Текст книги "No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя"

Автор книги: Франсиско Мероньо Пельисер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Послушай, Фернандо, если ты и дальше так будешь маяться, – сказал я ему однажды, – то очень скоро нам придется похоронить тебя здесь, на берегу моря.

– А что мне, по-твоему, делать? – отвечал он.

– Нужно придумать какой-нибудь действенный план. Например, давай проберемся в женский лагерь и поспрашиваем, поговорим. Может, что и узнаем...

– Давай, давай! Этой же ночью и пойдем. Ты пойдешь со мной?

– Да, конечно.

– А если нас подстрелят?

– По-моему, это лучше, чем жить, как мы!

Той же ночью, в кромешной тьме, мы проделали лаз в колючей проволоке и без шума выползли наружу. Однако нас остановили тяжелые шаги по песку. Кровь застучала в висках, но раздававшиеся совсем близко шаги удалились. Мы ползком добрались до ограждения женского лагеря. Его охраняли слабее, чем наш. Колючая проволока здесь была реже, мы сравнительно легко проникли в лагерь и осторожно разбудили женщин.

– Не знаете, где здесь находится женщина с маленьким ребенком? Ее зовут Рамона. У нее черные волосы, одета во все черное.

– Как ее фамилия?

– Льянес!

– Нет, не знаем!

Мы стали расспрашивать одну женщину за другой и в ответ слышали одно и то же: «Нет, не знаем». Мы почти потеряли надежду. Казалось, не осталось в лагере места, где бы мы не побывали. Случайно под рваным пологом услышали голоса женщин. Они говорили на каталонском диалекте. Рамона ведь из Каталонии!

– Вы не знаете что-нибудь о Рамоне?..

– С маленьким ребенком?

– Да, да!

– Он родился у нее прямо в горах, в Пиренеях?

– Да! – подтвердил Фернандо, в глазах которого засветилась надежда.

– Знаете... Бедная женщина ждала, ждала и наконец решила, что она больше не может так жить. Она выехала вчера в Испанию с группой репатриировавшихся женщин.

– А может, она еще в лагере?..

– Нет, мы видели, как она садилась в грузовик.

Фернандо, потрясенный этой новостью, опустился на песок и так побледнел, что казалось, он вот-вот потеряет сознание.

– Послушай, теперь все равно ничем не поможешь. Давай возвращаться в лагерь, – сказал я и положил ему руку на плечо, чтобы хоть немного его успокоить.

– Я не пойду в лагерь, – ответил он будто в полусне.

– Уж не надумал ли ты вернуться в Испанию?

– В Испанию? Нет!

– Тогда что же ты думаешь делать?

– Я отправлюсь в Латинскую Америку!

– Ты что? С ума сошел? У тебя что, билет в кармане, пароход ждет тебя у причала?

– Нет, но я отправлюсь в Америку.

– Скажи мне, по крайней мере, как ты думаешь это сделать? Может, я тоже отправлюсь с тобой!

– Сначала надо пробраться в Марсель, а там посмотрим. – В голосе Фернандо слышалось столько уверенности, что мне его идея показалась и впрямь заманчивой.

– И все же давай подумаем. Ведь только мы отсюда тронемся, как нас сразу же схватят. Кругом полно жандармов и переодетых агентов полиции. И уж тогда нас наверняка определят в более ужасное место, чем этот лагерь.

– Ну и что? Я опять убегу и в конце концов попаду в Америку. А уж оттуда свяжусь с Рамоной. Решено! Ты идешь?

– Да, дружище, да! – согласился я, чтобы как-то успокоить его.

Мы подлезли под проволоку и тронулись в путь. Шли полями, огородами, рощами. Днем мы отдыхали, а по ночам шли. Крестьяне жалели нас и снабжали едой. Иногда нас подвозили на грузовиках, и тогда водители прятали нас в кузове.

Когда мы прибыли в Марсель, шофер принес нам бутылку вина, немного хлеба, креветок и пригласил перекусить в кабине его грузовика, а сам ушел на разведку в порт. Вскоре он вернулся.

– Печальные новости, – сказал он. – Пройти почти невозможно, повсюду жандармы. У всех, кто направляется в порт, спрашивают документы. Идти туда опасно, тем более если не знаешь французского языка...

