Текст книги "No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя"

Автор книги: Франсиско Мероньо Пельисер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Проходят несколько скучных дней, а мы так и не попробовали подняться в воздух. От этого вынужденного безделья мы устаем еще больше, чем от полетов! Однажды вечером, возвращаясь с аэродрома, на площади с заброшенным фонтаном мы встречаем прегонеро – глашатая поселка. Его типичный старинный арагонский костюм вызывает смех и удивление. В промежутках между гулкими ударами в свой барабан он выкрикивает сильным баритоном последние известия из местного муниципалитета и комитета анархистской федерации.

Хосе Мария Браво, свесившись с балкона, начинает подражать глашатаю, перевирая известия и вызывая наш дружный смех и раздражение прегонеро. В открытое окно проникает сырой ночной воздух. Часы замерли, остановились, показывая одно и то же время. Их забыли завести. Но судя по тому, что начинает сереть, скоро наступит утро. Сон не идет ко мне, и я начинаю разглядывать пятна на стенах комнаты. Они приобретают в моих глазах причудливые очертания, которых я раньше не замечал. Вдруг Сарауса открывает свои большие глаза, садится и снова опускается на твердую подушку, издавая не то храп, не то протяжный вздох. У Фернандеса, по прозвищу Пионер, вздрагивает нижняя губа. Я пристально смотрю на него, и в этот момент он просыпается.

– Какого дьявола ты уставился на меня и не спишь? – шепотом спрашивает он меня.

– Что-то не спится, совсем не могу уснуть...

– Хочешь, что-то покажу тебе?

– Сейчас?

– Да! Только одевайся побыстрее и не шуми!

По узкой лестнице мы босиком и на цыпочках поднимаемся к кладовой. Идем мы на ощупь, пачкая пальцы о побелку на стенах. С трудом открываем тяжелую железную дверь, входим в кладовку. Там расставлены мешки с луком и другими овощами, а в углу хранится зерно. Фернандес разгребает гору ячменя, вытаскивает что-то и передает мне. Это тяжелый предмет, но в темноте я не могу разобрать, что он мне дал.

– Это же окорока! – шепчет он мне в самое ухо.

Я внимательно всматриваюсь в окорок, который держу в грязной от побелки руке, и, убедившись в том, что Фернандес говорит правду, достаю из кучи еще один.

– Ну что ж, на сегодня нам хватит! – говорю я.

Мы хватаем наше «сокровище» и возвращаемся в казарму (где многие уже проснулись), и прячем нашу добычу в обмундировании.

– Что будем делать с ними?

– Как что? Разделим на всю эскадрилью, всем ребятам хватит!

Так со спокойной душой мы возвращаемся в кровати и мирно засыпаем.

ВЕГЕТАРИАНЕЦ СБИВАЕТ «ФИАТ»

В этот утренний час, когда сон особенно сладок, влажная серая земля освобождается от тумана. Именно в этот час мы на трех «Фордах» отправляемся на летное поле. В машинах мы сидим друг напротив друга, нахмурившись, еще не успев отойти ото сна, но удары на ухабах и кочках постепенно выбивают из нас последние остатки сонливости, заставляя нас размышлять о предстоящих полетах. Издали по выхлопам

пламени и шлейфам дыма мы различаем силуэты самолетов, которые механики готовят к нашему прибытию. Автомобили направляются по летному полю, и возле каждого самолета высаживается летчик. Меня высаживают на самом краю поля, у самой взлетно-посадочной полосы. Отсюда виден самолет, который волею судьбы выпало пилотировать именно мне. С осторожностью новичка я подхожу к механикам, обслуживающим мой самолет, и приветствую их. Легким кивком головы они отвечают мне и продолжают заниматься своим делом. Я не спеша застегиваю лямки парашюта. Мне понятно их пренебрежение – ведь механики всегда предпочитают опытных летчиков, бережнее обращающихся с техникой. Капитан Агирре садится в свой автомобиль и начинает объезд, давая последние распоряжения.

