Текст книги "На прицеле (СИ)"
Автор книги: Фина Ола
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)
Глава 22
Монотонность больничного существования внезапно нарушилась появлением нескольких человек в белых халатах. Они вошли в палату уверенно, словно хозяева положения, и Настя сразу почувствовала, как внутри все сжалось от предчувствия чего-то неприятного. Среди вошедших она узнала того самого врача, который разговаривал с ней ранее.
– Доброе утро, Анастасия, – произнес он своим привычным, раздражающе спокойным голосом. – Сегодня мы начинаем курс вашего лечения.
Настя попыталась вложить в свой взгляд всю ненависть, на которую была способна. Лечение. Как будто её состояние – это болезнь, которую можно вылечить таблетками и уколами. Как будто можно химией заполнить пустоту внутри.
– Я не давала согласия на лечение, – её голос звучал хрипло после долгого молчания.
– В вашем случае согласие не требуется. Решение о принудительном лечении принято консилиумом врачей и одобрено вашим законным представителем.
Отец. Конечно, кто же еще? Снова он распоряжается её жизнью, словно она его собственность. Настя почувствовала, как внутри поднимается волна ярости.
– Вы не имеете права! – она дернулась в своих путах, пытаясь освободиться. – Я совершеннолетняя! Я в здравом уме!
– Анастасия, ваша попытка суицида и последующее поведение говорят об обратном, – врач делал пометки в карте, не глядя на неё. – Мы обязаны принять меры для обеспечения вашей безопасности.
Медсестра тем временем готовила шприц, и этот простой жест заставил Настю запаниковать. Страх перед иглой, перед неизвестным препаратом, перед потерей контроля над собственным сознанием накрыл её с головой.
– Нет! – её крик эхом отразился от стен. – Не смейте! Я не позволю!
Но её протесты были проигнорированы. Двое санитаров крепко удерживали её, пока медсестра делала укол. Настя чувствовала, как холодная жидкость растекается по венам, принося с собой странное оцепенение.
– Это поможет вам расслабиться, – голос врача доносился словно издалека. – Скоро вы почувствуете себя лучше.
Лучше? Какая ирония. Они называют «лучше» состояние, когда человек теряет способность чувствовать, думать, сопротивляться. Настя пыталась бороться с накатывающей сонливостью, но препарат был сильнее.
Следующие дни слились для неё в один бесконечный кошмар. Регулярные уколы, таблетки, бесконечные беседы с врачом, который пытался «достучаться» до неё. Каждый раз, когда действие лекарств ослабевало, Настя чувствовала, как внутри нарастает сопротивление.
Она научилась прятать таблетки за щекой, выплевывая их позже в туалете. Научилась изображать послушание и прогресс, чтобы усыпить бдительность персонала. Но внутри неё горел огонь непокорности, который не могли погасить никакие лекарства.
– Расскажите мне о своих чувствах, Анастасия, – в очередной раз спрашивал врач во время сеанса терапии.
– Какие чувства вы хотите услышать, доктор? – она научилась отвечать вопросом на вопрос. – Те, которые позволят вам поставить галочку в моей карте?
Врач хмурился, делая очередную пометку. Настя знала, что каждое её слово, каждый жест фиксируются и анализируются. Она превратилась в объект наблюдения, в набор симптомов и реакций.
С каждым днем напряжение нарастало. Персонал замечал её сопротивление лечению, видел, как она пытается манипулировать ситуацией. Дозы лекарств увеличивались, режим становился строже. Но чем сильнее давление, тем крепче становилась её решимость не сдаваться.
В редкие моменты просветления, когда действие лекарств ослабевало, Настя обдумывала план побега. Она наблюдала за распорядком клиники, запоминала время смен персонала, искала слабые места в системе безопасности. Пока что все казалось безнадежным, но сама возможность побега давала ей силы держаться.
Однажды ночью, когда тишину нарушало только гудение вентиляции, Настя услышала разговор медсестер за дверью. Они обсуждали какого-то нового пациента, и в их голосах сквозило раздражение. Этот короткий эпизод заставил её задуматься о том, как персонал воспринимает своих подопечных – не как людей со своими историями и трагедиями, а как проблемы, требующие решения.
В эту ночь ей не спалось особенно долго. Действие вечерних лекарств почти прошло, и мысли текли свободно, без привычной медикаментозной пелены. Она вспоминала свою жизнь до клиники, пытаясь понять, в какой момент все пошло не так. Может быть, если бы она раньше восстала против отцовского контроля? Если бы нашла в себе силы уйти, начать самостоятельную жизнь?