– Много кораблей в порту?

– Много!

– А каких стран?

– Итальянские, японские, мексиканские, есть один из Аргентины...

– Аргентинский... Он-то нам и нужен! А где он пришвартован?

– Далеко, почти в конце причала. Туда добраться – ой-ой-ой!

– Тогда попробуем на мексиканский. Попытаемся проскочить на корабль, когда стемнеет, до того как зажгутся фонари. Осторожно подберемся к нему как можно ближе, а потом бегом – и мы на корабле! – объяснил свой план Фернандо.

– Ты уверен, что это самый лучший способ?

– Да, и другого в нашем положении нет. В таком виде, как мы сейчас – грязные, оборванные, давно не бритые, – только и попадаться в лапы жандармам!

Почти весь день мы провели, спрятавшись среди бочек, в каких-нибудь двухстах метрах от корабля. Мы видели, как по его трапу спускались и поднимались моряки, как развевался флаг на корме, как жандармы внимательно осматривали всякого, кто появлялся на причале. Рабочий люд не обращал на нас никакого внимания. Несколько маленьких оборвышей что-то искали среди тюков и ящиков с товарами. Натолкнувшись на нас, они чему-то рассмеялись и продолжали заниматься своим делом.

– У нас нет другого выхода. Мы уже около месяца кормим вшей и голодаем в лагере, – как бы убеждая себя в правильности принятого решения, повторял Фернандо.

– Ты прав, – соглашался я. – У нас нет выбора. Это как жребий, когда не знаешь, что выпадет – орел или решка!

– А ты хорошо бегаешь? – внезапно спросил меня Фернандо.

– Не очень, я ведь был ранен в коленку. Но ты не беспокойся за меня. Доберусь так доберусь, а нет так нет. Так и договоримся. Пора!

Мы обнялись, осмотрелись еще раз, выжидая, когда подальше отойдет жандарм, и, одновременно выскочив из своего укрытия, бросились к кораблю. Однако не успели мы пробежать и десяти шагов, как из других укрытий, о существовании которых мы и не догадывались, выскочили один, два, три, четыре, пять человек – как будто они караулили нас! Жандармы и полицейские бежали наперерез, намереваясь перехватить нас. Наш путь был короче, и расстояние до корабля и до наших преследователей внушало надежду на то, что мы почти спасены. Оставалось только добежать! Фернандо обернулся ко мне, так как я отстал, – но мы оба еще могли успеть. В этот момент я оглянулся и, тут же споткнувшись, упал на причал: меня сразу же окружили жандармы. Фернандо же успел и на прощание помахал мне с борта мексиканского парохода...

Вот из-за такой оплошности я лишился свободы и вновь оказался в лагере. Фернандо уже плыл в открытом море на мексиканском корабле, а оставшийся в лагере Ариас продолжал верить, что он поедет в СССР. Выслушав о моих приключениях, он молча, по-дружески похлопал меня по плечу...

В лагере нам со всех сторон делали «заманчивые» предложения: предлагали стать наемниками, профессиональными убийцами. Французы предлагали стать летчиками на Мадагаскаре, англичане – в Индии, итальянцы – в Абиссинии. Деньги предлагали большие!

– Эти люди делали вид, будто забыли, за что мы воевали в Испании три года! – возмущенно говорил Хесус Ривас.

Через громкоговоритель узникам обычно сообщали имена тех, кого франкисты приговорили к смерти. Как-то вечером к выходу из лагеря вызвали всех, кто сражался в республиканской военной авиации: «Мануэль Сарауса, Хосе Пуич, Хесус Ривас, Франсиско Мероньо...» Воцарилась мертвая тишина. Никто не знал, хорошо это или плохо. По небу плыли черные тучи, и лучи солнца едва пробивались сквозь них, освещая серые тени, движущиеся по лагерю. Были названы фамилии двенадцати летчиков, – и все мы группой направились к выходу, где у колючей проволоки нас обыскали жандармы. У авиаторов ничего с собой не было, кроме потрепанной одежды, кишащей вшами. Все, что у нас имелось стоящего, мы отдали товарищам, оставшимся в лагере.

