Текст книги "No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя"

Автор книги: Франсиско Мероньо Пельисер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Для выполнения второго задания мы направляемся в сторону Тремпа. Без особого труда и не опасаясь появления вражеских истребителей, «чатос» спокойно бомбят и обстреливают систему коммуникаций противника. В последний момент, когда наша бомбардировочная эскадрилья начала разворот, появляются «Фиаты», но они держатся подальше от нас. Враг растерян – ему известно, что мы получили пополнение, – и не бросается сразу в бой, хотя численное превосходство по-прежнему на его стороне. Сейчас бы снова повторить массовый налет на аэродромы противника, но командование не дает никаких распоряжений.

5 сентября 1938 года мы в очередной раз получаем задачу на сопровождение «Катюш». В этот раз на цель мы заходим со стороны моря, оставляя справа устье реки Эбро. Как только мы приближаемся к месту, возле которого в действие должны вступать бомбардировщики, зенитная артиллерия противника открывает заградительный огонь, а спустя несколько секунд появляется нескончаемое полчище «Мессершмиттов». Завязывается ожесточенный бой. В первые же минуты боя нам удается снять с хвостов бомбардировщиков двух «мессеров», которые беспрестанно стремятся там закрепиться. Это немного укрощает их пыл и заставляет отвлечься от богатой добычи, которую представляют собой бомбардировщики, и ввязаться в бой с нами. Из-за большого числа участвующих в бою самолетов строй нарушается, и в воздухе пересекаются пути наших и вражеских машин. Вдруг из-за облака выскакивает самолет Франсиско Кастельо, преследуемый «Мессершмиттом». Я резко беру рычаг управления на себя, чтобы проскочить между двумя самолетами прежде, чем фашист откроет огонь, – и прохожу совсем рядом с противником. Он бросает на меня злобный взгляд и одновременно дает очередь. Повернув голову, я вижу, как Кастельо покидает кабину и двумястами метрами ниже раскрывает парашют.

Гнев переполняет меня, и я начинаю преследование. Впереди, словно неприступные ворота средневекового замка, две грозные тучи надвигаются друг на друга, закрывая спасительный выход из этого полумрака. Фашист, почувствовав, что это единственная возможность, которая может спасти ему жизнь, устремляется в постепенно затягивающуюся брешь. Мне нужно как можно быстрее сократить дистанцию, и тогда я смогу достать его из пулемета. Но, несмотря на то что рукоятка газа повернута до отказа, дистанция сокращается очень медленно. Еще несколько секунд – и противник скроется из виду. Но пулеметные выстрелы моей «моски» звучат в тот самый момент, когда огненная пасть, напоминающая ворота в ад, поглощает фашистский самолет. Я сбавляю скорость и смотрю на падающий, охваченный пламенем немецкий истребитель. В азарте преследования врага я забрался далеко за линию фронта, и теперь для меня главная опасность – зенитные батареи противника. Частые взрывы снарядов зенитных пушек, оставляющие четко очерченые разрывы в облаках, отмечают мой победный путь, когда я возвращаюсь на аэродром.

Франсиско Кастельо приходит на аэродром под вечер – целым и невредимым. Но все же этот бой унес жизнь Луиса Маргалефа Вернета, чей самолет, сраженный противником, рухнул на берег реки. Незначительные повреждения получили также самолеты Фернандеса, Моралеса, Кано. Но главная задача нами была выполнена – «Катюши» благополучно вернулись на свою базу в Фигаресе.

Три вылета, один за другим, мы делаем вместе с «чатос». Как всегда, они обстреливают позиции врага из пулеметов, а мы осуществляем прикрытие. Во время последнего вечернего вылета в непосредственной близости от Тивенеса в небе появляются три эскадрильи «Юнкерсов-88» в сопровождении большого количества «Фиатов». Нельзя упускать такую возможность! Мы немедленно принимаем решение атаковать и, оставив ненадолго «чатос», набрасываемся на немецкие бомбардировщики. Шестьдесят «москас» непрерывно атакуют эти бронированные чудовища, но безрезультатно. Наши пули не пробивают броню этих самолетов. Наконец летчик одной из вражеских машин постепенно начинает терять управление, и мы концентрируем свой огонь на нем. Однако в это время «чатос» Кальво, Комаса и Самбудио поднимают носы своих машин к небу, подавая знак о надвигающейся опасности. Вместе с Фернандесом и Морато мы спешим к ним на помощь. Атакующие их «Фиаты» встречают нас плотным огнем, но мы тоже не остаемся в долгу. Снизу нам помогают «чатос». Два итальянских истребителя попадают под перекрестный огонь и загораются, другие, не выдержав такого напора, пускаются наутек. Мы начинаем преследование, но противнику очень быстро