По мере того как восходящее солнце поглощает ночные тени и силуэты, а все вокруг становится все более осязаемым, передо мной появляется то, что вскоре станет моим боевым товарищем, моим самолетом. Я прихожу в полное уныние. Передо мной древний, невзрачный самолет. Кажется, что его фюзеляж только и состоит из заплаток желтого, зеленого и черного цвета, скрывающих за собой его первоначальный цвет. Запустив двигатель, я с горестью наблюдаю, как он тяжело постукивает, словно просит пощады.

Мы застегиваем молнии на летных комбинезонах, поправляем обмундирование, протираем стекла и садимся по кабинам. В этот раз мы летим на разведку. Запущенная сигнальная ракета заставляет наши сердца встрепенуться, пульс учащается, и мы в порядке построения патрульных звеньев начинаем взлет. Я взлетаю пятым, после Мараньона. В поднятой самолетами пыли нетрудно сбиться с курса, но постепенно земля отдаляется все дальше и дальше, и появляется плоскогорье, окруженное холмами, среди которых несет свои быстрые воды река Эбро. Не теряя из виду ориентир, я пытаюсь догнать своих и занять место в общем построении. Ручку управления сектором газа я жму до отказа, но мотор начинает захлебываться и, издавая тяжелые вздохи, испускает клубы черного дыма. По спине пробегает противная холодная дрожь, мешающая быстро принять решение. А вдали видны восемь машин, которые постепенно сливаются в единую точку, образуя строй. Это самолеты Клаудина, Браво, Ариаса, Мараньона, Вилькина, Вилателы и Фернандеса.

Внизу – только вершины серых невысоких гор и петляющее русло реки. Местность неизвестная, без заметных ориентиров, лишь совсем недалеко за грядой гор виден рваный белый мазок дыма из трубы бегущего паровоза. Вдруг меня посещает чувство полного одиночества и обреченности: словно я оказался совсем один, окруженный океанским простором, из которого нет выхода. Малейшая ошибка может привести к непоправимому. Сбрасывая газ, я пытаюсь выйти на оптимальный режим, который позволит мне провести больше времени в воздухе. Мотор успокаивается, дым больше не валит из него столбом, а его ход становится более плавным и умиротворенным. Я медленно поворачиваю, беру обратный курс и, не отдаляясь от реки, пытаюсь найти выход из сложившейся ситуации.

Несколько секунд внутренней борьбы между инстинктивным желанием запаниковать и разумом, призывающим к спокойствию, стоили мне очень многого, но позволили выйти к намеченной цели. Внизу, под моим самолетом, раскинулись улицы города Каспе. Я выключаю двигатель и захожу на посадку, пытаясь не выдать радость от маленькой победы, которую я одержал, найдя аэродром на почти незнакомой местности. Хосе Регейро, техник эскадрильи, принимает решение заменить двигатель на моей машине, а я отправляюсь на то место, где должны приземлиться другие самолеты после назначенных сорока минут полета. То и дело я смотрю на часы и на небо, пытаясь уловить знакомый звук приближающихся самолетов, который чаще слышен раньше, чем появляются сами машины. В направлении одинокой скалы, полностью лишенной всякой растительности, появляются девять точек. Что за черт? Вот они приближаются, становятся отчетливее – их действительно девять. Но кто же девятый? Наверное, какой-нибудь наглый фашист, который тайком пытается атаковать наши самолеты при заходе на посадку. И действительно, «Фиат» немного отстал от остальных самолетов. А Агирре и Клаудин уже заходят на посадку...

Я стремглав несусь к будке, хватаю ракетницу и выстреливаю две красные ракеты в тот самый момент, когда самолеты проносятся над аэродромом. Враг пристраивается им в хвост и планирует с включенным на небольших оборотах мотором. Резкий звук пулеметных очередей заполняет окрестности, вызывая переполох. Птицы с громким испуганным криком срываются с деревьев. Взоры всех устремлены на самолет, пилотируемый сержантом Веласко-Вилькиным, который первый обнаруживает врага и выражает свое «добро пожаловать» в пулеметных очередях. У других летчиков на исходе бензин, и они вынуждены идти на посадку.