Потом Ривас вспоминал: у него в руке был тогда бумажный сверток, в котором находились старая зубная щетка да небольшой обмылок с прилипшими к нему песчинками.

– Оставь свой пакет здесь, – сказал ему жандарм. – Больше у тебя ничего нет?

– Нет! А что еще может быть?

– Все, что угодно! Но это тебе больше не понадобится! – с усмешкой заметил жандарм.

Нас посадили в грузовик, грубо подтолкнув прикладами, и повезли в неизвестном направлении. Дорога шла к лесу. Шофер прибавил скорость, чтобы преодолеть крутой подъем, и машина свернула к лесу. На зеленой лужайке, окруженной густыми деревьями, она остановилась.

– Прибыли! Слезайте! – раздалась команда.

Республиканские летчики спрыгнули на землю.

В нескольких метрах от нас стоял черный лимузин. Возле него прохаживался высокий блондин в добротном черном костюме и модных полуботинках.

– Немец! – заметил Браво, взглянув в его сторону.

«Немец» сказал:

– Сбрасывайте свою одежду!

– Это конец! – прошептал Браво.

– У этих гадов нет ни грамма совести: даже наша грязная одежда им понадобилась!

– Теперь только и осталось, что переселиться в другой мир. Это последнее, что у нас было! – воскликнул Исидоро Нахера и со слезами на глазах бросил свою одежду на землю.

– Спрячь свои слезы, парень! Не будь ребенком! – остановил его Пуич. – Три года ты был мужчиной, а теперь!..

– Быстрее!.. Быстрее!.. – подгонял всех «немец».

– Это уже лучше, – проговорил Карбонель, увидев, что нам приготовили чистую одежду. – Они хотят отправить нас на тот свет чистенькими... Вот сволочи!..

Каждому вручили пакеты с новой одеждой.

– Ого! – удивился Сарауса. – Нас хотят расстрелять чуть ли не в смокингах!

Никто не ответил на его реплику, а когда мы оделись, нам вручили билеты и документы для проезда в Париж...

Поезд прибыл в Париж очень рано. На вокзале авиаторов встречали испанские и французские коммунисты. Итак, нас вызволили из лагеря во Франции и направили в СССР: большинство наших спутников были авиаторы. В Гавре, во французском порту, мы восемь дней с нетерпением ожидали прихода советского корабля. В этом порту мы встретились со многими испанцами, которые были освобождены из лагерей и тоже плыли вместе с нами. Здесь были мужчины, женщины, дети, плохо одетые и истощенные. В ожидании советского корабля мы чувствовали себя уже свободными людьми. Нас навещали французские коммунисты, они интересовались всем.

– Как вас кормят?

– Очень хорошо. После лагеря нам кажется, будто мы никогда так раньше не ели.

Мы были благодарны французским коммунистам за заботу и помощь. Они приносили нам одежду, обувь, лекарства. Но Ариас буквально изнывал от нетерпения и все повторял:

– Скорее бы поехать в Советский Союз!..

Из Франции мы плыли на советском пароходе «Мария Ульянова». За период плавания немного отдохнули, далеко позади остались все ужасы лагеря для интернированных испанских республиканцев. В Советском Союзе нас поместили в санаторий. Проходили дни за днями, постепенно отодвигая на второй план войну, воздушные тревоги, голод, болезни и ранения, которые мы получали в воздушных сражениях. Мы начинали новую жизнь среди друзей – советских людей.

Помню, мы, как всегда вместе, вышли из кино. Шедший впереди нас Исидоро повернулся к нам и сказал:

– Слышали, к нам должны приехать представители советских профсоюзов?

– Да, а зачем?

– Кто-то мне говорил, что они привезут списки, в которых указано, где кто из нас будет работать.

– Вот и хорошо! Куда направят, там и будем работать! – заметил Браво.