удается набрать скорость, и он успевает зайти за безопасный для него рубеж, за реку Матарранья.

Возвращаясь обратно, мы видим, как Фернандес преследует два «Фиата». Затем сверху мимо нас проносится подбитая машина сержанта Фуркина, – она врезается в гору недалеко от Санта-Барбары. Еще три «чатос» и два «москас» пересекают линию фронта и подходят к месту боя, но в воздухе уже видны лишь черные точки удаляющихся самолетов.

На бреющем полете мы направляемся на аэродром. Высота – несколько метров, и рыбаки, сидящие в своих лодках посреди реки, вбирают головы в плечи от грохота моторов наших машин; затем мы проносимся над самыми трубами домов Вендреля. Над домом, где живут пилоты, лейтенант Хуан Уэртас делает традиционный заход, давая понять своей жене, что полет прошел нормально.

После посадки мы гурьбой направляемся в столовую, хотя после стольких напряженных часов в воздухе аппетит у нас совсем пропал. Потом в столовую приходит майор Рубио, который ведет за собой фашистского капитана Сальвадора Бенхумеа, излечившегося от ран, полученных в бою, когда мы его сбили. Сейчас, перед обменом, ему почему-то показывают все наше хозяйство...

КАК МЫ ВОСПИТЫВАЛИ КОМИССАРА

Недавно в нашу эскадрилью назначили нового комиссара – лейтенанта Де ла Toppe. Он молодой перспективный парень, но... анархист, член Федерации анархистов Иберии. Анархисты доставляли немало хлопот республике. После мятежа испанских фашистов в 1936 году анархисты образовали свои комитеты в Арагоне, Риохе и Наварре. В этих трех провинциях

Испании был провозглашен «анархистский, или свободный коммунизм». Во главе новой власти в этих районах встали местные комитеты НКТ – Национальной конфедерации труда, находившиеся под влиянием анархистов. Пока правители-анархисты занимались «общей коллективизацией», роспуском комитетов Народного фронта, террором против членов других политических партий, рядовые анархисты, повязав на шеи черно-красные платки и организовавшись в шайки, грабили местное население.

После неудачи с восстанием в мае 1937 года лидеры ФАИ и НКТ организовали новое анархистское правительство – Арагонский Совет с местопребыванием в городе Каспе. Так в Арагоне создалось своеобразное «анархистское государство» с жестоким режимом преследования всех, кто не был согласен с идеями «анархистской революции». Больше года население Арагона подвергалось нападениям, грабежам, вымогательствам анархистов. Наконец 11 августа 1937 года был опубликован декрет правительства республики о роспуске Арагонского Совета, а его члены по приказу правительства были арестованы бойцами 11-й дивизии.

Наш комиссар-анархист тоже доставил немало хлопот и нам, и нашему командиру майору Хименесу. Так, однажды в штабе эскадрильи раздался телефонный звонок. Я взял трубку:

– Да, да... слушаю, кто это? Товарищ майор Хименес?

– Да, я!

– Говорит Мероньо!

– Здравствуй, камарада Мероньо. Что нового у вас в эскадрилье?

– Вроде бы ничего... Все в порядке.

– Я давно хотел спросить: как там дела у вашего комиссара?

– У комиссара? Работает... – отвечаю я неопределенно.

– А ты покажи ему, что значит летать. Пусть почувствует, каково это в воздухе! Будет работать активнее!

– Вы, конечно же, правы. Жаль, конечно, что комиссар не летчик. Он говорит, что выше табуретки не поднимался. Пилоты начинают обижаться на него: слишком много командует и требует, а сам даже не летчик, и каково это – не знает.