Враг пытается уйти от преследования, маневрирует – но поздно. «Фиат», оставляя за собой шлейф дыма, стремительно падает вниз; летчик выбрасывается с парашютом. Наш самолет делает глубокий боевой разворот над аэродромом и спустя несколько секунд касается колесами земли. Машины быстро осматривает технический персонал: заливают бензин, масло, проверяют снаряжение, пополняют боеприпасы. Летчики возбуждены до предела: каждый пытается рассказать свою версию случившегося.

Вилькин, этот вегетарианец, очень скромный парень – и совсем не гордится тем, что сбил врага. Он относится к тем юношам, которые выглядят крайне скромными, а на самом деле являются отличными товарищами, умными, находчивыми, обаятельными. Двое милисиано доставляют на аэродром приземлившегося на парашюте фашистского летчика – это прерывает обмен впечатлениями. Мы выскакиваем наружу, чтобы увидеть наглеца, который еще несколько минут назад казался себе львом, сейчас же у него жалкий вид. Мы видим гадкого мышонка, смотрящего на нас испуганными глазами. Он все еще не понимает, почему его до сих пор не изрубили на котлеты. Это ему крепко вбили в голову его, воспитатели-фашисты, и мы прилагаем большие усилия, чтобы доказать ему, что «красные» не станут есть его ни жареным, ни вареным. Наконец пленный выдавливает из себя какое-то подобие человеческой речи. Мы даем ему глоток вина, чтобы как-то привести в себя, – его состояние такое, что он вот-вот разразится рыданиями. Понемногу пленный рассказывает, что его обучали на курсах пилотов в нацистской Германии, сообщает, где базируется его часть, сколько у них самолетов и каким образом он принял наши самолеты за свои. Оказывается, только пулеметные очереди заставили его осознать обстановку, но было уже поздно, чтобы успеть скрыться.

Его ожидает несколько месяцев тюрьмы, затем он будет обменен на одного из наших пилотов, попавших в плен. Условия этого обмена нам непонятны: почему

меняют двух фашистских пилотов на одного нашего, республиканского? Приятно, конечно, что мы в двойной цене, но некоторым кажется, что такой обмен – явное содействие фашистам!

НЕОЖИДАННЫЙ УДАР

15 октября 1937 года. На всех фронтах затишье. Это именно та обманчивая тишина, которая стоит перед страшной бурей и заставляет все живое прятаться. И эта буря незаметно приближается к нам: враг готовит удар на самом уязвимом, Арагонском участке фронта.

На аэродроме Гаррапинильос собралось огромное количество самолетов. Они были доставлены с германских и итальянских заводов, и сейчас механики после сборки занимаются их окончательной доводкой. Птухин, советский военный советник генерала Идальго де Сиснероса, командующего республиканскими ВВС, также осведомлен о замыслах противника и разрабатывает план противодействия его авиации. У нас не хватает самолетов. Четыре эскадрильи «чатос» и три «москас» – около семидесяти самолетов, базирующихся на временных аэродромах на арагонской земле – в Каспе, Эскатроне, Ихаре и Бухаралосе, – вот все, чем располагает истребительная авиация.

Все готовятся к вылету, вылету чрезвычайно необычному. Даже мы, пилоты, не знаем его цели, хотя и ходят слухи, что наша цель находится где-то возле Сарагосы. Только когда мы садимся в кабины, нам сообщают: цель – аэродром Гаррапинильос. В воздух взлетает красная сигнальная ракета, описывает дугу в темном небе – время запускать двигатели. Тьма ночи все еще не хочет уступать место рассвету, наступающему

с востока. Лучи солнца еще не касались горизонта, но внизу, в тумане мы видим маленькие черные точки, которые движутся в том же направлении, что и мы, – это «чатос» из группы Анатолия Серова. В нее входят смешанные эскадрильи, в которых вместе сражаются советские и испанские летчики, ими командуют Степанов и Чиндасвинто. Выше, прокладывая нам путь, летит эскадрилья «москас» Фрименко, в ее составе советские летчики Ухов и Иванов. Чуть ниже бомбардировщики «Катюша»¹³ из эскадрильи Сенаторова. Все эскадрильи собираются вместе над Эскатроном – там, где река делает несчетное число изгибов, словно не желая покидать сарагосские земли. Потом мы берем курс на северо-запад.