В июне 1939 года, после месячного отдыха в санатории под Харьковом, нас группами направляли на работу на различные предприятия Москвы и Харькова, Одессы и Тбилиси. Через два дня после встречи с представителями профсоюзов мы выехали по месту назначения. А уже через несколько дней после прибытия нашей группы в Москву начались занятия по русскому языку. Пока на занятиях присутствовали не все. Некоторые надеялись научиться говорить по-русски на практике – на работе, на улице, в магазинах. Однако они глубоко заблуждались. Необходимы были регулярные занятия. Многие звуки в русском языке, например «ж» и «з», нам, особенно андалузцам, давались с большим трудом. Наша учительница Мария Ивановна стремилась к тому, чтобы мы не просто заучивали слова, а понимали правила спряжения и склонения, запоминали больше синонимов, так как без их знания мы в разговоре часто попадали впросак.

Сначала мы, «москвичи», работали на конвейере автомобильного завода имени Сталина, затем в цехе по ремонту бракованных моторов.

– Послушай, Ривас! У тебя ведь золотые руки авиамеханика! Изобрети что-нибудь для быстрого извлечения этой проклятой шестеренки из коробки передач! – сказали мы как-то своему земляку – известному в нашей среде рационализатору.

Через неделю Ривас и в самом деле принес свой «извлекатель шестеренок». С его помощью мы стали ремонтировать в три раза больше моторов, чем раньше. А на четвертый день нашей работы по-новому в цехе появилась делегация: начальник цеха товарищ Твердохлебов, главный механик Мамедов, представитель местного комитета профсоюза, фотограф, инженер-экономист и девушка из отдела технического контроля.

Товарищ Твердохлебов сказал: «Поздравляем вас с успехом!» – и крепко пожал всем руки.

– Большое спасибо!

– Встаньте, пожалуйста, вот сюда, чтобы в глубине были видны моторы...

Нас сфотографировали: несколько раз всю группу и отдельно Риваса с его «извлекателем». А в обеденный перерыв мы гурьбой направились в столовую, довольные своими трудовыми успехами.

– Что будем сегодня есть? Надо же отметить наш успех!

– Возьмем все самое лучшее!

Пока другие готовили столовые приборы, я просмотрел меню. И вот оно – наказание за плохую учебу на курсах русского языка!

– Знаете, что сегодня будем есть? – сказал я остальным. – «Голубцы»! Видите? Жареные «голубцы» с подливкой и рисом.

– Давай, иди заказывай жареных голубей, по две порции на каждого, – и пиво!

– В столовой не продают пиво, здесь есть квас.

– А что это?

– Что-то похожее на кока-колу; немного ударяет в голову, если голова, конечно, слабая.

– Давай квас!

Через несколько минут девушка-официантка поставила вам на стол наши голубцы.

– Послушай, девушка, я заказывал в соусе «голубцы» жареные!

– Да, это и есть то самое!

Вся наша компания с удивлением и возмущением взглянула на меня.

– Братцы! Вы уж меня извините! Я ведь не знал, что «голубцы» – это не жареные голуби, а листья капусты с начинкой. Может, внутри там кусочки жареных голубей, а? Давайте попробуем?

Мы все с удовольствием съели по две порции «голубцов», а затем вернулись в цех. Настроение у нас еще больше поднялось, когда мы узнали, что Ривас за свое изобретение получит премию, а фотографии остальных, как передовиков труда, будут вывешены на Доске почета. Работая вместе с советскими людьми, мы старались внести свой посильный вклад в их созидательный труд и в эти дни почувствовали себя по-настоящему счастливыми. Вместе с нами в то время работал и Хосе Паскуаль Сантамария, мой товарищ, который через несколько лет погиб в жестоком бою в небе Сталинграда...

Я помню, как мы впервые познакомились с русскими морозами. Мы только начали работать на автомобильном заводе в Москве. Мороз тогда нам показался какой-то катастрофой, которую невозможно пережить. Это была первая зима для испанцев, приехавших в СССР. Мы вышли на улицу с завода в полном молчании. Было без пяти минут час – конец второй смены на заводе. На остановке трамвая мы встретили Бланча и Роденаса.

– Что случилось? Не ходят трамваи?

– Похоже, что так. У людей уже есть опыт: раз они

идут пешком, значит, трамвая не будет. Посмотри, сколько снега! Все пути замело!

Снега действительно было на полметра, а то и больше.

– Всего десяток трамвайных остановок! – пытался успокоить нас Паскуаль. – Всего пять километров до дома!