– Ладно, мы что-нибудь придумаем. Ты тоже подумай, а потом позвони мне. До свидания.

– До свидания, товарищ майор!

– Что ему было нужно? – интересуется капитан Мартинес.

– Не знаю, почему-то спрашивал про комиссара...

Прошло несколько ожесточенных дней. Вылет за

вылетом, постоянные бои, каждый день новые потери. Висенте Бельтран попал в госпиталь – от сильного пожара обгорели лицо и руки. Блас Паредес получил серьезную травму головы; из-за плотно намотанных бинтов виден только один его глаз. Есть и еще раненые. Все это очень тревожит нас.

Мы сидим в доме летного состава и комментируем последние события. За обсуждением наболевших проблем я совсем забыл про разговор с майором Хименесом. Но вдруг в комнату входит связист и говорит мне:

– Майор Хименес просит вас.

И тут я вспомнил наш разговор о комиссаре.

– Алло! Здравствуйте, товарищ майор! Слушаю

вас.

– Ты помнишь наш разговор?..

Последовавшую беседу я закончил словами «Так точно, слушаюсь» и, повесив трубку, сразу же направился к выходу из командного пункта. В дверях я столкнулся с лейтенантом Де ла Toppe.

– Послушай, комиссар, ты пришел как раз вовремя. Только что я говорил с майором Хименесом, и он спрашивал о тебе.

– Что-нибудь случилось?

– Пока еще ничего, но кое-что может произойти в ближайшее время. Анархисты, похоже, готовят новый мятеж, как это было в мае 1937 года. Я уверен, что их восстание будет подавлено, – но думаю, что среди них есть агенты «пятой колонны», которые могут нанести много вреда... А ты-то сам к какой партии принадлежишь? – спросил я его, сделав вид, что не знаю его партийную принадлежность.

– Я? К ФАИ – Федерации анархистов Иберии, – ответил он, залившись краской.

– Понимаешь, что получается, – продолжил я. – Комиссар эскадрильи – анархист, повар – тоже, механик – социалист, начальник штаба – синдикалист. Не кажется ли тебе, что мы все начали говорить на разных языках, как при строительстве Вавилонской башни? В этой обстановке я не знаю, к кому обратиться, когда возникнет необходимость принять срочные меры... Может случиться, что ты сам подложишь мне бомбу в самолет... Вы, анархисты, называете свой анархизм освободительным, а на самом деле занимаетесь просто бандитизмом, а нас, коммунистов, считаете своими первыми врагами, хуже, чем фашистов...

– Извини, – перебивает меня Де ла Toppe. – Я ничего не знаю о том, что происходит... Сандино мне еще ничего не сказал.

– Не хватало, чтобы командир эскадры, сам коммунист, ставил бы в известность анархистов о мерах, которые нужно принять против них самих! И что можно сделать в таких условиях? Сколько труда и усилий затратил Хосе Диас, чтобы убедить Ларго Кабальеро – премьер-министра – создать в армии Институт комиссаров! Как ты знаешь, генеральным комиссаром является социалист Хулио Альварес дель Вайо, среди его заместителей Антонио Михе – единственный коммунист; Кресенсиано Бильбао – социалист, Анхель Пестанья – синдикалист, Хиль Рольдан – анархист, Претель – социалист...

– Ну ладно, давай оставим политику для руководства. Я действительно анархист, но подчиняюсь твоим приказам. Что я должен делать? – спрашивает меня обеспокоенный нашим разговором Де ла Toppe.

– Я знаю, ты хороший парень, несмотря на то, что анархист: сумел немного укрепить дисциплину, улучшилось питание, стало больше порядка с техническим персоналом... Но ты меня извини и не обижайся: с анархистами уже был один прокол, и поэтому полностью тебе трудно доверять.

– Я не обижаюсь, я в те дела не был замешан...

– Да, это так. Но знаешь... Когда я думаю о твоей работе, то вспоминаю комиссара, который был вместе с нами в летной школе в Кировабаде. Он является для меня примером, образцом настоящего комиссара.