Наши фланги прикрывают «москас» под командованием советских летчиков Гусева и Девотченко. Состоящая из испанских пилотов эскадрилья «москас», которой командует капитан Агирре, завершает всю процессию. На фоне легкого дыма, оставляемого двигателями наших самолетов, на берегу Эбро вырисовывается Сарагоса с ее пронзающими небо башнями Пилар и колокольней Ла Сео. На земле царит полнейшая тишина. Когда мы пролетаем над линией окопов, не заметно ни малейшего признака боевых действий. На протяжении нашего полета все зенитки молчат. Мы все продолжаем лететь в глубь вражеской территории и вот уже нетерпеливо ищем глазами небольшой клочок чистой земли между отдельными группами деревьев. Очень скоро «чатос» Серова выстраиваются в линию и начинают быстро снижаться к аэродрому Гаррапинильос, на котором уже различимы силуэты выстроенных в ряд самолетов и цистерн с горючим. Наши самолеты тоже перестраиваются для атаки, устремляются вниз первые бомбы, зажигательные пули рассекают воздух – с высоты мы видим, как пламя разрезает серые тела вражеских самолетов.

Чиндасвинто, Сюсекалов, Сагасти, Вальво, Соболев... Все «чатос» один за другим продолжают пикировать на аэродром, поливая его огнем. Истребители с лязгом входят в пике и исчезают в клубах черного дыма разрывов и снова появляются, взмывая вверх, делая очередной боевой разворот. Я уже не знаю, какой по счету они делают заход. Все самолеты слились в одну бесконечную цепь, и уже непонятно, кто в ней первый, а кто последний!

Мы в наших «москас» не прекращаем наблюдать за небом вокруг нас. В Тардьенте, с запасного аэродрома пытаются взлететь «Фиаты» противника, но успевают поднять в воздух лишь клубы пыли – прямо на взлете их сбивают наши «москас»¹⁴. Две или три попытки противника поднять свои самолеты в воздух пресекаются нашими «чатос»: они разнесли аэродромы в клочья и не дали противнику даже поднять головы. Через несколько минут все превращается в огромную колонну густого черного дыма, который поднимается вверх, к нам. Разрывы внизу настолько мощные, что от них дрожат крылья наших машин. Мы уже не стреляем через прицел, а просто ведем огонь туда, где меньше дыма. Тут начинает заявлять о своем присутствии ПВО противника, снаряды, разрываясь, оставляют черные и желтые облака. «Чатос» разделяются на две группы. Одни уничтожают оставшуюся артиллерию, другие поджигают то, что еще не успело сгореть.

Задача выполнена. Серов, покачивая крыльями своего самолета, призывает всех построиться для того, чтобы вернуться назад. Вот и наши «москас» дождались своего часа, они выстраиваются в огромный клин, на прощание поливают аэродром пулеметным огнем и берут курс на юго-восток. Даже от Каспе, где мы приземляемся, видно огромное облако красно-коричневого дыма, через которое пытаются пробиться лучи солнца. После приземления мы все возбужденно обсуждаем результаты операции. Разговор приобретает невнятный характер: никто не может понять друг друга, все что-то говорят, из-за сигаретного дыма кругом ничего не видно.

– А мы им сегодня неплохо врезали! – восклицает капитан Агирре, промокая платком губы.

– Да, так им и надо. Давно бы пора наносить им такие удары.

Звонит телефон, и Кпаудин берет трубку. На несколько мгновений воцаряется абсолютная тишина.

– Слушаю! Да! Да!

Клаудин передает трубку Агирре. В небольшом помещении слышны не только слова, произнесенные на том конце провода, но и биение сердца каждого присутствующего.

– Птухин! – говорит капитан, прикрывая рукой трубку.

– Как вы там? Все долетели?

– Да, все! Сейчас все спокойно!

– Как настрой?