И мы пошли, подняв воротники, засунув руки в карманы и напевая популярную в те времена песенку: «Тучи над городом встали...»

Замерзли мы так, что, казалось, не отогреемся вообще. Многие потом говорили, что и одной такой зимы мы не выдержим. Выдержали, привыкли и даже полюбили русскую зиму с ее ядреными морозами и пушистым снегом...

* * *

У других испанских летчиков судьба сложилась иначе. Еще когда в Испании продолжалась война, в летной школе в Кировабаде, где обучали летному делу испанских юношей, были прекращены все полеты. Каталонию уже захватили фашисты; в руках республиканцев оставалась еще центральная часть страны, однако прибыл приказ о прекращении полетов. Курсанты четвертого выпуска научились тогда летать лишь на У-2.

– Что нас ждет? – спрашивал старший группы испанских курсантов лейтенант Хуан Капдевилья комиссара школы полковника Мирова.

– Мы занимаемся этим вопросом, и на днях он, вероятно, будет решен.

– Пожалуйста, полковник, – попросил Доминго Бонилья, заместитель Капдевильи. – Решите его

поскорее! Наши ребята очень волнуются, поползли различные слухи, а это хуже всего.

В один из весенних дней комиссар собрал во дворе школы двести курсантов.

– Товарищи! – начал он свое выступление, обращаясь к курсантам, которые смотрели на него с тревогой. Голос их комиссара сегодня звучал гораздо строже, чем обычно. Все напряженно ждали, что он скажет о положении в Испании. – Война в Испании закончилась поражением республиканцев, но это временное поражение, потому что нельзя окончательно победить народ, который три года мужественно боролся с фашизмом. Придет день, и народ Испании порвет цепи и снова обретет свободу! Вы, товарищи, не должны падать духом. Получен приказ прекратить занятия в школе. Вы молоды, и вам предоставляется свобода выбора: вы можете остаться жить и работать в Советском Союзе, где вы будете полноправными гражданами, однако тот, кто хочет вернуться в Испанию, может это сделать, препятствий этому не будет. И хотя у нас с Испанией нет теперь дипломатических отношений, возвращение можно осуществить через третьи страны...

За несколько минут все было сказано. Полковник Миров медленно сошел с трибуны. Курсанты молча проводили его взглядами. Для него эта речь была тяжким испытанием. И сам он как-то сразу постарел и грузной походкой отошел от трибуны. Таким раньше комиссара не видели.

То, что курсанты услышали от Мирова, их глубоко потрясло. Все молчали, пытаясь осмыслить свое новое положение. Это было крушением их надежд. А ведь они мечтали стать пилотами, чтобы, вернувшись в Испанию, сражаться с фашизмом. После митинга все ходили растерянные; разговоры и споры обрывались на полуслове...

Большинство курсантов сразу же решили остаться в Советском Союзе – на своей второй родине. Вскоре их разбили на группы, чтобы направить на работу или учебу. Глубоко переживая поражение республики, испанские юноши часто подходили к карте Испании в большой аудитории и подолгу стояли возле нее, всматриваясь в обозначения городов, путей сообщения и рельефа местности.

Накануне отъезда было много разговоров. Они возникали то в классных комнатах, где курсанты усаживались за парты, выкрашенные в зеленый цвет, то прямо во дворе школы. Как-то вечером возле большого, раскидистого дерева во дворе школы собрались Хосе Креспильо, Франсиско Гальярдо, Франсиско Бенито, Бланко и Гонсало. Они тихо разговаривали между собой. Никому не хотелось идти спать, хотя было поздно.

– Я еду в Москву, – сказал Капдевилья, обращаясь к Бланко.

– Где ты будешь работать?

– На московском автозаводе, а вы?

– Мы с Гонсало тоже направляемся в Москву, в Сельскохозяйственную академию имени Тимирязева. Мы ведь по специальности химики.

– Там увидимся.

– Думаю, что да...

Хосе Креспильо, Франсиско Гаспар, Франсиско Гальярдо и еще группа курсантов отправились в Горький – работать на автомобильном заводе. Вскоре все двести курсантов разъехались по городам Советского Союза, чтобы учиться и работать. Таким образом, последний курс поехал не в Испанию, а почти весь остался в стране, где у него были самые надежные друзья – советские люди.

