Текст книги "No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя"

Автор книги: Франсиско Мероньо Пельисер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

– Как нам не хватало этой пушечки в Испании! – говорит Бельтран. – Жаль, что этот самолет – один на весь полк!

Начинаются дни тренировочных полетов с молодыми пилотами. В свободное время мы отрываем землянки, ремонтируем МиГ-1 и, наконец, начинаем ежедневные полеты над аэродромом – каждый пилот по два часа. Вскоре из палаток мы переселяемся в землянки аэродрома Бориково, в них теплее. Хотя еще продолжается лето, ночи становятся прохладнее.

Местность здесь очень подходит для аэродрома.

С севера – излучина речушки с хорошими заливными лугами. На другой стороне реки – большие леса. Здесь в ноябре 1941 года проходила линия фронта, которая теперь у города Мценск. Деревня с домами, крытыми соломой, – рядом с лугом, с которым граничит аэродром. От многих домов остались лишь печи да почерневшие, обуглившиеся трубы: совсем недавно здесь шли бои. В глубине полуразрушенного каменного дома, на стенах которого видны следы пуль и осколков, мы устроили столовую полка, а жили мы на частных квартирах в деревне. Хозяйка дома, где нас поселили, относилась к нам как к своим сыновьям и всегда угощала всем, что у нее было.

Наконец-то МиГ-1 готов для опробования в полете. Механики работали не покладая рук, чтобы скорее поставить в строй боевую машину. Бельтран и я раньше летали на таких машинах, поэтому молодые пилоты, «пробовавшие воздух» только на истребителях И-16, смотрели на нас с уважением. На земле МиГ-1 со своими красивыми линиями похож на стремительного оленя, но в воздухе он немного тяжеловат для истребителя. Его кабина после узкой кабины И-16 кажется очень просторной. На приборной доске почти в два раза больше приборов, и к ним не сразу привыкаешь.

– Кто хочет опробовать самолет? – спрашивает Витошников.

– Кому прикажете.

– Поскольку самолет предназначен для 1-й эскадрильи, пусть на нем первым полетит Мероньо, – предлагает подполковник. – Затем на нем по очереди будут летать все пилоты.

Я надеваю парашют, шлем, протираю стекла защитных очков и, перед тем как занять место в кабине, спрашиваю механика:

– Валентин Иванович, опробовали шасси?

– Да, да, все в норме. Мы опробовали их несколько раз. Мотор в порядке, работает как зверь, он ведь новый!

Сажусь в кабину, проверяю показания приборов после запуска мотора. Давление масла, температура воды – все в норме. До предела выжимаю газ. Прекрасно! Мотор работает как надо.

– Убрать колодки! – приказываю я механикам, поднимая обе руки.

Выруливаю на самый край поля: хотя это и не нужно, но на всякий случай лучше иметь какой-то резерв. Наметив ориентир вдали, я начинаю плавно прибавлять обороты мотора. Истребителю не нравится грубое обращение, он всегда отвечает на это одним и тем же: если резко дать газ, то самолет энергично ведет вправо, и рывок трудно сдержать. Скорость оборотов винта быстро растет, и она уже достаточна для отрыва от земли. После взлета я проверяю, как слушаются рули, убираю шасси и кладу руку на регулятор шага винта. Пытаюсь его повернуть, чтобы уменьшить обороты мотора и увеличить шаг винта, но безуспешно: ручка не поворачивается, ее заклинило. Температура масла начинает резко возрастать, мотор ревет. Задевая верхушки сосен, я делаю вираж и иду в сторону, противоположную взлету, не уходя от аэродрома, чтобы иметь возможность выключить мотор и сесть. Температура достигает максимума. В этот момент мелькает мысль о том, что это единственный наш боевой самолет и что немцы в любую минуту могут появиться над аэродромом.

«Надо садиться!» – решаю я.

Все показатели работы мотора достигли крайних пределов. Загорается красный сигнал опасности. Еще две-три секунды – и нужно или выключать мотор, или он заглохнет, а возможно, и взорвется. Я направляю самолет на зеленое поле аэродрома, выключаю мотор, выпускаю шасси, закрылки. Высота – пять метров. Когда самолет касается земли и посадка проходит благополучно, я с облегчением вздыхаю: опасность миновала. Но когда я вошел в землянку штаба, там воцарилась полнейшая тишина. Витошников глухим, напряженным голосом спросил:

– Тебе что, жить надоело?

