Текст книги "Польский детектив"

Автор книги: Ежи Эдигей

Соавторы: Марек Рымушко,Барбара Гордон,Казимеж Козьневский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 40 страниц)

Хмура: Бодзячек? Но почему? Только потому, что отверг ее сценарий?

Божена Норская: Вы не понимаете некоторых нюансов. Чувствуется, что вы плохо знаете наш круг. Наши браки нестабильны, наша любовь мимолетна. Что делать – специфика профессии, нашего образа жизни. Под этим углом зрения Иоланта ничем не отличалась от всех нас. Именно это я и имела в виду, когда говорила, что не следует искать причин ее смерти в любовных перипетиях. Или супружеских неудачах. Или даже в финансовых трудностях. Для каждого из нас самое главное в жизни – его творческие, профессиональные успехи. Для Иоланты это тоже было вопросом жизни или смерти. Конечно, мы не питаем нежных чувств к тем, кому повезло больше, чем нам, но если кто-то проиграл – тут мы бываем необыкновенно жестоки и безжалостно исключаем его из своего круга. Так произошло и с Иолантой. Она видела в Бодзячеке своего злейшего врага. И была права. Он создал такое мнение о ее творчестве, что от нее только мокрое место осталось. Это он заказал Дудко разгромную рецензию. Он дискредитировал и уничтожил Иоланту как писательницу.

Хмура: Но зачем он это сделал?

Божена Норская: Откуда мне знать… Может быть, потому, что с ним когда-то поступили точно так же? А может, он чувствовал, что Иоланта талантливее его? Может, от скуки? Не знаю. Это очень злой человек. Холодный, жестокий. О некоторых говорят, что они идут по трупам. Павел тоже идет по трупам, но… в лакированных туфлях. И убивает – в белых перчатках. Он калечит людям жизнь для собственного удовольствия, чтобы говорили, что не дай бог попасться в его лапы. Чтобы его боялись. И тогда он чувствует, что что-то значит. Он при всех хвастался, что уничтожил Иоланту. Видимо, это дошло до нее.

Хмура: Ну, хорошо, Иоланта ненавидела его больше, чем всех остальных. Но каким образом она могла отомстить ему?

Божена Норская: Не знаю. Но думаю, что Иоланта могла раскопать в его жизни что-то такое, что в одно мгновение погубило бы литературную карьеру Павла Бодзячека. Обратите внимание, пан капитан, что никто из нас не отреагировал так активно и энергично на болтовню Иоланты, и именно Бодзячек решил заставить ее замолчать, причем применил известный способ обращения с истеричками, когда нет другой возможности прекратить приступ. Я даже сперва подумала, что Иоланта упала в обморок от удара, когда он наотмашь врезал ей по лицу…

Хмура: Каковы отношения между вами и Тадеушем Фирко?

Божена Норская: Я сказала бы, что служебные, но ведь все равно не поверите… Фирко ко мне приставал, а я его отшила, с тех пор он смотрит на меня волком…

Дальше идут подписи Хмуры, секретаря, перепечатавшего допрос с магнитофонной ленты, и Божены Норской, которая подтвердила, что она действительно сказала все именно так, как зафиксировано в протоколе.

Третий протокол еще больше неприятен для пани Божены, чем предыдущий. Он возник после того, как Хмура прогулялся по Новому Святу и получил донесение Яна Мухи о намерении нашего кинематографического семейства выехать за границу.

Протокол допроса гр. Божены Барс-Норской, 28 сентября с. г.

Хмура: Я не знал, что вы собираетесь за границу.

Божена Норская: Вы считаете это отягчающим обстоятельством в связи со смертью Иоланты? Но ведь мы с мужем часто ездим за границу. Мы представляем там отечественный кинематограф. На фестивалях, в культурных программах…

Хмура: Но на этот раз…

Божена Норская: Мы едем работать. Что в этом плохого?

Хмура: Ничего. Но, к сожалению, нам придется задержать вашу поездку, поскольку следствие по делу об убийстве вашей сестры еще продолжается. Вам придется оставаться в Польше до тех пор, пока оно не будет закончено.

Божена Норская: Но у нас сроки! Если я нарушу контракт, мне придется платить неустойку! Где я возьму такие деньги?

Хмура: Поговорим откровенно. Думаю, вы догадываетесь, что, приглашая вас в третий раз, я имел в своих руках куда больше данных, чем шестого сентября? У вас много денег в Польше, и вы скупаете драгоценности. Я даже могу сказать, что вы приобрели в последнее время… по случаю.