– О, отлично!

– Будьте готовы, враг точно попытается нанести ответный удар...

– Да, это мы понимаем! Что? А! Да-да, слушаюсь!

Когда капитан вешает трубку, он говорит нам:

– Командование поздравляет всех нас с успешно проведенной операцией.

– Сегодня мы действовали блестяще, – говорит Гандия со своей обычной голодной улыбкой. – Главное, и дальше продолжать в том же духе, но... в наших ВВС многие думают иначе.

Скоро все меняется – кто-то начинает дремать, другие выходят на улицу и направляются к своим самолетам, чтобы продолжить свою службу. Механики еще не закончили обслуживание самолетов, когда вдалеке послышался шум, похожий на свист самолета, входящего в пике. Весь аэродром замер в ожидании. Гробовую тишину нарушает хлопок сигнальной ракеты. Все приходит в движение, но уже поздно. Первые бомбы уничтожают ВПП, а остальные падают уже повсюду. На какой-то момент бомбежка замирает, но только для того, чтобы через секунду начаться с новой силой. В одной, все еще дымящейся воронке, мы встречаем нескольких летчиков, а на самом дне находим Вилькина, сидящего на камне. На другом он делает какие-то пометки красным карандашом.

– Что ты делаешь, Хоакин? – спрашивает его Мараньон.

– Ты живой? – кричит ему Ариас.

– Да, да! Не мешайте мне!

– Ты что? Что ты там считаешь?

– Я рассчитываю вероятность того, что еще одна бомба попадет в эту же воронку.

– Отлично! Ну и как результаты? Ты нам скажи, когда все точно рассчитаешь, – шутит Ариас.

– Можете быть спокойны, – отвечает Хоакин. – Они могут бомбить хоть целый день, но ни одна бомба сюда больше не попадет.

Однако мы не теряем из виду вражеские самолеты,

которые начинают еще один заход над аэродромом. Они тяжело приближаются и уже начали сбрасывать бомбы. Мы выбегаем из воронки и чуть ли не силой вынуждены вытаскивать оттуда Вилькина – ведь он абсолютно уверен в своих расчетах! В нескольких метрах от нас разрывается первая бомба, заставляя нас вжаться в землю. Мы снова вскакиваем и бежим к укрытию. Еще один взрыв – и мы инстинктивно оборачиваемся и видим, что бомба почти точно накрыла наше предыдущее убежище. Мы подбегаем к траншее у самолета с бортовым номером «125» (на нем летает Сарауса) и ныряем в нее с головой, сваливаясь прямо на лейтенанта-механика Виньяса и на Регеро. Там мы и остаемся до конца налета.

«Вилькин! Слышишь, Хоакин?! Не притворяйся глухим! Можешь отметить этот день в журнале полетов! Если бы мы не «помогли тебе в твоих расчетах»... Посмотри, что осталось от твоего убежища!»

ВЕЧЕРНИЙ ПАТРУЛЬ

Завтра, 18 октября 1937 года, мы перебазируемся в Монсон, провинция Уэска. Наша задача там – проводить разведку в тылу противника. Сегодня все спешно готовятся к передислокации. В штабе мы изучаем маршрут и получаем указания о построении для полета. Меня назначают в звено, которым командует Мануэль Сарауса. У этого живого, невысокого, чуть полноватого летчика большие глаза с длинными черными ресницами, его тонкие губы постоянно подозрительно улыбаются, когда он смотрит на других пилотов своими огромными глазами. У Сараусы уже большой опыт ведения воздушного боя, в воздухе он орел и лев в одном лице. Но на земле он ведет себя как капризный ребенок. В его руках всегда пистолет —

любимая игрушка Мануэля. Он может начать стрелять по любым предметам, какие только попадаются ему на глаза. Его отец служит в гражданской гвардии Франко¹⁵, поэтому Мануэль всегда начинает стрелять из пулемета по дорогам, едва завидит на них людей в характерных треуголках.