– Нет, товарищ подполковник. Я еще хочу сбить не один фашистский самолет, а сейчас я сделал все, что мог, для спасения самолета, ведь он у нас один.

– А если б ты разбился? Ты должен был садиться по прямой, с убранными шасси. Так положено по инструкции.

– Тогда сломал бы самолет или, по крайней мере, винт.

– Самолет мы починили бы, а вот если б ты разбился... Ты сообщил механикам о неполадках?

– Да! Они уже занялись осмотром. Когда на самолете будут устранены неполадки, разрешите мне повторить пробный полет.

– Нет, теперь я сделаю это сам! А почему ты не попробовал машину на земле, до взлета?

– Пробовал, все приборы работали хорошо!

– Когда самолет будет готов, я сам его опробую. Я не имею права рисковать вашей жизнью. Вам, испанцам, еще предстоит освобождать Испанию от фашизма.

– А что, по-вашему, скажут другие пилоты? Мне будет очень неловко, если вместо меня полетите вы!

– Пусть говорят что хотят. Полечу я, и все тут!

Бланко молча слушал наш разговор, а когда Витошников вышел из землянки, сказал мне:

– Ты не имеешь права пререкаться с командиром полка.

– Ты разве не слышал, что он сказал? Я не хочу, чтобы меня опекали!

– И все же надо научиться выполнять приказы. Здесь мы все – военные.

– Да, но ты пойми, Витошников не летал на МиГе, он летал на «харрикейнах» на севере. Ты не прав. Я должен опробовать самолет до конца, а потом пусть летит он.

Высокий, худой капитан Фернандо Бланко во всех своих движениях точен, как хорошо налаженный автомат. По профессии он химик, был преподавателем в Академии сельхознаук. Он посмотрел на меня в упор, как бы пронизывая насквозь. У него всегда спокойное лицо, он как никто умеет убеждать словом. Остановившись на пороге, он поднял руки и, коснувшись ими потолка, посмотрел на меня с улыбкой. Мы всегда прислушивались к его советам, – убедил он меня и на этот раз.

Проходит час. В штабе на столе, сколоченном из досок, расстелены карты. Одна из них висит на стене. Эта карта усеяна различными значками, обозначающими линию фронта. Там же проставлено сегодняшнее число – 20 сентября 1942 года. На другой карте, расчерченной на множество квадратиков, девушка-оператор передвигает маленькие фигурки вражеских самолетов и хорошо отточенным карандашом наносит данные об их передвижении, высоте, курсе. Со стороны может показаться, будто она просто играет. Репродуктор постоянно сообщает данные о вражеских самолетах: «Воздух! Самолет Ю-88, квадрат 33, курс 360°, высота 4000 метров». «Воздух! Самолет «Хейнкель-111», квадрат 28, высота 5000 метров», «Воздух!.. Воздух!.. Воздух!..» А мы бессильны что-либо сделать...

Звонит прямой телефон с аэродрома. Бланко поднимает трубку.

– Самолет МиГ-1 готов к полету!

Бланко звонит по другому телефону:

– Подполковник Витошников? МиГ уже готов! Полетите вы или разрешите это сделать Мероньо?

– Нет-нет, сам полечу!

Через несколько минут появляется подполковник. Он уже в шлеме; в руках – очки.

– Пошли! – говорит он мне. – Будешь поддерживать связь со мной по радио.

– Разрешите мне полететь, товарищ подполковник, – настаиваю я.

– Не будем об этом, я же сказал!

Бланко возвращается в штаб, а мы шагаем к аэродрому и подходим к истребителю, покрытому камуфляжной сеткой. Механик докладывает подполковнику о проделанной работе. Витошников надевает парашют, молча забирается в кабину, долго проверяет приборы и наконец запускает мотор. Он дает газ один раз, другой, третий и, убедившись в хорошей работе мотора, выруливает на край поля, запрашивая по радио разрешение на взлет. Я тщательно осматриваю взлетную полосу и, убедившись, что она свободна, отвечаю:

– Все в порядке, можно взлетать!