Утром её ждал очередной сеанс терапии. Врач казался особенно настойчивым, словно чувствовал, что его пациентка не так послушна, как хочет показать.
– Вы делаете успехи, Анастасия, – говорил он, внимательно наблюдая за её реакцией. – Но мне кажется, вы что-то скрываете.
– Разве не в этом суть терапии, доктор? – она научилась отвечать с легкой иронией. – Чтобы у вас всегда оставалось, что искать?
Её сарказм не остался незамеченным. Вечером ей назначили дополнительный укол, объяснив это «повышенной тревожностью». Настя понимала: это наказание за строптивость, за нежелание играть по их правилам.
Дни сливались один с другим, наполненные рутиной приема лекарств, терапевтических сессий и бесконечного наблюдения. Настя чувствовала, как постепенно теряет связь с реальностью за стенами клиники. Мир снаружи казался все более далеким и нереальным.
Единственным напоминанием о внешнем мире были редкие визиты отца. Он приходил раз в неделю, всегда в одно и то же время, словно это было еще одно деловое совещание в его расписании. Эти встречи превращались в молчаливые поединки: он говорил о том, как важно её выздоровление, она отвечала ледяным молчанием.
Персонал клиники становился все более настороженным. Они заметили, что некоторые таблетки не оказывают ожидаемого эффекта, что их пациентка слишком ясно мыслит для назначенной дозировки. Начались внезапные проверки, более тщательный контроль при приеме лекарств.
Настя понимала, что её маленькие акты сопротивления не остаются незамеченными. Каждый раз, когда она пыталась спрятать таблетку, каждый раз, когда она слишком убедительно играла роль послушной пациентки – все это фиксировалось, анализировалось, заносилось в её историю болезни.
Напряжение достигло пика, когда во время очередного сеанса терапии врач объявил о продлении срока её принудительного лечения. Это известие стало последней каплей. Впервые за все время пребывания в клинике Настя позволила своей маске спокойствия полностью слететь.
– Вы не можете держать меня здесь вечно! – её крик эхом разнесся по кабинету. – Это не лечение, это заключение!
Врач оставался невозмутимым, что только усиливало её ярость. Он спокойно нажал кнопку вызова, и через минуту в кабинет вошли санитары. Настя знала, что последует дальше – укол, смирительная рубашка, изоляция. Но сейчас ей было все равно. Она продолжала кричать, пока лекарство не начало действовать, унося её сознание в темноту.
Очнувшись в изоляторе, Настя поняла, что проиграла очередной раунд в этой бесконечной игре. Но вместе с этим пришло и другое понимание: открытое сопротивление бесполезно. Если она хочет выбраться отсюда, придется быть умнее, хитрее, терпеливее. Ей нужно научиться играть по их правилам, но при этом не позволить им сломить её волю.
В полумраке изолятора она начала обдумывать новую стратегию. Больше никаких явных протестов, никаких эмоциональных всплесков. Она будет идеальной пациенткой – послушной, прогрессирующей, благодарной за «лечение». Но внутри, там, куда не могут добраться их лекарства и терапия, она останется собой. И будет ждать подходящего момента для настоящего освобождения.
Последний укол был сделан быстро и профессионально. Настя даже не успела среагировать – настолько отточенными были движения медсестры. Тяжесть начала распространяться по телу почти мгновенно, словно свинцовая волна накрывала её с головой.
В последние секунды перед тем, как сознание окончательно затуманилось, она успела подумать о том, как странно устроена жизнь. Её попытка освободиться от контроля отца привела лишь к еще большему контролю – теперь уже со стороны медицинского персонала. Каждое её движение, каждая мысль были под наблюдением, каждый протест подавлялся химией.
Голос врача доносился словно сквозь толщу воды: «Это поможет вам успокоиться, Анастасия. Завтра начнем новый курс терапии.» В его интонации слышалась привычная профессиональная отстраненность, как будто он говорил не с человеком, а с очередным клиническим случаем.
Веки становились все тяжелее, окружающий мир начинал расплываться. Белые стены палаты, лица персонала, мерное гудение вентиляции – все сливалось в один размытый фон. Последнее, что зафиксировало её сознание – звук закрывающейся двери и удаляющиеся шаги.
В наступившей темноте сознания проплывали обрывки мыслей и образов. Лицо отца, когда он подписывал документы на её госпитализацию. Холодный блеск бритвы. Красные капли на белом кафеле. Все эти картинки словно кадры старого фильма мелькали перед внутренним взором.