– Что же он такого делал, чего не делаю или не могу сделать я? – спрашивает лейтенант Де ла Торре.

– Что делал? Полковник Миров успевал делать все и быть везде, где нужно. Не могу объяснить тебе, как ему это удавалось, но это истинная правда, можешь спросить у других летчиков моего курса. Мы все его очень уважали и любили. Он умел найти подход к каждому и всегда добивался железной дисциплины.

При этом он никогда не повышал голоса, – но нам всегда хотелось сделать так, чтобы он был доволен. Он для нас был примером, опытным другом и товарищем. В воздух он поднимался вместе с нами, радовался нашим успехам в учебе, был в курсе дел о том, что происходило у нас на Родине, и в то же время не забывал о мелочах: о кухне, кино, одежде... Как хотелось бы здесь, в боевой обстановке, иметь такого отличного товарища. Я знал только одного советского комиссара, товарища Мирова, но уверен, что все советские комиссары такие – дисциплинированные, высокообразованные, с высоким политическим и моральным сознанием, люди, способные на жертву ради общего дела, – вот с кого нужно брать пример!

– Он был полковником, а я всего лишь лейтенант! – прерывает меня Де ла Toppe, которому явно не нравятся мои нравоучения.

– Да, он был комиссаром большого учебного заведения с несколькими десятками самолетов и более чем пятьюстами военнослужащими, а у тебя всего десять самолетов с экипажами, один повар и две официантки. Но ты мог бы организовать беседы о положении в мире, обстановке на фронте, которая для нас, летчиков, зачастую остается загадкой, а не проводить свою анархистскую пропаганду.

– Но прежде чем это делать, я должен получить инструкции от Сандино, без них я не могу действовать...

– Зачем? Зачем тебе консультироваться с кем-то? Во всем должна быть твоя инициатива. Ты что думаешь, что комиссары в сухопутных войсках, находящиеся в окопах на линии фронта, во всех тяжелых ситуациях всегда ожидают указаний сверху?! До того как в армии был создан Комиссарский корпус, каждый коммунист на передовой был комиссаром – первым бросался в атаку и последним уходил с поля боя... Так происходит там, на передовой, где нет времени на ожидание чьей-либо помощи. Здесь же ты тоже должен проявлять инициативу. Если бы ты летал и лично чувствовал то, что происходит в воздухе, заглядывая в лица фашистов, ты бы не стал ждать инструкций...

– Давай отложим этот разговор. Какие будут распоряжения?

– Первое, – ответил я уже официальным тоном, – необходимо проверить личный состав, определить, «кто есть кто». Среди личного состава есть коммунисты, закаленные в боях, такие как Гарсия Кано, Мануэль Фернандес, Луис Каррион и другие. Достань еще несколько винтовок и ящик гранат, чтобы мы могли защититься; присмотри за поваром и врачом эскадрильи. Они, по-моему, агенты «пятой колонны». Да, постарайся еще распространить слух, что мы хорошо вооружены и способны дать отпор.

– Слушаюсь! – ответил он мне и, перед тем как уйти, спросил: – А что я буду делать потом?

– Потом доложишь о выполнении поставленной задачи. Я буду в казарме для летного состава. Да, сегодня ты остаешься ночевать с нами, и если анархисты нападут, мы с тобой – коммунист и анархист – вместе будем сражаться против них. Ты не бойся, мы тебе потом дадим рекомендации для вступления в нашу партию... если ты будешь вести себя так, как нужно. Согласен? Ну и хорошо... А сейчас позови Мартинеса.

Де ла Toppe, задумавшись, пошел по направлению к машине, где подремывал начальник штаба эскадрильи.

– Ты меня звал? – спросил его Мартинес, протирая заспанные глаза.

– Да, видишь, какое дело: только что звонил Хименес, говорит, что положение сложное – анархисты снова что-то затевают этой ночью. Тебе нужно организовать оборону аэродрома и двух домов, где живет личный состав эскадрильи. И главное – не теряй из виду членов Федерации анархистов Иберии!

– Как всегда – внутренняя борьба! – сказал Мартинес, удаляясь.