По звуку мотора ясно, что все идет нормально. Взлет прошел хорошо. Летчик убирает шасси и набирает высоту. Две тысячи метров. Мы все внимательно следим за полетом – механик, оружейник, комиссар, солдаты охраны и я с микрофоном в руке.

– «Ласточка»! «Ласточка»! Тридцать минут в полете... Как меня слышите?

Не отвечает. Может, отказало радио?

– «Ласточка»! «Ласточка»! Горючего осталось только на пять минут!

Самолет летит на высоте четыреста метров над полем. Вираж, заход, поворот, снова вираж...

– Что-то случилось, – говорит комиссар эскадрильи.

– Почему он не отвечает?

Из гнезда выходит лишь одна «нога».

– Что-то случилось с шасси!

Когда самолет находится над посадочным знаком «Т», из гнезда выходят две «ноги». Выхлоп черного дыма – и мотор останавливается. Управление этим самолетом весьма сложно, тем более если летчик на нем впервые. Витошникову не удается выбрать прямую и самую длинную площадку на поле. Он пытается посадить самолет на большой скорости, но когда опускает закрылки, самолет «скачет» в воздухе и снижается вне поля на полотно железной дороги. Самолет летит по рельсам, несколько раз подпрыгивает и ударяется о землю. Подполковника Витошникова с тяжелым ранением головы отправляют в госпиталь...

Так шли дни за днями. Самолет снова отремонтировали. Патрульные полеты вели капитан Л.Г. Ампилогов, командиры 2-й и 3-й эскадрилий лейтенант Воронцов и старший лейтенант Финогенов – на самолете И-16; а Бланко, Бельтран и я – на МиГе. Мы также тренировали тех пилотов, которые еще не летали на МиГе. В полк прибыл новый командир – майор Халютин. Подтянутый, серьезный, он говорит отрывисто и четко, но умеет и пошутить. Сегодня в столовой после полетов он подсел к нам. Девушка накрыла на стол, принесла обед.

– Знаешь, – сказал я Бельтрану. – Я заметно поправился после того, как сюда прибыл. По-моему, это скорее санаторий, чем воинская часть.

– Почему тебе положили так мало мяса? – вдруг спросил майор.

– Почему мало?! – Я думал, он шутит. – Мне и половины этого хватило бы.

Однако майор уже спрашивал официантку:

– Где дежурный по столовой?

Подошел дежурный по столовой офицер Никулин.

– Какие нормы у испанцев в столовой?

– Как и у всех других, – ответил тот, немного удивленный вопросом.

– А у меня?

– Та же норма!

– Тогда почему такая разница в порциях? Сравни-ка сам!

– Извините, товарищ майор. Здесь, наверное, ошибка!

– Чтобы таких ошибок больше не было!

Официантка, несмотря на наши протесты, забрала тарелки и принесла другие, с новыми порциями.

После ужина мы обычно гуляем по единственной в деревне Бориково улице. Принарядившиеся девушки собираются здесь после трудового дня потанцевать и попеть под гармошку или гитару. Гитара здесь в ходу не меньше, чем в Испании. Некоторые думают, будто каждый испанец играет на гитаре, и когда мы признаемся в своем неумении, все очень удивляются. Зато мы поем испанские песни. Девушки танцуют русские танцы, а мы с Бельтраном показываем им румбу. Успех у зрителей превосходит все наши ожидания...

Вот и еще одно утро. Мы с капитаном Ампилоговым совершаем показательные полеты: он – на МиГе, я – на И-16. Моя задача—доказать капитану Ампилогову, что МиГ слишком тяжел для истребителя и его лучше использовать как штурмовик. Мы договорились, что на высоте от пяти до семи тысяч метров Ампилогов нападает на меня, а на высоте от трех до четырех тысяч метров – я на него. В полете я убеждаюсь, что модернизированная «моска» хороша и на больших высотах. Моторы у обоих самолетов почти одинаковы по мощности, только МиГ намного больше.

После нас на аэродром Бориково приземляется У-2. Генерал-лейтенант Торопчин интересуется:

– Кто летал сейчас на этих самолетах?

