мы тихо наблюдаем привычный вид селения: редкие маленькие домики со старыми прохудившимися красными крышами и заборами, напоминающими зубы старика. Через небольшую булыжную площадь, где играют оборванные мальчишки, их деды, одетые в протертые на коленях и локтях одежды арагонских крестьян, ведут за веревочный повод ослов. Девушки вкрадчиво всматриваются в нас из-за задернутых занавесок, а парни, работающие в поле, приветствуют, поднимая вверх серпы

и другие орудия крестьянского труда. Чувствуется близость фронта. На лицах людей печаль, хотя эти забытые богом места, наверное, радость никогда и не посещала.

Подъезжая к аэродрому, мы видим, что механики и оружейники уже давно на ногах – готовят самолеты к нашему приезду. Их труд неимоверно тяжел. Мы рискуем своими жизнями два-три часа в день, а они – все двадцать четыре. Утренний ветер доносит до нас звуки нескольких выстрелов. Это условный сигнал часового, который оповещает нас о приближении вражеской авиации. Мы тут же выпрыгиваем из машин и стремглав несемся к самолетам. Пушистый свежий снег набивается в наши ботинки, и от ощущения холода мы сразу же окончательно просыпаемся.

Поспешно забравшись в кабины, мы заводим моторы с четверти оборота – через короткое время все готово к полету. Но тревога оказывается ложной – просто неопытный часовой ошибся. И все же через пять минут наша эскадрилья поднимается в воздух, чтобы прикрыть «Наташ» и «чатос», задача которых – обстреливать передовые позиции врага. Именно их и принял молодой часовой за самолеты противника. Вскоре мы оставляем позади 1-ю, 2-ю и 3-ю эскадрильи «Наташ», которыми командуют Салуэнья, Валентин Пелайо, и Вильямар. Немного выше их – две эскадрильи «чатос»: 1 -й командует Дуарте, а 2-й – Моркильяс. Мы набираем высоту в пять тысяч метров и снижаем скорость, образуя непреодолимую преграду для вражеских самолетов.

С этой высоты невозможно рассмотреть сражающихся внизу людей. Видны лишь руины разрушенного бомбежкой и артиллерийскими снарядами Теруэля. Однако после первых же выстрелов вражеских зениток мы несем потери: сбиты два бомбардировщика из

эскадрильи «Наташ». Охваченные пламенем, они тяжело врезаются в землю. Их летчики не успевают выпрыгнуть с парашютами, и мы теряем четырех боевых товарищей. На несколько секунд наши сердца сжимаются от боли, но вскоре мы берем себя в руки и восстанавливаем боевое построение. Ободренные успехом, вражеские артиллеристы многократно усиливают свой напор. Даже не верится, каким чудом остальным самолетам удается пройти сквозь этот ад! Ведь даже мы, истребители, вынуждены менять высоту и направление полета, чтобы не стать легкой мишенью для вражеских батарей.

Наконец мы добираемся до цели, находящейся на развилке двух дорог к северу от Теруэля. Поравнявшись с целью, бомбардировщики поочередно сбрасывают свои тяжелые бомбы. Столбы пыли и дыма от первых бомб показывают расположение цели другим бомбардировщикам. Сделав свою работу, те, прикрываемые двумя истребительными эскадрильями, на максимальной скорости устремляются обратно на аэродром. Две другие эскадрильи остаются охранять «чатос», которые со всей ненавистью бросаются атаковать траншеи и ходы сообщения противника, осыпая их раскаленным свинцом.