Так прошел день, затем другой. Анархисты никак себя не проявляют, но мы продолжаем держать ухо востро. Активность на фронте постоянно возрастает, и мы снова ежедневно совершаем по пять-шесть вылетов. Чувствуются перебои в снабжении патронами и продуктами питания. Я заметил, что майор Хименес каждый раз, когда звонит по телефону, спрашивает о комиссаре.

– Слишком много плохих воззрений у анархистов в голове, – говорю я ему. – Парень он хороший, старательный офицер, но ему не хватает политических знаний, анархисты только портят его.

Я решил, что надо все-таки поговорить с Де ла Toppe еще раз. Тогда ощутимыми стали перебои в снабжении патронами и продуктами питания. Поэтому как-то раз, когда на обед подали плохо сваренную чечевицу без всякой приправы и летчики, уставшие после шести изматывающих воздушных боев, почти не дотронулись до еды, я не выдержал и пошел искать комиссара.

– Послушай меня, комиссар. Сегодня все виновные в этом непростительном проступке получат по заслугам. Немедленно садись в машину и живо доставь мне сюда повара. Он, кажется, тоже анархист, – но дело не во взглядах, в конце-то концов. Вы можете думать себе, что хотите, но летчиков и механиков надо кормить, даже если для этого пришлось бы заставить работать всех членов ФАИ!

Я вижу, как бледный как полотно лейтенант Де ла

Toppe бегом направляется к «Форду» и с пробуксовками срывается с места. Капитан Мартинес вопросительно смотрит на меня, а я беру телефонную трубку и звоню в штаб. Трубку взял адъютант, и, представившись, я попросил дать мне поговорить с майором Хименесом.

– Да, слушаю, что у тебя стряслось? – говорит Хименес.

– Знаете, снова этот кордебалет! В конце концов, надо навести порядок, особенно с питанием.

– А ты с комиссаром говорил?

– Как же, говорил, но план, который мы с вами наметили, никак не получается осуществить, слишком много вылетов в эти дни, а с анархистами я сегодня потолкую. Сейчас комиссар привезет повара, и виновного я строго накажу – поэтому и звоню вам, чтобы предупредить.

– Ты не горячись! Потом пришли его ко мне.

– Хорошо, я доложу! Есть!

Пока я разговаривал с майором Хименесом, вернулся комиссар с поваром, и их растерянный вид заставил меня смягчиться.

– Подумай, – говорю я комиссару. – Этот день мог бы оказаться последним в вашей жизни.

– Извините, товарищ капитан, – отвечает лейтенант дрожащим голосом. – Даю слово, что этого больше не повторится.

– Хорошо! Но помните, что, если подобное случится еще хоть один раз, лучше вам оказаться в этот момент подальше от нашей эскадрильи. Ты только посмотри, – обращаюсь я к лейтенанту, – что сейчас творится в Арагоне и в Каталонии: анархисты развалили все, что попало им под руку, прекратили поставки на фронт, ввели свои законы – одинаковая оплата труда для всех. Ты думаешь, что это справедливо?

– Что справедливо?

– Да то, что инженер, врач, артист или уборщица должны получать поровну.

– Конечно, это правильно: не должно быть ни бедных, ни богатых – все одинаковы!

– Тогда почему анархисты труд женщин оплачивают ниже труда мужчин при равной работе?

– A-а!.. Женщин у нас за людей не считают, их мы тоже будем распределять поровну, как прибыль на предприятиях.

– Ну да, поэтому вы, анархисты, и взялись руководить домами терпимости. Вы только распределяете прибыль между собой, а за ваши ошибки расплачивается народ, фронт и тыл. Вы боретесь против мелких ремесленников, а дружбу держите с крупными предприятиями. Целых двести миллионов песет уже переведены в швейцарские банки вашими руководителями. Как тебе это нравится?

– Этого не может быть, – прерывает меня комиссар. – Дурутти²³ бы этого не допустил!

– Дурутти, может, и не допустил бы! Но много у вас таких, как Дурутти?

– Конечно: Фелисияно Бенито, Сиприано Мера...