Где-то на границе яви и забытья Настя поняла, что это только начало. Её борьба за свободу превратилась в марафон на выживание, где каждый день – это новое испытание. Но даже сквозь химический туман в её сознании теплилась искра сопротивления. Они могли контролировать её тело, накачивать лекарствами, запирать в четырех стенах, но её дух оставался несломленным.
С этой мыслью она окончательно провалилась в темноту, где не было ни врачей, ни уколов, ни отца с его вечным контролем. Только пустота и тишина, дарящие временное забвение от реальности, в которой она оказалась заложницей системы, призванной «лечить» её душевные раны методами, лишь углубляющими эти раны.
Ночь опустилась на клинику, укрывая своим покрывалом истории сотен таких же пациентов, каждый из которых вел свою собственную войну с демонами прошлого и настоящего. И где-то среди них лежала Настя, временно побежденная, но не сломленная, ожидающая следующего дня, который принесет новые испытания и, возможно, шанс на настоящую свободу.
Глава 23
В то утро что-то изменилось в привычном распорядке психиатрической клиники. Настя почувствовала это еще до того, как услышала знакомые шаги в коридоре. Впервые за неделю ей не принесли утренних таблеток, и сознание, хоть и медленно, но начинало проясняться, словно туман постепенно рассеивался над речной гладью.
Дверь палаты открылась, и на пороге появился её отец – Александр Швец, успешный бизнесмен и властный человек, привыкший к безоговорочному подчинению. Он выглядел безупречно в своем дорогом костюме, создавая резкий контраст со стерильной простотой больничной обстановки. Его появление словно принесло с собой дуновение внешнего мира – запах дорогого одеколона, шелест отглаженной ткани, звук уверенных шагов по линолеуму.
Настя сидела на кровати, скрестив ноги и механически теребя край больничной пижамы. Её взгляд был направлен куда-то сквозь отца, словно он был прозрачным. В голове медленно ворочались вялые мысли, пытаясь собраться в нечто осмысленное. Она чувствовала, что должна испытывать какие-то эмоции при виде отца – злость, обиду, страх – но не могла найти в себе сил даже для этого.
Швец остановился посередине палаты, привычным жестом поправив манжеты рубашки. Его взгляд скользил по дочери, отмечая изменения в её внешности – осунувшееся лицо, потухший взгляд, спутанные волосы. Что-то дрогнуло в его лице, но быстро исчезло под маской делового равнодушия.
– Как ты себя чувствуешь? – вопрос повис в воздухе без ответа. Настя продолжала смотреть в пустоту, словно не слыша его слов. Только пальцы, теребящие ткань пижамы, выдавали её внутреннее напряжение.
Отец сделал еще несколько шагов, приблизившись к кровати.
– Доктор говорит, ты стала спокойнее, – продолжил он, пытаясь завязать разговор. – Больше не пытаешься навредить себе. Это хорошо, очень хорошо.
Настя едва заметно пожала плечами. Какая разница? Здесь, в этих мягких стенах, не было места для самоповреждения. Да и желания причинять себе боль больше не возникало – химическое оцепенение эффективно подавляло любые сильные эмоции.
Швец присел на край кровати, стараясь поймать взгляд дочери. В его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство, но быстро сменилось привычной властностью.
– Настя, посмотри на меня, – в его голосе прозвучали начальственные нотки, которые обычно безотказно действовали на подчиненных.
Но Настя продолжала смотреть сквозь него, погруженная в свой внутренний мир, где реальность смешивалась с фантазиями, а прошлое растворялось в тумане забвения. Где-то на краю сознания мелькнула мысль о том, что когда-то она боялась этого человека, но сейчас даже страх казался слишком утомительным чувством.
Отец вздохнул, впервые за долгое время чувствуя себя беспомощным. Его дочь, всегда такая живая и эмоциональная, превратилась в безучастную куклу, и это пугало его больше, чем её прежние истерики и попытки суицида. В этой тихой, послушной девушке он не узнавал свою Настю – ту, которая могла часами спорить с ним, отстаивая свое мнение, которая могла заразительно смеяться и горько плакать.
– Я хочу забрать тебя домой, – наконец произнес он, и эти слова прозвучали в тишине палаты неожиданно громко. – Думаю, тебе уже достаточно… терапии.
Домой. Это слово отозвалось в сознании Насти смутной тревогой.
Швец встал и начал расхаживать по палате, его шаги отдавались гулким эхом.
– Мы все обсудим, найдем компромисс. Ты же разумная девочка, должна понимать, что я хочу для тебя только лучшего. – В его голосе появились знакомые покровительственные нотки, от которых Настю раньше бросало в дрожь.