Быстро бежало время. Испанским юношам пришлось привыкать к сильным морозам и снегу. Первая их зима в СССР 1939/40 года выдалась, как известно, очень морозной: температура в центральной полосе опускалась почти до 40 градусов ниже нуля. Конечно, они думали об Испании, о своих близких, оставшихся там, – однако работа и учеба поглощали почти все их свободное время, не позволяя впадать в хандру. Конечно, привыкшие к солнцу испанцы скучали по нему в долгие зимние вечера.

– А бывает здесь солнце зимой? – спрашивали

они.

– Бывает, – отвечали им. – Только когда зимой у нас светит солнце, мороз от этого не становится слабее.

Но когда миновали холода, все шире стал разгораться пожар войны в Европе. Военная машина фашизма, ускоряя свой ход, порабощала страны и народы. 22 июня 1941 года фашистская Германия напала на Советский Союз...

В июле 1941 года группа испанцев, недавних курсантов, предстала перед районным военкомом Пензы полковником Артемовым.

– Садитесь! – пригласил их полковник, жестом показывая на деревянные табуретки, стоявшие вокруг его стола. – На каких самолетах вы летали?

– Мы окончили курс полетов на самолетах У-2 в летной школе Кировабада, – ответил Креспильо.

– Это, конечно, немного. Ну ладно, мы проверим вас здесь на контрольных полетах и по мере поступления запросов будем направлять в качестве связных для штабов. Сейчас потребность в У-2 очень большая,

они летают даже в качестве ночных бомбардировщиков.

– Мы хотим как можно скорее попасть на фронт, – за всех сказал Бенито.

– Не беспокойтесь. Эта возможность быстро представится.

Через несколько дней полковник вызвал испанцев к себе.

– Здесь у меня приказ, – сказал он. – Вы все отправляетесь на фронт в разные части. Надеюсь, вы будете достойными бойцами!

– Вам не придется краснеть за нас!..

ВОЙНА

Уже далеко позади 22 июня – день начала войны, но этот день невозможно забыть. Тогда казалось, будто время остановилось. Суровый голос Левитана сообщил тяжелую весть, от которой поползли мурашки по спине: немцы бомбили города Минск, Киев, Харьков... Потом, в своем общежитии, мы бегали по этажам, кричали, плакали, неизвестно чему смеялись. Все мы хорошо знали, что такое война. Роденас, полураздетый, держал руки в карманах брюк и как сумасшедший хохотал на весь дом. Бледный как смерть Кано застыл на месте, вращая глазами. Моретонес достал с чердака чемоданы и начал кричать:

– Э!.. Готовьте чемоданы! Теперь мы уж точно поедем домой, в Испанию!.. В Испанию! Теперь фашизм не устоит!

В этой суматохе Алкальде, самый старший в нашем коллективе, серьезный, с худым длинным лицом и тонкими губами, закричал:

– Прекратите суету! Те, кто сегодня работает, пусть едут на завод, Кто хочет воевать, – за мной!

– Куда мы пойдем?

– На стадион «Динамо». Там записывают в Красную Армию иностранцев-добровольцев.

На завод в этот день никто не пошел. Мы, летчики, отдельной группой вышли на улицу и запели. На трамвайной остановке нас пристальным взглядом окинули двое пожилых мужчин.

Один из них сказал другому:

– Похоже, эти испанцы собрались не на войну! Другой, обратившись к нам, спросил:

– Вы, испанцы, совсем недавно пережили войну. Вы знаете, как гибнут тысячи людей от рук фашистских палачей!

– Да, мы хорошо знаем, что такое фашизм! Но теперь победа над ним уже не за горами. Мы будем сражаться вместе со всем советским народом!

– Но вы могли бы подождать, пока настанет очередь освобождать Испанию...

– Нет! Ни в коем случае! Мы знаем, борьба будет тяжелой, и не хотим сидеть сложа руки! Мы еще не рассчитались с фашизмом. Наш долг – быть в одном строю с советскими людьми!

Мы думали, что прибудем на стадион «Динамо» одними из первых. Однако возле него уже толпилось много людей, будто тысячи любителей футбола пришли в этот день на матч. Стали в очередь и мы, как это делали раньше, когда покупали билеты на футбол.