– А что я тебе говорил – одно, два имени и все... А у нас, у коммунистов, сколько хороших людей. Это Карлос Гарсия Фермин, Северияно Эрреро, Адольфо Лагос, Доминго Хирон, Хосе Фонтана, Леонсио Перейра – танкист 11-й бригады, который погиб под Мадридом... Знаешь, я хочу, чтобы ты избавился от всего этого анархистского бреда. Ты ведь отличный

парень и можешь стать хорошим коммунистом, хотя над этим и придется упорно потрудиться. Как только создали Комиссарский корпус в армии, анархисты начали борьбу за власть. Коммунисты сражались на передовой, а анархисты в тылу наводили «порядок». Хорошо, если бы на самом деле они навели порядок, а то ведь кругом хаос и беспорядки. Ну ладно! Мы с тобой отклонились от темы. Насчет питания тебе все понятно?

– Да. Я уже сказал, что сегодня не было машины продукты подвезти. Это больше не повторится, даю слово.

– Складно говоришь – сегодня машины не было, завтра куры не снесутся... Легко даешь слово, а выполнять забываешь. Ну что ж, последнее предупреждение, а сейчас позвони майору Хименесу, он что-то хочет тебе сказать.

– Наверное, устроит он мне «легкую жизнь» за сегодняшний день?

– Не знаю, позвони!

На этом наш разговор был окончен. Комиссар пошел звонить начальнику, а я направился к механикам, чтобы предупредить их о предстоящих полетах на самолетах УТИ-4 – двухместных тренировочных истребителях без вооружения.

Через несколько минут лейтенант Де ла Toppe возвращается ко мне. Взгляд у него потухший, а вид растерянный. Я знаю, о чем с ним говорил майор Хименес: мы уже давно условились, что надо комиссара опробовать в полете, чтобы он почувствовал, что такое наша профессия.

– Почему ты такой унылый? – спрашиваю я прежде, чем он успевает что-либо сказать.

– Знаете, что сказал мне майор Хименес?

– Что?

– Сказал, чтобы мы с вами сейчас вылетели в штаб эскадры. Будь она проклята, эта чертова чечевица! Но я не полечу: я поеду на мотоцикле, а вы прилетите на самолете.

– Ты что, спятил? Приказ командира эскадры я должен выполнить безоговорочно, – да и не только я, но и ты тоже. А вдруг что-нибудь случится с тобой по дороге? Тогда меня расстреляют! Нет уж, ты не дури, возьми у кого-нибудь шлем и очки и подходи к самолету, да побыстрее. Если не полетишь – я так и доложу: «Отказался выполнить приказ!»

– Ну ладно, полечу, только летите как можно ниже и медленнее...

Я проверил двигатель самолета, заправку, парашюты, приборы и, когда явился комиссар, показал ему место в кабине.

– Надевай парашют, – произнес я. – Лейтенант Виньяс, помоги ему.

Когда Де ла Toppe взобрался в самолет, мне стало его жаль – такой напуганный вид был у него в ту минуту, словно ему угрожала неминуемая смерть.

– Ноги поставь на пол, – говорю я ему. – Педали не трогай, ручку управления тоже, твое дело только смотреть, и больше ничего. Да! Забыл тебя предупредить: в случае чего – вот кольцо парашюта, возьмись за него правой рукой и прыгай по моему сигналу, считая: раз, два, три, четыре, – после чего дергай, понял?

– А что? Почему я должен прыгать? – спрашивает комиссар дрожащим голосом.

– Мало ли что может случиться: загоримся или крыло оторвется – это не раз происходило в воздухе. Когда летишь, надо быть готовым ко всему. Ну, как себя чувствуешь? Удобно?

– Да, ничего! Сколько времени мы должны лететь?

– Так, ерунда, десять минут – и посадка в городе Вальсе, там штаб, потом обратно. Руками держись здесь и не отпускай ни при каких обстоятельствах, пока я не дам команду. Сейчас полетим.

Я сажусь в кабину, осматриваюсь и даю команду «От винта». Ровно заработал мотор. Через переговорное устройство я спрашиваю: «Как дела?», смотрю в зеркало и вижу, как он качает головой. Напоминаю еще раз, что ничего нельзя трогать, – он снова качает головой.