Сараусе пришлось многое пережить, прежде чем он стал летчиком. Он великолепный пилот, в сложных ситуациях он знает, как уйти от врага. Он избегает ненужной опасности, но при этом нельзя сказать, что он труслив. Он смел и расчетлив. Его взгляд полон коварства. Едва завидев противника, он смело и стремительно набрасывается на него.

Мы летим в идеальном строю, направляясь на север. Высота пять тысяч метров. Мы углубляемся в территорию противника вдоль дороги Сарагоса – Уэска. Суровый пейзаж Каспе постепенно уступает место более приятному зрелищу – зеленеющим каштановым рощам и обширным лугам. Белая змейка дороги бежит по склону горы, а затем постепенно выпрямляется и переходит в прямую линию, идущую к столице древних королей Арагона. На всем нашем пути нет никаких признаков боевых действий. Только на подлете к Альмудебару мы замечаем вдалеке облачка пыли. Это взлетает нам на перехват эскадрилья «Фиатов». Агирре заметил их и, нарушая все уставы, подает нам знак пальцем. Мы продолжаем полет, но вскоре меняем курс и летим к Монзону. Приземляемся мы на лугу с густой темно-зеленой травой. Трава настолько мягкая, что не чувствуется, как колеса самолета касаются земли. Хоакин Веласко своеобразно выражает свою радость: он снимает обувь и ходит по траве босиком.

Он делает так после каждого приземления, чтобы получше почувствовать землю.

Потом наступает вечер. Последние лучи солнца еще озаряют неподвижные вершины гор где-то вдалеке и пробиваются к небу, где летят «москас», направляясь к дороге, связывающей Уэску с Хакой. Впереди, направляясь к безграничному пожарищу заката, летит, прокладывая путь для всех остальных, эскадрилья Агирре. Никто не знает, совершаем ли мы разведывательный полет или просто летим, чтобы заявить о нашем присутствии. Только командир знает цель нашего полета. Воздух под нами чист и прозрачен. Нам кажется, что кто-то наблюдает за нашим полетом, но вокруг все спокойно – мы не замечаем какого-либо движения.

Приблизившись к дороге Айербе, мы снижаемся до тысячи метров, чтобы лучше разглядеть движение машин и войск. Иногда нам встречаются небольшие автомобили, беспечно двигающиеся в различных направлениях. На присутствие нашей авиации на этом участке фронта не обращают никакого внимания. Они даже не утруждают себя остановить машину, увидев нас! Только по этой причине, из-за такого неуважения, мне хочется всадить в них лишний десяток пуль. Но командир эскадрильи продолжает полет – он ищет другие цели. Мы следуем за ним, крыло к крылу. Здесь дорога делает большую петлю, и тут мы видим, как вдалеке, у соседней дороги, что-то блеснуло в облаке поднявшейся пыли. На белесом полотне дороги мы начинаем различать что-то, похожее на медленно ползущую гусеницу. Это вражеский кавалерийский полк. Чувствуя нависшую над ним угрозу, он пытается остановиться и укрыться в естественных складках местности, но уже слишком поздно. Кажется, что до нас долетают

проклятия и ругательства, витающие в воздухе. Но эта кипящая масса людей и лошадей, со всем их вооружением и снаряжением, остановилась и насторожилась. Их взгляды устремлены на зеленые днища наших машин, они готовы продолжить свой путь, как только мы скроемся за горизонтом. Они не понимают маневра наших истребителей. Мы спускаемся и летим на высоте бреющего полета, наши машины делают широкую спираль, чтобы противник потерял нас из виду. Так мы можем атаковать неожиданно и с фронта и с фланга, используя открытую сторону ландшафта. В результате на выходе из атаки мы будем защищены от ответного огня.