Над морем голов мы увидели орлиный профиль Фернандо Бланко: машем ему руками, и он присоединяется к нашей группе. Испанских летчиков набралось изрядно. Все они работают на автомобильном заводе имени Сталина. Среди них Рамон Моретонес, Антонио Кано, Хесус Ривас, Хосе Макайя, Висенте Бельтран, Хосе Паскуаль Сантамария и другие.

После долгих часов ожидания мы наконец оказались у стола, где ведется запись. Два сержанта составляют списки. Рядом с ними – пожилой генерал небольшого роста, с седыми волосами. Однако он весьма энергичен и подвижен. Вопросы его лаконичны и конкретны:

– Имя?

– Хосе Паскуаль Сантамария.

– Возраст?

– Двадцать лет.

– Профессия?

– Летчик.

– Мы здесь не записываем летчиков. Следующий!

– Хорошо, хорошо! Не так быстро, товарищ генерал. Нам, летчикам, все равно куда, лишь бы сражаться. Фашисты – наши давние враги!

– Мы набираем в партизаны, – говорит генерал. – А вы можете пройти пешком в день двадцать километров?

– Хоть сорок, если нужно!

Нас записывают одного за другим. Подходят другие летчики: Хуан Ларио, Антонио Бланко, Антонио Бланч, Хуан Фуертес Иаса, Селестино Мартинес, Леонсио Веласко, Мануэль Леон, Франсиско Бенито. И вот мы уже покидаем стадион, надев военную форму. На Охотном Ряду заходим в небольшое кафе и тратим последние деньги, а поздно ночью на трамвае возвращаемся домой.

На следующее утро мы отправляемся в свою часть. Она находится недалеко от Москвы. В лесу разбиты палатки. Ярко светит солнце. Кругом сочная, пышная зелень. Кажется, будто люди прибыли сюда на летние каникулы, а не для того, чтобы готовиться идти на войну. Советских людей и иностранцев разных национальностей объединяет одно – готовность сражаться с фашистами.

Учеба каждый день: строевая подготовка, марши, изучение оружия, стрельба, метание гранат. Мы «взрываем» мосты и железнодорожное полотно. В часть еще прибывают испанские летчики: Ладислао Дуарте, Антонио Ариас, Исидоро Нахера, Доминго Бонилья, Блас Паредес, Альфредо Фернандес Вильялон. Учебная нагрузка увеличивается с каждым днем. Время на отдых сокращается. На третий день пребывания в лагере меня вызвал генерал, тот самый, который записывал нас на стадионе.

– Мне сказали, будто вы умеете готовить. Это правда?

– Немного. Готовил только дома, в семье...

– Вот и хорошо. Берите под свое командование кухню и постарайтесь, чтобы пища была хорошей.

– Для стольких людей? Да я не справлюсь!

– Что для одного, что для многих – какая разница? Просто увеличивается количество порций. На сегодня у нас это самая важная задача. У нас нет поваров.

– Но я пришел сюда не для того, чтобы стать поваром. Я хочу сражаться с винтовкой в руках, а не с половником...

– Повар на войне имеет большое значение.

На кухне в моем подчинении оказались бурят Матзу, итальянец Росантини, русская женщина Елена Александровна и украинка Екатерина Васильевна. Мы впятером стараемся изо всех сил, и солдаты нами довольны. Однако в мои планы не входит превращаться из летчика в повара. Наряду со своими поварскими обязанностями я стараюсь освоить необходимые для разведчика-партизана навыки. Кажется, мне это удается. Бойцы нашей части настроены по-боевому. Все верят в победу над врагом. Однако вести с фронтов тревожные: фашисты продолжают углубляться на территорию Советского Союза. Наше обучение ведется в ускоренном темпе.

И вот наступает день, когда комиссия проверяет наши знания. Начинают комплектовать группы для заброски на оккупированную территорию. Отрабатываются конкретные вопросы, связанные с обстановкой в тылу врага, обусловливаются сигналы сбора группы и т.д. В лагерь для подготовки прибывают новые люди.

Наконец нас вызывает генерал.