Но сейчас она оставалась безучастной. Лекарства, которыми её пичкали всю неделю, создали надежный барьер между ней и эмоциями. Слова отца долетали до неё как сквозь толщу воды, теряя свою силу и остроту.
В палату вошел лечащий врач – тот самый, с внимательным взглядом и неизменным планшетом. Он держался уверенно, но в его позе читалось напряжение.
– Господин Швец, нам нужно обсудить состояние Анастасии, – произнес он, бросив быстрый взгляд на пациентку.
Отец резко развернулся к врачу.
– Что тут обсуждать? Я вижу, во что вы её превратили! Она же совершенно невменяема!
– Ваша дочь находится в состоянии медикаментозной седации, как мы и договаривались. Все процедуры проводились строго по протоколу…
– По протоколу? – Швец повысил голос. – Я просил помочь ей прийти в себя, а не превращать в овощ!
Настя наблюдала за их перепалкой с отстраненным интересом, словно смотрела телевизионную драму. Где-то глубоко внутри шевельнулось понимание, что речь идет о её судьбе, но эта мысль быстро утонула в привычном тумане.
Врач сохранял профессиональное спокойствие.
– Анастасия проявляла признаки острого психоза, были суицидальные намерения. Мы действовали исходя из необходимости обеспечить её безопасность.
– И что теперь? – отец опустился на стул, впервые за все время выглядя действительно обеспокоенным. – Она останется такой?
– Эффект препаратов обратим. Уже сегодня мы начали снижать дозировку. Но нужно понимать, что её состояние – это не только результат медикаментозного воздействия. Это также защитная реакция психики на сильный стресс.
Швец провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. Его взгляд снова остановился на дочери, которая продолжала сидеть в той же позе, безучастная к происходящему вокруг. В этот момент он впервые задумался, не зашел ли слишком далеко в своем стремлении.
Глава 24
Мелкие капли дождя барабанили по окну, создавая монотонную мелодию осеннего вечера. Настя стояла у панорамного окна в отцовском особняке, рассеянно наблюдая за тем, как серые тучи затягивают небо. Четыре года прошло с того дня, когда она пыталась свести счеты с жизнью. Четыре долгих года, наполненных белыми стенами психиатрической клиники, бесконечными сеансами терапии и горстями таблеток.
Теперь всё это казалось далеким сном. Или кошмаром, от которого она так и не смогла полностью пробудиться. Её новая реальность была не менее пугающей – роскошный дом отца стал её золотой клеткой, а его амбиции относительно её будущего – тяжелыми кандалами, сковывающими душу.
Настя провела пальцами по холодному стеклу, прослеживая путь одной из капель. В отражении она могла видеть своё изменившееся лицо: заострившиеся черты, потухший взгляд, бледная кожа. Последние годы превратили её в тень той яркой, полной жизни девушки, которой она была когда-то. Теперь она была наследницей криминальной империи своего отца – роль, которую она приняла не по собственной воле, а как единственный способ выжить.
Каждый день был расписан по минутам. Утром – занятия по управлению бизнесом, изучение финансовых потоков, структуры организации, схем работы с партнёрами и конкурентами. После обеда – уроки психологии, где она училась читать людей, манипулировать ими, находить слабые места. А вечером начиналось самое сложное – обучение «особым навыкам».
Отец лично подбирал для неё инструкторов – бывших военных, профессиональных наёмников, экспертов по различным видам оружия. Они учили её стрелять, драться, выживать в экстремальных условиях. Каждый урок был испытанием не только физических возможностей, но и силы воли. Настя училась подавлять эмоции, действовать хладнокровно и расчётливо.
Внешне она оставалась спокойной и послушной, принимая всё, что ей навязывал отец. Но внутри неё жил совершенно другой человек – тот, кто помнил прошлую жизнь, свои мечты, любовь к Диме, нерождённого ребёнка. Этот внутренний голос она старательно заглушала, понимая, что сейчас не время для сентиментальности.
Дни складывались в недели, недели в месяцы. Настя менялась – её движения стали более уверенными, взгляд – острее, а голос приобрёл стальные нотки. Она училась говорить как деловая женщина, двигаться как хищница, думать, как стратег. Отец наблюдал за её трансформацией с едва заметным удовлетворением, видя, как его план постепенно воплощается в жизнь.
Обучение становилось всё интенсивнее. Отец требовал не просто знаний – он хотел совершенства во всём. Настя должна была безупречно владеть несколькими иностранными языками, разбираться в тонкостях международного права, уметь вести переговоры на любом уровне. Но главное – она должна была научиться убивать, делать это профессионально и без колебаний.