Через несколько минут (всего через несколько минут!) все заканчивается. Наши «курносые» машины почти бесшумно (так как весь шум поглощается перепадами высот ландшафта) оказываются прямо перед врагом и почти на одной высоте с ним. Раздается гром восемнадцати пулеметов, каждый из которых обрушивает на врага 1800 выстрелов в минуту. С первыми же выстрелами строй противника ломается, начинается жуткая неразбериха. Обезумевшие лошади, получившие по несколько пуль в брюхо, мечутся из стороны в сторону, пытаясь укрыться от огня. Они налетают одна на другую, путаются в упряжи и скидывают всадников. Не зная куда деться, лошади бросаются на кусты и скалы, оставляя куски кровавого мяса на ветвях и камнях. Пули наших пулеметов, пройдя сквозь живую плоть, ударяются о скалы, высекая снопы ярких искр. Затем наши самолеты делают несколько поперечных заходов, засыпая всю эту массу людей и лошадей горячим свинцом.

Кажется, все стихло, все закончилось. Мы снова выстраиваемся в клин и летим крыло к крылу. Мы летим очень низко, на бреющем полете, на высоте около

пяти метров – чтобы еще раз удостовериться в результатах проделанной работы. Затем мы берем курс на Барбастро: мы используем его в качестве общего ориентира, чтобы потом повернуть на Монсон. У меня пересохло горло, а виски под шлемом мокрые от пота, я чувствую каждый удар моего сердца. Мне хочется сжать кулаки и проснуться от этого кошмара, но мне этого не сделать. Это реальность! Уже не остается времени думать о последней атаке. Сарауса, весьма довольный, выстукивает на корпусе под колпаком ритм какой-то песенки. Забавляясь, он направляет самолет на все выступающие объекты: дома, башни, деревья, столбы... Сейчас, на столь малой высоте и скорости свыше трехсот километров в час, мне не удается подумать о случившемся, но если бы было время и я мог оглянуться назад, то увидел бы направленный на меня взгляд глаз, полных слез и крови. Грязный, пыльный, искаженный болью взгляд всего того потока мертвых людей и лошадей, который мы оставляем позади...

Мы пересекаем линию фронта и видим несколько траншей. Солдаты в них вскидывают вверх свои винтовки, то ли для того, чтобы поприветствовать нас, то ли для того, чтобы послать нам пару проклятий. Я не знаю, враги они или друзья. Мимо них уже пронеслись галопом обезумевшие лошади, таща за собой изорванных всадников или запутавшиеся в упряжи остатки человеческих тел.

Когда мы приземляемся на мягкую траву аэродрома, уже начинают сверкать первые вечерние звезды. После ужина мы слушаем франкистское радио – для того, чтобы узнать реакцию на наше вторжение на Арагонский фронт. Кьепо да Льяано много рассказывает о вечерней атаке, он страстно обрушивает свой гнев на «красных», которые нарушили спокойствие этого мирного участка фронта. Оскорбления и угрозы, приправленные ложью и противоречивыми высказываниями, не соответствуют столь высокому воинскому званию рассказчика¹⁶. Но по этим словам мы понимаем, что на ближайшие дни для нас готовится «подарочек».

Угрозы Льяано становятся реальностью уже на заре следующего дня. Утренний ветерок вначале доносит до нас далекий, но чувствительный шум, который, как только мы прислушиваемся, становится характерным гулом двигателей немецкой авиации. Там, на высоте пять тысяч метров, к нашему полю приближаются пять «Хейнкелей-111». Два крайних отделяются для того, чтобы атаковать жилые постройки нашего аэродрома.

– Они точно летят по нашу душу! – говорит Ариас. —Да, летят за нами! По радио все точно сказали!

– Да и с координатами они точно разобрались, видно, что «пятая колонна» работает как надо.

В один миг мы все укрываемся, прижавшись друг к другу, в канализации железной дороги, которая проходит недалеко от нас. Самые большие пессимисты остаются у входа в наше убежище, надеясь, что враг не станет бомбить столь незначительную цель. Но противник не скупится на средства. Мы внимательно следим за каждым движением вражеских самолетов до того момента, когда их брюхи открываются и из них начинают черным дождем изливаться «стальные слезы». Тут же мы, шутя, подталкивая и шпыняя друг друга, сжимаемся в один маленький комок в нашем импровизированном убежище...

ПРОСЧЕТ

В эти тяжелые и холодные дни декабря 1937 года в порт города Аликанте прибывают советские корабли, везущие продовольствие для нашего населения. Где-то в глубине многочисленных бочек и коробок с продуктами спрятаны тяжелые железные машины. Наши войска нуждаются в них не меньше, чем наши дети в печенье и сгущенном молоке!