Божена Норская: Не надо.

Хмура: И вот вы уезжаете с этими драгоценностями, причем даже записав их в таможенной декларации. И не собираетесь возвращаться. Потому что слава Барса гаснет. «Вихрь» доживает последние дни, а вместе с ним и ваша карьера кончается. Появляются другие актеры, моложе и талантливее, чем вы. За границей у вас тоже есть деньги, и немалые. Куда и как вы их там поместили, об этом мы поговорим в другой раз. А сейчас я размышляю над такой проблемой: Барс уже не сделает карьеры на Западе. И вы хорошо это понимаете. Он не будет ходить в золотой рубашке, как Полянский. Но Барс не хочет расставаться с вами, потому что он любит вас и… рассчитывает на вас. Вы предпочли бы оставить его здесь… и начать жизнь сначала. Не так ли?

Божена Норская: Я не понимаю, на чем основаны ваши инсинуации, якобы я не собираюсь возвращаться на родину… И эти оскорбительные домыслы, касающиеся моих отношений с мужем! Чего вы хотите? Я не понимаю!

Хмура: Я думаю, не прыгнул ли Йоги на Иоланту случайно? Не был ли яд на его когтях предназначен другому человеку?

Божена Норская: То есть вы хотите сказать, что я… Ну, знаете, пан капитан, это такой абсурд, что я и говорить на эту тему не буду!

Хмура: Но ведь вы высунулись из окна ванной, когда услышали крик Иоланты. Таковы показания одного из участников приема, оказавшегося в этот момент на террасе. Два человека стояли тогда на террасе рядом с дверью и тем окном, которое Иоланта толкнула плечом. Это были Фирко и ваш муж.

Божена Норская: Ага! Это Фирко наболтал! Хочет напакостить мне. И вы думаете, что я бросила Йоги сверху на своего мужа? А вам не приходит, в голову, что это именно он толкнул бедное животное на Иоланту?

Далее идет подшивка протоколов, один из которых несет на себе следы ножниц Хмуры так же, как и один из протоколов допроса Божены: вырезаны места, касающиеся кота Йоги и цианистого калия. Сверху заголовок:

13
Михал Прот и его женщины

Значит, и Хмура подпал под влияние Иоланты и Павла Бодзячека, их мнений и сплетен. Где Прот – там обязательно женщины. Они без него или он без них – этого даже и представить невозможно!

В первом протоколе, который на другой день после смерти Иоланты вел поручик Ян Муха, зафиксирована следующая беседа Хмуры с Михалом Протом, женатым, проживающим в собственном доме на Садыбе:

Хмура: Насколько мне известно, Иоланта Кордес в свое время была вашей женой.

Прот: Да. Мы разошлись несколько лет назад по ее желанию.

Хмура: Видимо, развод не испортил ваших отношений, если вы встречались в одной компании.

Прот: Мы виделись… иногда. Я буду откровенен. Отношения между нами, пан капитан, были не слишком хорошие. Меня удивило, что Барс пригласил нас на тот вечер одновременно. Мы с моей женой Мариолой были неприятно удивлены и даже, если честно, оскорблены. Пани Норская призналась нам, что ее муж был виноват в этой бестактности.

Хмура: Зачем он это сделал?

Прот: Я хотел спросить его об этом, но не было подходящей минуты. И я сказал себе: неприятно, конечно, но ничего не поделаешь, ты человек воспитанный и должен вести себя прилично. Так что я весь вечер изображал, что мне страшно весело.

Хмура: Каковы были причины конфликтов между вами и вашей бывшей женой?

Порт: Причина одна: Иоланта неправильно воспитывала нашего сына, Анджея. К сожалению, суд оставил его с матерью.

Хмура: Были ли какие-нибудь столкновения в тот вечер между вами и Иолантой Кордес или между нею и вашей теперешней женой, Мариолой?

Порт: Во всяком случае, не мы с Мариолой были виноваты в этих столкновениях. Иоланта устроила скандал. Ее упреки, как всегда, касались нашего сына. Уверяю вас, пан капитан, упреки эти совершенно ни на чем не основаны. Мы хотели помочь мальчишке, дать ему хоть немного радости в жизни, а Иоланта, как всегда, понимала все в плохом смысле. Это была женщина, у которой, как говорится, все валилось из рук. Даже если она хотела сделать хорошо, все равно получалось плохо. Конечно, не стоило бы так говорить о покойнице, но прошу вас не вмешивать меня и Мариолу в то, что произошло вчера в Джежмоли. Жена была так потрясена, что пришлось на несколько дней отменить выступления.