Иногда она позволяла себе думать о Диме. Эти мысли причиняли боль, но она не могла, да и не хотела от них избавляться. Воспоминания о их совместных планах, о простом человеческом счастье, которое казалось таким достижимым, помогали ей не потерять себя окончательно в этом новом мире, где человеческая жизнь ценилась не дороже разменной монеты.
Но утром она снова надевала маску послушной дочери и наследницы. Она улыбалась отцу за завтраком, внимательно слушала наставления инструкторов, делала успехи в стрельбе. Она становилась той, кем хотел видеть её отец – холодной, расчётливой, способной на всё ради достижения цели. Вот только цели у неё были совсем другие, не те, о которых думал её отец.
В один из дней обучения Настя впервые проявила характер, сделав выбор, который удивил даже её саму. Когда отец привёл её на полигон для выбора основного оружия, она, не колеблясь, указала на снайперскую винтовку. Это решение было принято вопреки ожиданиям инструкторов, которые предполагали, что для хрупкой девушки больше подойдёт что-то более компактное – пистолет или лёгкий пистолет-пулемёт.
Винтовка притягивала её своей холодной красотой и смертоносной элегантностью. В ней было что-то от самой Насти – внешняя хрупкость, скрывающая смертельную опасность. Часами она могла лежать в снайперской позиции, отрабатывая дыхание, контролируя каждый мускул своего тела. Это была медитация особого рода – состояние полного спокойствия, когда весь мир сужался до точки прицела.
Отец одобрил её выбор, хотя и был несколько удивлён. Возможно, именно тогда он впервые увидел в дочери не просто послушную марионетку, а личность, способную принимать самостоятельные решения.
Но настоящим актом неповиновения стал мотоцикл. Когда отец предложил ей выбрать транспортное средство для личного пользования, она, не задумываясь, назвала марку – BMW. Это был не просто выбор транспорта – это был её способ сохранить связь с прошлым, с той жизнью, которую у неё отняли.
Черный спортивный BMW стал её личным талисманом, напоминанием о мечтах, которые они строили вместе с Димой. Тогда они планировали, что у них будет настоящая BMW-семья: его джип и её мотоцикл. Теперь же каждая поездка на мотоцикле становилась для неё своеобразным ритуалом памяти, способом удержать частичку той, прежней Насти.
На мотоцикле она чувствовала себя свободной. Когда ветер бил в лицо, а мир вокруг превращался в размытое пятно, она могла на короткое время забыть о той роли, которую вынуждена была играть. В эти моменты не существовало ни отца с его империей, ни уроков убийства, ни тяжести прошлого – только скорость и ощущение полёта.
Она научилась виртуозно переключаться между двумя своими сущностями. Для отца и его окружения она была идеальной наследницей – сдержанной, собранной, демонстрирующей все качества будущего лидера криминальной империи. Но внутри неё жила другая Настя – та, что помнила вкус простого счастья и не собиралась отказываться от своей истинной сущности.
Эта внутренняя борьба закаляла её характер, делала сильнее. Она понимала, что должна быть предельно осторожной, чтобы никто не заметил эту двойственность. Малейшая ошибка могла разрушить всё, вернуть её в психиатрическую клинику или того хуже. Поэтому она тщательно контролировала каждое своё слово, каждый жест, создавая безупречный образ послушной дочери.
Свободу, которую давал мотоцикл, Настя использовала с максимальной осторожностью. Каждая поездка планировалась заранее, маршруты выбирались с учётом камер наблюдения и возможных свидетелей. Она знала, что за ней следят – люди отца были повсюду, но она научилась использовать это знание себе на пользу, создавая иллюзию полной прозрачности своих действий.
Тренировки со снайперской винтовкой стали для неё своеобразной отдушиной. В эти моменты она могла быть наедине с собой, сосредоточенной только на цели. Часами она отрабатывала навыки на стрельбище, доводя каждое движение до автоматизма. Инструкторы отмечали её необычайную способность к концентрации и природную меткость.
Но даже в эти моменты полного погружения в работу она не забывала о своей истинной сущности. Каждый выстрел, каждое попадание в цель было не просто тренировкой – это было подготовкой к чему-то большему, к той цели, которую она пока держала в тайне даже от самой себя. Винтовка стала продолжением её тела, инструментом, который однажды мог сыграть решающую роль в её судьбе.
С каждым днём маска наследницы криминальной империи прирастала к ней всё сильнее.