– На И-16 – Мероньо, на МиГе – я, – отвечает капитан Ампилогов.

– А! Ясно. И кто же выиграл бой?

Капитан Ампилогов дипломатично избегает прямого ответа. Генерал все понимает и меняет тему разговора.

– Нужно организовать курсы по тактике боя и передать ваш опыт молодым пилотам. – И, повернувшись к испанцам, генерал спрашивает: – Сколько у вас было боевых встреч в воздухе с врагом – там, в Испании?

– У некоторых больше ста!

– А у Бельтрана?

– Тоже около этого.

– А сбитых самолетов?

– Около двадцати. Чего нам сейчас не хватает – так это самолетов. Немцы над нашими головами летают, а мы ничего не можем сделать!

– Скоро будут самолеты, а пока нужно учиться и днем и ночью! Халютин, ты меня слышишь? Подготовь занятия по тактике боя. Я сообщу, когда буду свободен. Хочу сам на них присутствовать. Пусть Мероньо и Бельтран подготовятся, у них есть опыт. А Бланко? Как у него дела?

– Бланко летал в Испании штурманом на бомбардировщиках, на истребителе летает пока немного.

– Значит, договорились? Я вам позвоню, – говорит генерал, садясь в кабину У-2.

– Слышал? – кивает мне Бельтран. – Это похуже, чем встретиться в небе с «мессерами»!

– И все-таки придется готовиться! Ведь если Торопчин сказал – значит, так и будет... Доклад-то мы приготовим, а вот слов у нас не хватит, чтобы изложить его по-русски. Это тебе не слово «парикмахерская»!

В тот же день к вечеру мы с Бельтраном вылетели на патрулирование: он – на И-16, я – на МиГе. Дважды мы поднимались в воздух по тревоге, но «Юнкерсов» не обнаружили: вероятно потому, что они летали на высоте семь тысяч метров. Кроме того, они резко меняли курс и высоту, и наши посты наблюдения не успевали сообщать данные об этих изменениях. Немца ищешь в одном месте, а он уже в другом. В первом полете Бланко передал мне: «Воздух! Квадрат 28, высота 4000 метров, курс 180°!» Другими словами, немец шел от Серпухова к Туле. Я набирал высоту в пять тысяч метров и ждал врага, намереваясь столкнуться с ним нос к носу. Я так уверовал в нашу встречу, что снял пулеметы с предохранителей. Однако время шло, а кругом – лишь чистое небо. Куда же девался фашист? Наконец в направлении Калуги я заметил его почти на две тысячи метров ниже себя. Меня взяла такая злость, что я по радио начал ругать Бланко по-испански: «Не сочиняй, старик! Посмотри на небо и увидишь, на какой высоте и каким курсом идет фашист!..» Бланко мне не ответил, но после приземления ко мне подошел комиссар и очень серьезно спросил:

– Это ты говорил по-испански по радио во время полета?

– Да, – ответил я и объяснил, как все произошло.

– Правда, немцы уже знают, что в наших рядах сражаются испанские летчики... Мы как-то перехватили их разговор по радио.

– Может, это и к лучшему... Завтра в полете будем называть друг друга по имени. Пусть знают, с кем они еще могут встретиться в воздухе! У нас с ними давние счеты...

В один из дней тренировочных полетов, когда мы меньше всего ожидали, появился У-2 с генерал-лейтенантом.

– Подготовились? – спросил нас Торопчин в штабной землянке.

– Да, товарищ генерал! Мы давно готовы!

– Ладно, собирайте личный состав!

Все получилось не так уж плохо: мы помогали себе жестами, и слушатели нас понимали. Генерал остался доволен нашими выступлениями.

Вечером мы, испанцы, втроем направились к столовой. Мы уже сменили летную форму, приняли душ, и усталость после трудного дня полетов почти полностью исчезла. В конце улицы мы встретили капитана Ампилогова, за ним шли командиры эскадрилий Финогенов и Воронцов. Мы пригласили всех в избу. Хозяйка принесла огурцов, нарезала сала и черного хлеба, положила капусты, поставили стаканы. Я достал из укромного местечка бутылку самогона, которую мы намеревались выпить для храбрости перед занятиями по тактике воздушного боя. Кроме того, я поставил на стол сковородку с жареными лапками лягушек. Разлив содержимое бутылки, мы выпили за дружбу, за победу, за жизнь. Все шутили с девушками и утешали хозяйку, которая всплакнула, проклиная войну.