Противник усиливает огонь своих зениток, и истребители направляются на вспышки орудий врага, чтобы заставить их замолчать: одних на некоторое время, других навсегда. Около двадцати минут длится это смертельное противостояние между землей и воздухом, когда с запада появляется большая группа итальянских истребителей «Фиат». Трудно, практически невозможно их сосчитать. Необъятное небо теперь напоминает огромный муравейник, состоящий из вражеских самолетов. Покачиванием крыльев мы подаем «чатос» сигнал о приближении самолетов противника и начинаем отходить на нашу территорию, по-прежнему осуществляя прикрытие. Но отступление вызвано не появлением врага, а тем, что горючее практически на исходе. В таких условиях не стоит ввязываться в новую схватку: мы и так потеряли две «Наташи» и одну «моску». Пять наших товарищей навсегда останутся героями данного воздушного сражения и не вернутся к своим семьям. Это Мануэль Чумильяс из 4-й эскадрильи истребителей (никто не знает, что произошло с ним), а также два пилота и два стрелка со сбитых бомбардировщиков: Гомес Паласон Аркимедес, Томас Орте Альваро, Эстебан Гриньян Гомес, Хосе Майораль Мора. Сегодня – один из самых тяжелых дней, но, скорее всего, это лишь прелюдия к тому, что нас ожидает в будущем. И гибель наших друзей делает нас еще более стойкими и решительными в борьбе с фашистами.

С каждым вылетом, с каждым боем мы становимся все более опытными и уверенными в своих силах. А уверенность в себе закаляет характер, укрепляет волю к победе, вырабатывает практичность и осторожность, повышает способность преодолевать сложные и неожиданные преграды, возникающие в ходе каждой схватки, в каждом воздушном бою. Наша жажда к полетам растет с каждым прожитым днем, но все же момент возвращения на землю после жаркого ожесточенного боя ничем не заменишь. И хотя моменты пребывания на земле всегда сопровождаются скукой и унынием, каждая посадка напоминает пробуждение после страшного ночного кошмара, в котором схлестнулись в кровавом сражении борьба за жизнь и непреодолимое желание летать. Возвращение на землю можно сравнить с поцелуем невесты, которая внезапно вернулась к тебе после долгого расставания и о которой ты уже даже и не мечтал. Возможно, именно поэтому Вилькин в теплую погоду снимает ботинки, чтобы насладиться приятным ощущением прикосновения к земле...

Со всеми боевыми тревогами и полетами мне кажется, что сегодняшний день никогда не закончится. Пять раз мы сопровождали «Наташ» и «чатос» к линии фронта и пять раз преодолевали плотную завесу зенитного огня, не потеряв больше ни одного самолета. Это кажется невероятным.

На земле мы проводим так мало времени, что толком даже не успеваем прожевать приготовленную нам еду. С фарфоровыми тарелками в руках мы собираемся и оживленно обсуждаем все события, происшедшие за день. В тесном кругу пилотов горячо о чем-то спорят Клаудин и Браво. Другие, прислонившись к печке спиной, прожевывая пищу, вставляют свои замечания. Дверь в помещение не закрывается, чтобы хоть как-то проветрить его от стойкого запаха табака. Вдруг Клаудин и Браво бросают тарелки на стол и быстро устремляются к своим самолетам. Мы, еще не успев прожевать пищу, думаем, что это снова боевая тревога, и бросаемся за ними вдогонку. Однако вскоре мы понимаем, что это не что иное, как спор между командиром эскадрильи и его заместителем. На высоте две тысячи метров их самолеты расходятся на противоположных курсах, затем, развернувшись на сто восемьдесят градусов, начинают схождение друг другу в лоб. Расстояние стремительно сокращается, моторы ревут, и ошибка на долю секунды может привести к катастрофе.

Снизу за ними наблюдают почти триста человек. Каждый раз, когда самолеты идут на таран, разогнавшись до предельных скоростей, некоторые из нас не выдерживают и закрывают глаза. Однако одни эти маневры, без пулеметного огня, не позволяют выявить превосходство одного летчика над другим. Они это понимают и переходят к горизонтальным виражам, пытаясь зависнуть на хвосте друг у друга, – что практически невозможно на равных по своим возможностям самолетах. После нескольких подобных попыток летчики начинают выполнять фигуры высшего пилотажа в вертикальной плоскости, совершая вращения и петли. Так постепенно они снижаются до минимальной высоты – еще один такой виток, и земля положит конец их соревнованию. Когда самолет Клаудина достигает наименьшей высоты в последнем развороте, летчик заходит на посадку, за ним следует и Браво. Но ему не хватает высоты для выравнивания. Самолет с силой ударяется о землю, задирается хвост, словно летчик снова вознамерился зайти на петлю, – и следует второй удар, еще более жесткий. Мы теряем еще одну машину...