Погода стоит отличная. Еще раз проверив двигатель, я даю полный газ. «Убрать колодки!» Все в порядке, и я выруливаю на край аэродрома. Небольшой разбег– и мы в воздухе. Я убираю шасси и начинаю набирать высоту. Стрелка высотомера ползет не спеша.

– Смотри, комиссар, какая красота кругом: лес, сады, голубое небо и море. Ты в своей жизни подобного не видал, правда? Сейчас пролетаем над горами... А ты никогда не мечтал стать летчиком? Нравится? – стараюсь я подбодрить его.

Он снова качает головой. Самолет набирает высоту: я хочу поднять его на четыре тысячи метров. Выше нельзя: будет чувствоваться кислородное голодание. С любопытством я наблюдаю за своим пассажиром. На горизонте уже видна серая полоса дыма и пыли, там линия фронта, Эбро. Достигнув намеченной высоты, выравниваю машину, убираю немного газ, и мотор начинает работать более плавно.

– Ну вот, комиссар, смотри, сейчас будем выполнять пилотажные фигуры – бочки: одну вправо, одну влево. Ты не бойся, это мгновение.

Я увеличиваю газ, беру ручку на себя, «даю ногу»...

– Ну, теперь понятно, что такое летать?

Голова комиссара прижалась к груди, видна только качающаяся макушка шлема; не пойму, что он там делает? Я набираю скорость и выполняю целую серию фигур... Руки Де ла Toppe крепко держатся за прорез борта в кабине. Я выхожу на переворот через крыло, опять набираю скорость и выполняю крутой боевой разворот. После выхода из него теряю скорость и ввожу самолет в штопор: два, три витка... Гляжу – руки на месте, а головы не видать.

– Ты меня слышишь? – кричу я в рупор переговорного устройства. – Покажись!

Его не видно. Он отпустил борт с левой стороны и пытается дотянуться до меня (я вижу его руку), но не достает.

– Не отпускай другую руку, слышишь? Сейчас пойдем на посадку.

Пока я пытаюсь его уговорить, самолет теряет скорость и срывается в штопор. Несколько секунд невесомости, – и в это время Де ла Торре быстро цепляется за борт. Три, четыре витка, один быстрее другого, – я вывожу самолет низко над землей, даю полный газ, и мы проходим на бреющем полете над верхушками деревьев. Перед аэродромом я делаю крутую горку и выпускаю шасси.

– Смотри, лейтенант, как приближается земля! Как же она красива!

Осуществив посадку, я заруливаю на стоянку. Механик сопровождает самолет, держась за конец крыла. Выключаю двигатель.

– Ну вот и все. Тебе понравился наш полет?

Тишина. Комиссар не отвечает. Я выхожу из кабины и глазам своим не верю: комиссар больше не похож на человека: руки судорожно цепляются за борт, голова зажата между колен.

– Ты жив? – встряхиваю я его за плечи.

– Жив!... Предатели!... Заговорщики! – бормочет он сквозь зубы.

– Боже мой, да что с тобой тут стряслось?! А кабина? За месяц не отмоешь!

– Да! – восклицает механик. – Наделали вы мне тут работки!

– Карьон, позови капитана Мартинеса и врача. Комиссару надо сделать укол, – говорю я механику.

Я пытаюсь вытащить комиссара из кабины самолета, но безрезультатно. Приходит Мартинес и врач.

– Как видите, положение тяжелое, – говорю я им. – Я не ожидал, что ему будет так плохо. Заверните его в брезент и отправьте домой – пусть помоется, отдохнет, а потом я с ним поговорю. Да, Мартинес, надо, чтобы все комиссары авиационных подразделений прошли через это. Такие люди просто обязаны летать, иначе они потеряют всякий авторитет в своих эскадрильях.

– Ты прав. Комиссары должны на своей шкуре испытать, что такое полет, и ощутить всю его сложность.

Комиссар появляется только на следующее утро. Его форма тщательно выстирана и отглажена, а на лице лучезарная улыбка.

– Вот так щеголь! Как, оправился после полета? – спрашиваю его я.