– Что это за вкуснятина такая? – спросил меня капитан Ампилогов, попробовав лягушачьи лапки.

– Тебе нравится? Ешь и молчи!

Другие последовали его примеру, и очень быстро содержимое сковородки исчезло в наших желудках.

После еды Финогенов, отозвав меня в сторонку, спросил:

– Послушай... Скажи, что это за закуску ты такую вкусную приготовил?

– Зачем тебе? Ведь все уже съели?

– Пригодится, на день рождения или праздник какой...

– Если ты так настаиваешь, скажу. Видел вчера ребят из деревни, которые что-то искали на берегу реки?

– Ну?.. Что они искали?

– Они собирали лягушек... Набрали их полное ведро, потом я их разделал, посолил, немножко прибавил уксуса, а утром попросил у Кати сковородку и зажарил. Вот и весь секрет. Надо же вас чем-нибудь нашим национальным угостить! А что? Ведь понравилось? Все съели...

Не успел я закончить фразу, как хозяйка схватила сковородку и с яростью выбросила ее на улицу. Она видела, как я жарил, но не знала что. Капитан Ампилогов побежал на двор и, засунув два пальца в рот, пытался вызвать рвоту. Финогенов и Воронцов тоже куда-то исчезли. Хозяйка с ужасом воскликнула:

– Ой, боже мой!.. Это, оказывается, были лягушки!..

Никогда не думал, что так недружелюбно будет встречено наше традиционное блюдо!

МиГ вновь отремонтирован после серьезной поломки. Майор Халютин разрешает опробовать его мне. Перед вылетом я тщательно осматриваю самолет и проверяю работу всех механизмов. Ведет он себя безобразно: уже два раза подводил нас, – Витошников все еще в госпитале. Кажется, все в порядке. Я пробую самолет на разных высотах и в разных режимах. Все идет отлично. Теперь у нас в полку три самолета: прибыл еще один. Генерал-лейтенант Торопчин обещает наградить того, кто первым собьет фашиста. Каждому из нас хочется сбить врага. Мы несколько раз преследуем «Юнкерс-88», но каждый раз что-то случается. Каждый раз!

На участке фронта под Мценском почти ежедневно появляется «рама» – «Фокке-Вульф», который корректирует огонь вражеской артиллерии. Кажется, его невозможно поймать: когда наши самолеты поднимаются, он уходит в сторону леса и где-то там садится.

– Надо найти его слабое место, – говорю я капитану Ампилогову. – Попытаемся обмануть его. Когда сообщат, что «рама» в воздухе, ты вылетишь на И-16 на бреющем полете, а я буду лететь за тобой гораздо выше на МиГе. Кто-нибудь из нас его собьет.

В ожидании проходит день-другой, но мы не теряем надежды. «Рама» находится в воздухе около получаса. Нам бы потребовалось 10—15 минут, чтобы настичь ее, но мешают низкие облака. Плотные, тяжелые, они медленно ползут с юго-запада на северо-восток. Крупные капли дождя падают на землю.

Звонит телефон.

– Получено сообщение: «рама» в воздухе, – говорит Бланко. – Полетите?

– Да.

Мы делаем все, как условились. Сначала взлетает Ампилогов. Через минуту взлетаю я, не теряя его из виду. Винт моей машины разгоняет клочья облаков. Тупоносый И-16 идет впереди меня внизу, и поэтому враг его может не заметить, а меня, летящего выше и «открыто», враг должен увидеть. Мы идем по трассе Мценск – Орел. Справа начинает серебриться Ока. Вдруг в просвете между темными облаками я вижу небольшой самолет с двумя длинными тонкими фюзеляжами. Беру на несколько градусов влево, но фашист, у которого, вероятно, хорошая связь с землей, уже намеревается сделать свой всегдашний маневр, не догадываясь, что ниже его ждет сюрприз. Ампилогов задирает нос своего истребителя и стремительно набирает высоту: две точные пулеметные очереди прорезают «раму». Фашистский самолет загорается. Ампилогов поднимается еще выше и идет на сближение со мной. Я посылаю несколько пулеметных очередей в зенитную батарею противника, мы оба на крутых виражах выходим из-под вражеского обстрела и берем курс на Бориково. Видимость ухудшается, и я напрягаю зрение, чтобы разглядеть, что там под облаками. Еще десять минут полета, и я приземляюсь. Ампилогова пока нет.