– Вы готовы к выполнению задания? – спрашивает он.

– Да, поскорее бы. Мы готовы!

– Ваша группа отправляется на задание в известный вам район. Дополнительные указания получите перед вылетом. В тылу будете находиться под командованием товарища П. Есть вопросы?

Мы молчим, понимая, насколько сложна наша задача: в тылу врага с нашим слабым знанием русского языка мы будем вызывать подозрение у населения.

– Если нет вопросов, идите получать снаряжение и оружие. Будьте готовы к ночи.

Из штаба мы идем на склад. Туда уже передали список нашей группы. Сержант называет фамилии и вручает каждому из нас винтовку, патроны, ручные гранаты, мины и охотничий нож, так хорошо заточенный, что им хоть брейся. Кроме того, мы получаем трехдневный паек и одежду, фонарики и парашюты.

– А когда эти продукты кончатся, что будем есть?

– Позаимствуем у немцев!

На грузовике мы добираемся до аэродрома имени Чкалова. Несколько самолетов Ли-2 выстроились в ряд: возле одного из них мы выгружаемся со своим снаряжением. Два механика осматривают моторы, а мы молча забираемся в самолет и располагаемся на сиденьях вдоль фюзеляжа.

Ждем, пока станет темно. В июле в Москве ночи короткие: в три часа уже начинает светать. В ожидании отлета засыпаем. Однако самолет в ту ночь так никуда и не улетел. Спрашиваем у командиров:

– Почему?

– Там, где вы должны прыгать с парашютами, плохая погода.

Три дня подряд мы проделываем один и тот же путь: к самолету и обратно, в лагерь под Москвой.

– Надо поговорить с генералом, – не выдерживает Бланко. – Что-то наш отлет слишком задерживается!

Бланко, Паскуаль и я направляемся к генералу и коротко докладываем о себе:

– Мы из группы летчиков. Уже три дня пытаемся вылететь в тыл противника и все никак не получается... Говорят, мешает плохая погода...

– Этой ночью вылетите. Погода заметно улучшилась. Среди вас нет таких, кто боится прыгать с парашютом?

– Наоборот, все мы только этого и ждем!

После разговора с генералом наша группа успокоилась. Лагерь продолжал жить своей жизнью; о нас будто никто и не вспоминал. Случайно мы повстречали знакомого бурята Матзу. Увидев нас, он удивился:

– А я думал, вы давно уж бьете фашистов!

– Скоро вылетаем. До скорого свидания в тех краях!

После обеда нас разыскал дежурный по лагерю.

– Где здесь летчики, которые должны сегодня вылетать?

– Мы самые, – ответил Бланко.

– Генерал просит вас к себе.

С Фернандо Бланко мы идем в штаб. Дежурный по штабу вручает нам пакет, и генерал говорит:

– В этом пакете – новое назначение для вашей группы. Вы – старший. Сдайте все снаряжение и сегодня в 17:00 явитесь по указанному на конверте адресу.

– Есть!

В недоумении мы выходим из палатки, где помещается штаб. Вот так удар! От неожиданности мы не знаем, что делать: собираем всю группу и не можем прийти к какому-либо выводу. Мы сдаем снаряжение и продукты, предназначенные на три дня, и 20 июля 1941 года в 17:00 прибываем в назначенное место. Оттуда в сопровождении капитана мы идем по новому адресу. Все молчат. Мы поднимаемся на третий этаж, входим в большую комнату. В ней семнадцать одинаковых кроватей, накрытых байковыми одеялами. На столиках пачки папирос, шахматы, домино.

– Кто знает, для чего мы здесь?! – восклицает Ларио, ни к кому не обращаясь.

На его вопрос отвечает сопровождающий нас капитан:

– Товарищи, с этого момента вы будете располагаться здесь. На двери висит распорядок дня.

– А на улицу мы можем выходить? – осмеливается спросить Паскуаль: он явно хочет повидаться со своей девушкой.

– Сегодня нет. Завтра получите удостоверения, тогда будет можно. Да, совсем забыл! – вдруг говорит капитан, оборачиваясь в дверях. – На столе имеется инструкция на случай тревоги, не забудьте почитать ее. Убежище в подвале, рядом с клубом.