– Да, – бодрым веселым голосом отвечает комиссар. – Вы знаете, я многое понял... Все, что со мной произошло, – это с непривычки и от сильного волнения, я уверен, что следующий раз будет лучше. А насчет летного состава у меня теперь совсем иное мнение!

– Я так и знал, что сам впредь будешь напрашиваться в воздух, а то ведь и внукам нечего будет рассказать!

– Внукам уже и так есть что рассказать. Этот полет я в жизни не забуду...

Довольные сделанными выводами, мы возвращаемся к повседневной жизни – скоро очередной боевой вылет.

В НЕБЕ ИСПАНИИ

Наступило 27 сентября. Сквозь ветровое стекло моего самолета пробиваются яркие лучи еще теплого осеннего солнца. На небе ни облачка. Нам, как всегда, поставлена задача осуществлять охрану бомбардировщиков, направляющихся за линию фронта для нанесения авиаудара по фашистским позициям: под нашей охраной восемнадцать «Катюш». «Мессершмитты», как всегда, ожидают нас на подходе к цели. Фашисты все время кружатся вокруг нас отдельными звеньями в ожидании удобного момента для атаки. Мы отчаянно вертим головами, чтобы не потерять из виду врага. Фашисты выбирают удачный для себя момент, чтобы нанести сокрушительный удар и скрыться на большой скорости, избежав нашего преследования. Их трусливая тактика хорошо нам известна!

Перед самой целью «Мессершмитты» атакуют «Катюши» сверху и в лоб. Стремясь помешать осуществлению их планов, мы перерезаем им путь и сами попадаем под огонь их пулеметов. Завязывается ожесточенный бой. Наш самолет с бортовым номером «252» получает серьезное повреждение: весь его двигатель в огне, и летчик вынужден выпрыгнуть. Самолет Антонио Кано также подбит, сам он получил ранение. Фернандес, взбешенный везением фашистов, яростно бросается на один из самолетов противника и в считаные секунды отправляет его на землю.

Бой скоротечен. Часть вражеских самолетов

скрывается за горным хребтом в направлении Мора-де-Эбро, другие намереваются перехватить нас на большой высоте между Фальсетом и Ла Молой, когда мы будем отходить. Возвращаясь на базу, мы смыкаем строй выше «Катюш», чтобы преградить путь врагу. Из кабин бомбардировщиков нас приветствуют ребята, с которыми мы когда-то вместе учились, – Гарсия, Сепульведа, Сирухеда, Галера и другие. Сколько же времени прошло с тех пор? Похоже, что целая вечность!

На аэродроме мы узнаем, что не вернулся Фернандес Прадо: место в строю самолетов пустует. Позже нам сообщат, что его горящий самолет упал на ничейную землю, между окопами.

Запомнилось мне и 7 октября. С самого утра погода нам не благоволит: лишь изредка солнце бросает на землю свой безразличный ко всему взгляд. Низкие тяжелые тучи медленно ползут по небу со стороны Сан-Висенте-де-Кальдера в направлении к Панадесу, задевая верхушки высоких каштанов. Как только погода немного проясняется, мы поднимаемся в воздух, пролетая над городом Тарагона, – а через несколько минут и над Тортосой, раскинувшейся на берегах медленной Эбро. Постепенно мы набираем высоту и берем курс на восток. Повороты реки и изгибы горного хребта временами скрываются за облаками. На севере виднеются отблески от вращающихся пропеллеров. Они то исчезают, то появляются среди облаков. Я не знаю, «Мессершмитты» это или миражи, вызванные нехваткой кислорода?

Мы над целью. Стрелка высотомера показывает отметку шесть тысяч метров, и наши бомбардировщики начинают сбрасывать свой смертоносный груз. Порой облака закрывают им видимость, но опыт и мастерство летчиков позволяют точно поражать цели. Основная опасность, как всегда, поджидает нас во время разворота бомбардировщиков на обратный курс – как раз в это время обычно появляются «Мессершмитты». В этот раз все происходит словно по сценарию. Атака «мессеров» не застает нас врасплох, но все же вывести машины из-под обстрела нам удается с трудом.