– Где ты его потерял? – спрашивает меня майор Халютин, когда я вхожу в штаб.

Летели вместе. Я немного снизился над городом и потерял его среди облаков. Видимость там хуже, очевидно, из-за фабричного дыма.

Проходит несколько тревожных минут. Наконец мы слышим характерное для И-16 урчание мотора. Я вздыхаю с облегчением. Самолет Ампилогова низко проносится над нами, а затем свечой врезается в облака. Летчик начинает выделывать над аэродромом одну за другой фигуры высшего пилотажа.

– Какой прекрасный летчик Ампилогов! – говорю я майору Халютину. – А самолет?.. Отличная машина!

Майор бросает на меня негодующий взгляд. Детишки из деревни, работавшие в поле женщины, свободные от дежурства бойцы, побросав свои занятия, смотрят в небо, любуясь мастерством летчика. Мы, испанцы, аплодируем ему. У нас в Испании была такая традиция: каждый раз после сбитого фашистского самолета пилот, радуясь своей победе, выделывал над летным полем фигуры высшего пилотажа. А сейчас майор Халютин смотрел на самолет Ампилогова с негодованием.

Только Ампилогов вылез из кабины, как приземлился У-2 генерал-лейтенанта Торопчина.

– Кто это летал на И-16? – спросил генерал командира полка.

– Капитан Ампилогов!

– Пусть сдаст командование эскадрильей и явится в штаб дивизии.

Через несколько дней прибыл новый командир эскадрильи капитан Белов. Нас, испанцев, это очень огорчило: капитан Ампилогов был отличным товарищем и превосходным пилотом...

Близилась зима 1942/43 года. Дни начали стремительно уменьшаться. Небо все время заволакивали тучи. Казалось, будто наступили постоянные сумерки. Потом начались сильные морозы. Мы трудно переносили холода. Когда майор Халютин устраивал ночные полеты, мы себя чувствовали просто мучениками, коченеющими от холода. Термометр иногда показывал 35 градусов ниже нуля, и, хотя мы были очень тепло одеты, ноги порой не чувствовали педалей УТИ.

Утром небо затягивают тучи, сильный буран наметает на аэродроме большие сугробы, самолеты покрыты снегом. Северный ветер крепчает, становится холоднее. Я закрываю кабину МиГа и прячу голову в теплый воротник меховой куртки. Я начинаю согре-ваться, меня клонит ко сну, но от штабной землянки взвивается красная ракета. Я быстро запускаю мотор, пробую газ, и вот я снова в воздухе. Не прошло и трех минут, как я, почти засыпающий, опять дырявлю облака в южном направлении. Включаю радио, слушаю. «Воздух! «Юнкерс-88», квадрат 28, высота 4000, курс 360°». Смотрю на карту: мой маршрут верен; я прибавляю газ. Когда же кончится облачность? Альтиметр показывает 3000 метров, а я все еще не вышел из этой молочной мглы. В кабине вдруг запахло горящим маслом. Дым ест глаза. Ничего не вижу! Я снимаю очки и, приблизив лицо к указателю давления масла, с удивлением отмечаю, что стрелка почти на нуле. Что случилось? Выключаю контакт, и громкое урчание мотора сменяется свистом ветра.

«Что делать? Прыгать с парашютом? А вдруг самолет упадет на населенный пункт? Где я сейчас? Сквозь облака ничего не видно... Какое же принять решение?..»