Хмура: Постараюсь выполнить вашу просьбу, насколько это будет возможно. Я большой поклонник таланта пани Мариолы.

Прот: Значит, я могу идти, пан капитан? У меня сегодня репетиция на телевидении.

Хмура: Еще только два вопроса. Выходили ли вы из салона перед скандалом, как вы назвали речь Иоланты Кордес, и где вы находились, когда Иоланта упала у окна?

Прот: Перед скандалом… Минутку… Ага, вспомнил: я пошел прогуляться по саду.

Хмура: Один?

Прот: Сначала один, а потом я встретил недалеко от дома Густава Нечулло.

Хмура: Кажется, пан Густав Нечулло был… близким другом пани Иоланты Кордес?

Прот: Ну, когда это было. Уже несколько месяцев прошло. Она ему скоро осточертела, так же как и мне в свое время.

Хмура: У вас были хорошие отношения?

Прот: Ну, нормальные, как это и полагается. Господи, хороши бы мы были, если бы бросались друг на друга с кулаками из-за каждого флирта. Есть ведь дела и поважнее.

Хмура: И о чем вы разговаривали?

Прот: О положении в «Вихре». Я немного в обиде на Барса. Он недавно откопал где-то мальчишку, только что окончившего театральный институт, и отдает ему роли, до которых этот самонадеянный юнец просто не дорос. Это роли, требующие большого жизненного опыта, хорошего владения актерским мастерством, умения точно выбирать выразительные средства… А не фокусов, как на студенческом капустнике. Тут надо почувствовать, где сыграть на полутонах, а где в полную силу.

Хмура: Нечулло обещал что-то предпринять?

Прот: Да… то есть… нет. Мы все уверены, что скоро «Вихрь» будет распущен, а на его основе создадут новое объединение, руководство которым поручат Нечулло. Он не такой талантливый режиссер, как Барс, но зато как человек – куда спокойнее и проще. Барс может себе позволить экспериментировать и оригинальничать, а Густаву будет нужен «верняк», он станет опираться на нас, на старые кадры, иначе ему не удержаться в этом кресле.

Хмура: Ну, а под конец выступления пани Иоланты Кордес? Вы тогда были в салоне? Видели тот момент, когда пани Кордес упала?

Прот: Именно этого момента я не видел. После оскорблений Иоланты моя жена расплакалась. Вожена, то есть пани Норская, пошла наверх в ванную за каплями для Мариолы, а я вышел на минутку в прихожую, потому что Мариола оставила там свою шаль. Она дрожала, я хотел закутать ее во что-нибудь. Оттуда я и услышал крик Иоланты. Я оказался в салоне одним прыжком… Пан капитан, вы видели фильм «Квадратура круга»? Нет? Жаль. Я там именно таким невероятным прыжком перескакиваю с одной яхты на другую.

Хмура: Это крик вызвал у вас такой прилив сил? Я имею в виду прием в Джежмоли, а не фильм.

Прот: Я подумал, что Мариола не выдержала и бросилась на Иоланту. Мариола такая вспыльчивая.

Хмура: В прихожей был еще кто-нибудь, кроме вас?

Прот: Сначала я был один – искал шаль в куче пальто и плащей, знаете, там нет вешалки, а только такие широкие, страшно неудобные лавки. Дурацкая идея… Ну ладно, бог с ними. Сразу за мной в прихожую вбежала Лилиана Рунич, а за ней – Густав Нечулло. Это наша новая пара. Лилиана хотела немедленно возвращаться домой, потому что Иоланта ее тоже оскорбила. Нечулло удерживал Лилиану. Твердил, что так не делают, что это будет выглядеть бегством и что Иоланта будет только рада.

Хмура: Из прихожей можно выйти на террасу, правда?

Прот: Да. Одна дверь из прихожей ведет прямо в салон, другая на террасу, которая идет вдоль всего дома. Третья дверь, ее почти не видно, между зеркалом и лавками, – это дверь в кухню. И, простите, в туалет.

Хмура: Вот, пожалуй, и все. Благодарю вас.