С трудом мы достаем израненного и замерзшего пилота из искореженного от удара самолета и приводим его в сознание. Издевательской улыбкой Клаудин показывает, что он доволен исходом схватки, и, возгордившись, направляется к командному пункту. Мы следуем за ним и в штабе зажигаем сигареты от еще тлеющих в печке углей.

– Произошло что-то серьезное? – спрашивает начальник штаба Молина, когда входит Клаудин.

– Нет! Могло бы быть и хуже.

– Если мы будем так ломать самолеты, то скоро совсем останемся без эскадрильи! – яростно восклицает Молина, когда на пороге двери появляется Браво, держа летные очки в руках.

– Что ты теперь скажешь? – насмешливо улыбаясь, обращается Клаудин к Браво.

– Оставь меня в покое! – почти кричит тот. В этот момент их взгляды встретились. Глаза

Клаудина наполняет издевка и насмешка, а глаза Браво пылают лютой ненавистью.

– Ладно, старик, не злись! Ты хорошо вел себя в небе, и если бы ты встретил фашиста, ему бы не поздоровилось! Эта нелепость при посадке – случайность. Винт и крыло исправят механики – они на это мастера.

– Не в этом дело! Я не обижаюсь на то, что меня прижал командир эскадрильи, – на то он и командир. Но как я теперь буду смотреть в глаза других пилотов?!

– Вижу, что ты честный парень! Давай выпьем по маленькой и забудем обо всем этом!

Через минуту они выходят из кабинета начальника штаба, обнявшись и оживленно беседуя.

Уже совсем поздно. Солнце давно спряталось за горой, отделяющей нас от Теруэля, и повсюду воцарилась темнота. Возвращаясь домой, мы видели, как в окнах местных домов зажигаются масляные лампы.

ДНИ ВЫНУЖДЕННОГО БЕЗДЕЙСТВИЯ

Под Теруэлем пехота значительно снизила свою активность, и наша авиация теперь поднимается в воздух лишь для перехвата фашистских самолетов, которые почти совсем перестают летать в плохую погоду. Нелетные дни – это дни отдыха наземного персонала и дни удручающей скуки для летчиков. Они обычно заполняются рутинной работой по подготовке обмундирования и снаряжения, мыслями о доме. Летчики пишут письма домой и своим любимым девушкам, которые с нетерпением ждут их возвращения. Мы пытаемся убить время, наблюдая, как местные жители, поставив кувшины на головы, направляются за водой или, вооружившись острыми топорами, заготавливают дрова для печки, собирают хворост. Сегодня,

в один из таких скучных дней, когда яркий желтый диск солнца скрывается за горой и зажигаются керосиновые лампы, мы садимся в большой комнате, курим и играем в карты. Тот, кто выигрывает, в конце игры возвращает деньги проигравшим. Долгие часы такого времяпрепровождения наводят еще большее уныние. На улице снова непогода, метет сильная пурга, – а это значит, что завтра снова вынужденный отдых.

Так незаметно наступает новый, 1938 год. Кислое местное вино заменило нам игристое шампанское, и оно вполне соответствует нашему настроению. На столе сильно перченное мясо, обжигающее своей остротой, почти остывшая жареная картошка, густой желтый соус и безвкусный рис с подливкой. Ложки оставляют в соусе следы, как сапоги в уличной грязи. Вареный рис мы мешаем с этим соусом – получается сносно.

Едим мы молча, без шуток, смеха и разговоров. Каждый вспоминает, как весело он встречал этот праздник дома, с родными и близкими, когда столы ломились от вкусной еды, – а сейчас ему приходится разжевывать кусок жесткого, как камень, мяса. Выпив несколько бокалов вина, мы постепенно забываем о прошлом и возвращаемся в настоящее, пытаясь предаться радости и веселью. У каждого это получается по-разному: Диес направляется к своей девушке; Аларкон с Фрутосом в шутку прячут штаны Вилькина; Мараньон, Гандиа и Браво спорят о каком-то боевом развороте. Я же иду спать – и вскоре остальные один за другим следуют моему примеру. Что касается Сарауса, то он достает пистолет и делает несколько выстрелов.