Пока я раздумываю, самолет снижается с выключенным мотором. Когда я сдвигаю фонарь, все летное обмундирование сразу покрывается ледяными брызгами. В защитных очках я ничего не вижу, их залепило маслом. Снимаю очки, масло попадает в глаза – я ощущаю резкую боль. Если выпрыгнуть с парашютом, останемся без машины... Посмотрим... Я планирую. Шестьсот метров, четыреста, триста... Облака, облака, облака! Наконец начинает светлеть. Высота двести метров! Вот проглянула земля, где белая, где темная, где изрезанная окопами, изрытая воронками, огороженная колючей проволокой. Почти у самого носа моей машины пролетает У-2. Я слежу за ним и вижу, как учебный самолет садится на небольшую площадку между деревьями: двести на триста метров. Туда я и направляю самолет, хотя знаю, что для приземления

МиГа требуется втрое большая полоса. Но сейчас лучше это, чем ничего.

В полной тишине на минимальной скорости, которую позволяет машина, я начинаю снижаться. Самолет катится по земле так, будто никогда не остановится. За мной с удивлением наблюдают курсанты летной школы. Я зажимаю левое колесо тормозом, и нехватку расстояния самолет сокращает, вычерчивая боком кривую полосу. Затем он огибает часть поля и останавливается.

Ко мне спешит начальник школы.

– Какой черт приказал вам здесь садиться?

– Никто...

– Разве вы не видели, что это учебный аэродром?

– Видел, а теперь разрешите мне поговорить по телефону.

Звоню в штаб дивизии. Трубку берет генерал-лейтенант Торопчин.

– Откуда ты звонишь? – спрашивает он. – Ты же должен быть в воздухе!

– Пришлось, вынужденная посадка на аэродроме.

– Сейчас я там буду, разберемся на месте!

Через несколько минут самолёт Торопчина уже на

аэродроме.

– Что случилось? – спрашивает генерал.

– Мотор подвел, пробило маслопровод. Видите, я с ног до головы обрызган маслом.

– Как ты здесь сумел приземлиться? Вы видели это? – обращается генерал к окружившим нас курсантам.

– Нет! Мы лишь видели, когда самолет ковылял по всему полю...

– Это удается только раз в жизни... Отсюда этому самолету не взлететь, придется его демонтировать.

– Очевидно, – соглашаюсь я.

Молодой доброволец Республиканской авиации Франсиско Мероньо Пельисер после окончания Кировабадской авиационной школы.

Боевой дуэт: летчик-истребитель и его механик.

Истребитель И-15, защищавший небо Мадрида.

Один из авиатехников -специалистов по обслуживанию авиационного вооружения.

Капитан Республиканских ВВС в повседневной форме, введенной в апреле 1937 г.

Республиканский пилот перед вылетом на задание в окружении боевых товарищей.

Предстартовая подготовка истребителя И-15 на одном из республиканских аэродромов.

Автор в форме пилота Красной Армии в начале Великой Отечественной войны.

Советские летчики-истребители в зимнем обмундировании.

Группа испанских летчиков, среди которых и автор книги, готовится к будущим боям с фашистами. Свердловск, 1941 г.

Старший лейтенант Мероньо, один из испанских асов в составе Красной Армии. 1943 г.

Удостоверение личности Франсиско Мероньо Пельисера -летчика Красной Армии.

Диплом «сталинского сокола», врученный автору в 1943 г. при передаче ему нового самолета.

* * *

Мы прикрывали с воздуха Тулу, и жители Тулы на сбереженные личные средства приобрели эскадрилью боевых самолетов. Эти самолеты было решено передать нашему полку.

23 февраля 1943 года – 25-я годовщина Красной Армии. Наступает рассвет. Ясное, чистое небо. Двадцатиградусный мороз румянит щеки, но, несмотря на холодную погоду, встреча нашей части с населением проходит «в теплой обстановке».

Снег на взлетной полосе утрамбован катками. У штабной землянки развевается знамя. По заснеженному полю, по улицам деревни репродукторы разносят военные мелодии. После церемонии передачи самолетов должен выступить ансамбль Леонида Утесова.

Самолет, предназначенный мне, стоит зачехленный рядом со штабной землянкой. Это новая машина конструктора Лавочкина – Ла-5. Передача этой машины символически означает передачу всей эскадрильи.