Славная эскадрилья «москас» была направлена в этот туристический городок, чтобы «осмотреть достопримечательности высокого голубого неба» и чтобы не позволить фашистским бомбардировщикам наносить свои удары по советским кораблям на последнем этапе доставки ценного груза. Начиная с раннего утра и до захода солнца, когда начинает дуть легкий западный ветер, три звена наших истребителей снова и снова поднимаются на высоту четырех тысяч метров. Если глядеть оттуда, то город был похож на жемчужину, помещенную в золотую шкатулку.

Так ежедневно мы выходим на дежурство. Первым вылетает звено Хаиме Переса Куви. Его самолет мягко скользит по утренней росе, оставляемой деревьями и пышной растительностью. Сам Хаиме невысокого роста, широкоплеч, но он очень живой и непоседливый. Хаиме – валенсиец, и поэтому никто не сможет лучше его защитить город. Возвращаясь после задания, он никогда не упускает возможности залететь к своей невесте, едва не касаясь самолетом крыши ее дома.

Идет четвертый день наших полетов над этим городом. Чульви совершал свой первый полет в то время, когда с севера летел трехмоторный рейсовый «Юнкерс», следующий своим обычным маршрутом Барселона – Лос-Алькасарес. Летчики на барражи-

рующих «москас» перепугали его с самолетом врага и, словно хищники на дичь, набросились на него, пытаясь защитить обороняемые объекты. Вся эта картина отчетливо наблюдалась с земли, откуда казалось, что трагедия неизбежна. Весь летный персонал с напуганными глазами бросился к краю взлетно-посадочной полосы, ожидая, когда пулеметная очередь обрушится на бедный самолет. Все это время «Юнкерс» продолжал свой безмятежный полет на небольшой скорости, совершенно не изменяя выбранного курса. Истребитель из группы «москас», не собираясь пропускать «врага», отважно шел ему наперерез, чтобы преградить тому путь к цели...

Когда Чульви нажал на гашетку, воздух наполнился страшным шумом стремительно вылетающих пуль, но ни одна из них не достигла своей цели. Чульви промахнулся, а его самолет, атаковавший сверху, на большой скорости устремился к земле. Летчик попытался вывести его из пике, привести нос самолета к горизонту, но самолет рухнул на землю... Ослепленный желанием выполнить долг и одержать победу над врагом, летчик забыл о зачастую самом главном противнике – земле, которая и поглотила его. Всего несколько метров были бы достаточны, чтобы выправить самолет и продолжить полет, но летчик не смог преодолеть это препятствие. При ударе о землю его самолет загорелся, потерял управление, врезался в деревья и развалился на тысячи дымящихся фрагментов. Когда мы прибыли к месту крушения, огонь на сломанных от удара деревьях еще не погас. Недалеко от одного из них мы нашли кабину пилота, которая стала последним пристанищем нашего дорогого друга и боевого товарища...

Уже почти стемнело, когда мы возвращались на аэродром. В машинах было очень тихо, все размыш-

ляли о чем-то, не обронив ни единого слова. Заходящее солнце пряталось за красной тучей, словно уставший от столь печального дня глаз, не желающий больше никогда смотреть на этот ужас.

ТЕРУЭЛЬСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ

В холодный декабрьский вечер 1937 года мы прибыли на аэродром города Саррион. Дул сильный, обжигающий лицо ветер. Тусклое освещение аэродрома наводило неутолимую тоску и уныние. На данном аэродроме базировались 1-я и 4-я испанские эскадрильи, командовали которыми Фернандо Клаудин и Мануэль Сарауса. Другие эскадрильи «москас» (2-я и 3-я) состояли из советских летчиков и базировались в Барракасе. Самолеты из авиационной группы «чатос» под командованием Леопольдо Моркильяса приземлились в Вильяфранка и Эль Торо. Около тридцати самолетов из группы «Наташ»¹⁷ расположились в Лирии.