– Уж эти подлецы... мне за все заплатят!..

«Бах! Бах! Бах!» – серия выстрелов кладет конец старому году.

ЯЗЫКИ ПЛАМЕНИ

Когда облака рассеялись, раскрыв всю красоту высоких гор, сияющих белоснежными нарядами под лучами восходящего солнца, мы возвратились на аэродром. В календаре появилась первая отметка, сделанная красным карандашом. Начался новый, 1938 год. В 10.30 мы вылетаем на первое задание – обеспечивать прикрытие «чатос» над Теруэлем. В помещение штаба, где и без того тесно, набивается более двадцати человек – летчики двух эскадрилий. Мы проходим инструктаж и сверяем свои часы с командирскими. Дана команда: «По самолетам!» Все, как обычно, как будто не было нелетных дней в конце декабря.

Наконец в воздух взмывает сигнальная ракета, и мы снова испытываем столь желанное ощущение полета. Уже при взлете заметно долгое отсутствие практики: строй мы формируем с большим опозданием, и даже на высоте трех тысяч метров Пуиг не успевает занять отведенное ему место. Сарауса демонстративно показывает ему кулак, но это только сильнее действует на него – и без того нерешительного и нервозного. Мы набираем высоту, и незаметно слева появляется линия фронта. Зенитки противника открывают огонь – и два крупных, смертоносных снаряда звонко разрываются как раз в том месте, откуда секундой раньше выскользнул самолет Пуига...

«Чатос», сильно уступающие нам в скорости, летят на гораздо меньшей высоте. В своем строю пеленга они напоминают стаю журавлей, то и дело теряющихся из вида на фоне черной земли и ослепительно белого снега. Но вот столбы дыма и языки пламени точно указывают на их местонахождение. В крутящейся карусели воздушного боя трудно понять, сколько вражеских

самолетов и откуда они взялись! Убедившись, что поблизости нет «мессеров», мы на своих скоростных «москас», словно ястребы, набрасываемся на самолеты противника. Трассирующие пули наших очередей, как сверкающие шпаги, вонзаются в их машины, а кабины наших самолетов наполняются изысканными ругательствами в адрес пилотов врага. В середине этого кипящего котла раскрывается парашют, и мы спешим его прикрыть, даже не зная, – наш ли это или кто-нибудь из фашистов. Делаем мы это потому, что фашисты будут пытаться его расстрелять, – мы же никогда не уничтожаем беззащитных летчиков врага.

На земле видны результаты боя – пять или шесть пылающих точек. Теперь бой принимает иной характер – характер индивидуальных схваток. Каждый встречается лицом к лицу с противником, и теперь только личное мастерство пилота поможет одержать победу. Вот несколько итальянских «Фиатов» не выдерживают столь ожесточенного сражения, и вскоре нам видны только очертания этих фашистских самолетов, позорно скрывающихся в окутанной облаками дали. Другие отчаянно пытаются найти малейшую брешь в плотной стене нашей обороны. Так один из этих «Фиатов» довольно смело атакует Кортисо, и мы – четыре «москас» и один «чатос» – спешим ему на помощь: загоняем врага в «бутылку» и закрываем из нее выход, постепенно, словно за невидимую нить, вытягивая его к нашей территории. На каждую его попытку вырваться из окружения мы отвечаем очередью, – но фашист не перестает сражаться и пытается вырваться из окружения. На малой высоте он решается на опасный трюк и, сделав боевой разворот, выходит на «полубочку». Но при завершении маневра его настигает очередь с «чатос» Самбудито. Получивший свинцовую очередь в и без того изрешеченный фюзе-ляж, фашист неторопливо ищет себе место последнего пристанища. Мы же не отстаем от него, в любой момент готовые одарить его дополнительной серией очередей. Но вражеский самолет начинает рыскать и, снижаясь, утыкается носом во вспаханную землю. Его еще вращающийся винт делает большое углубление в земле, словно пытаясь спрятать самолет от нашего преследования. Место падения самолета я отмечаю на карте – ведь по документам или личным записям разбившегося пилота наша разведка, возможно, сможет добыть важные сведения о противнике.