Начинается торжественная церемония. Рядом с моим будущим самолетом выстраивается весь личный состав полка. Построением моей 1-й эскадрильи командует пилот Михайлов. У него мощный голос, будто специально созданный природой для подачи команд. На церемонию пришли жители Борикова и окрестных деревень. Все празднично одеты. Приехал секретарь городского комитета партии из Тулы; прибыли артисты из Москвы, делегация от рабочих коллективов Тулы. Здесь и персонал, обслуживающий аэродром.

Звучит гимн Советского Союза. Затем берет слово секретарь комитета комсомола Тулы Ларионов. Он кладет мне руку на плечо и говорит:

– Товарищи! Молодежь Тулы и области, рабочие

и колхозники передают сегодня вам эскадрилью боевых самолетов, которая будет носить имя нашего земляка, Героя Советского Союза Александра Чекалина²⁷!

После аплодисментов Ларионов продолжает, обращаясь ко мне:

– Прими нашу боевую машину, построенную на средства туляков, в подарок ко Дню Красной Армии. Береги ее. Когда пойдешь в бой на этом самолете, помни наш наказ: «Будь беспощадным к врагу! Отомсти фашистам за пролитую кровь наших отцов, матерей, братьев и сестер! Обрушь на голову проклятых извергов рода человеческого всю силу огня боевой машины. Истребляй их на земле и в воздухе. Не дай ни одному фашисту уйти живым с нашей земли!..» Пусть нашу эскадрилью овеет слава боевых побед! Пусть наши быстрокрылые птицы станут грозой для немецких оккупантов! Всеми своими делами и помыслами мы всегда с вами. Наш лозунг: «Все для фронта, все для победы над врагом!»

В горле у меня першит. Я чувствую, как учащенно бьется сердце, и крепко сжимаю челюсти. Влажная пелена застилает мне глаза. Никогда еще я так не волновался и не был таким счастливым! Огромное доверие советских людей, оказанное мне в то суровое военное время, сделало меня самым счастливым человеком на земле.

Не в силах сдержать нахлынувшие на меня чувства, я повернулся к Ларионову, и мы крепко с ним обнялись. Аплодисменты загремели с новой силой.

Стараясь взять себя в руки, прерывающимся от волнения голосом я начинаю ответную речь.

– Товарищи!.. Путь, пройденный Красной Армией – тяжелый, трудный, но славный путь. На этом пути советский народ совершил и продолжает совершать беспримерные в истории подвиги... – Сначала голос мой дрожит, но постепенно я обретаю уверенность. – Перед нами жестокий враг, сильный и опытный. Фашисты – это фанатики, варвары, палачи мирного населения. И все равно этот враг будет разбит! Бои предстоят жестокие, но в этих сражениях победят советские люди, советский патриотизм, пролетарский интернационализм, братство свободолюбивых народов!

По мере того как я говорю, мне хочется сказать все больше, хочется поделиться самыми сокровенными мыслями с присутствующими.

– Самолет, который вы мне сегодня передали в составе эскадрильи имени Героя Советского Союза Александра Чекалина, – это не только выражение воли к победе населения Тулы. Этот самолет для нас, испанцев, – символ нерушимой испано-советской дружбы, яркий факел которой был зажжен в небе Испании славными советскими летчиками, сражавшимися вместе с нами против фашистов. Эстафета этих славных дел не закончена. Сегодня мне оказана высокая честь. Даю вам слово испанского коммуниста, что я до конца исполню свой долг, сражаясь на фронтах Великой Отечественной войны, – а если понадобится, отдам и свою жизнь во имя победы над ненавистным врагом, во имя укрепления нашей дружбы, во имя великого дела советского народа, борющегося за социализм! На долю советского народа выпали тяжелые испытания, в пламени войны гибнут его лучшие сыновья, и мы, испанцы, сумеем внести свою долю в дело победы над врагом! Да здравствует Коммунистическая партия! Да здравствует Советский Союз! Да здравствует дружба между нашими народами! Фашизм будет разбит!

Когда я закончил говорить, в глазах у меня стояли слезы. Меня обнимали, пожимали руки... Во время ужина по приказу Торопчина личный состав эскадрильи имени Александра Чекалина получил двойную норму «спецрациона». Леонид Утесов со своим оркестром дал великолепный, незабываемый концерт. Мы же с Бельтраном до упаду танцевали румбу. Встреча, такая дружеская и теплая, закончилась поздно...