Что же это получается, размышляю я, прочитав протокол, Бодзячек остался в салоне почти один на один с Иолантой? Он не пишет об этом. Из того, что сообщила Божена Норская и показаний Михала Прота, ясно видно, что из всех участников приема в салоне оставалась лишь Мариола, рыдающая в кресле, и Ромуальд Дудко. Павел Бодзячек и Иоланта разыграли свой драматический поединок почти в одиночестве – актеры без зрителей. Иоланта мертва, только Бодзячек знает, что там произошло на самом деле. Написал ли он всю правду? Можно ли ему безоговорочно верить? Божена Норская говорит, что нельзя. А может, в следующих протоколах я прочитаю, что Дудко и Мариола в этот момент тоже испарились, что и их не было в салоне? Чего еще ждет Хмура? На его месте я уже арестовала бы Бодзячека.

Но Хмура куда терпеливее меня. Он не имеет права поддаваться эмоциям. Он продолжает исследовать отношения участников драмы и еще раз допрашивает нашего героя-любовника, Михала Прота. Теперь Хмура знает больше, чем в их первую встречу.

Хмура: Я хотел бы поговорить с вами о ваших семейных проблемах. Есть кое-что для меня непонятное.

Прот: С удовольствием помогу вам, насколько это в моих силах. В чем дело?

Хмура: Например, возраст пани Божены Норской. Как бывший деверь, вы могли бы открыть мне эту тайну. Из Келец мне прислали копию метрики, из которой следует, что пани Норская в действительности старше, чем значится в ее паспорте и других документах.

Прот: На десять лет старше. Это точно. Ну что ж, женщины любят молодиться, особенно актрисы. Она подала заявление, что метрика ее утеряна, представила двух свидетелей – вот и все.

Хмура: Значит, Иоланта Кордес на приеме сказала правду… Есть еще другая проблема. Я имею в виду Агнешку.

Прот: Огромную свинью подложил нам Павел своей писаниной. Я всегда подозревал, что он графоман. Так и оказалось. Должен признаться… ну, как бы это сказать… только не обижайтесь, ради бога… Видите ли, сразу после смерти Иоланты мы договорились еще перед приездом милиции, что будем говорить лишь то, что будет необходимо для выяснения этого несчастного случая. Что никто не станет повторять бредни бедной Иоланты. Ну, кого это касается, сами посудите? Это же наши личные, внутренние дела. Мы не хотели, чтобы эти «страшные тайны», в чем-то истинные, а в чем-то выдуманные, стали известны посторонним. И что самое ужасное – все это могло попасть в печать! И вот Павел нарушил уговор.

Хмура: Бодзячек? Мне ничего об этом неизвестно.

Прот: Да будет вам, пан капитан! Наши все уже об этом знают! Что вы поручили ему написать для вас что-то вроде стенограммы событий. Он же диктовал ее нашей секретарше в кинообъединении. Хотел, чтобы все мы знали, как он на нас отыграется.

Хмура: Я предпочел бы, однако, чтобы мы вернулись к вопросу о ребенке по имени Агнешка.

Прот: Ну хорошо, хорошо. Я не отпираюсь. Да, это дочь Божены и моя. А что тут удивительного? Долго бы вы могли жить под одной крышей с такой красоткой, как Божена, и не поддаться ее чарам? Разве я виноват, что она оказалась дурочкой и не побереглась? Я предлагал ей избавиться от всех этих неприятностей, но она не захотела. Может, надеялась, что я разведусь с Иолантой и женюсь на ней? Но мне удалось подсунуть ее Барсу. Тут уж она была умнее. Поняла, что для нее это будет более выгодно, чем брак со мной. Но я к Боженке очень хорошо отношусь, ей-богу, мы и сейчас – добрые друзья.

Хмура: А как Агнешка попала в детский дом?

Прот: Тут такое дело, пан капитан. Я этого ребенка и в глаза не видел. Божена никаких претензий ко мне не имела. Поехала в Кельце, к матери, и родила там девочку. У нее тогда еще была девичья фамилия, так малышку под этой фамилией и записали… Мать Божены обратилась в детский дом и как-то устроила туда ребенка. Ну, что вроде бы ее дочь уехала за границу и не вернулась, а она старая, больная и не в состоянии воспитывать внучку. Так все и осталось. Божена там никогда не бывает, а поскольку мать ее умерла, то все следы родственников Агнешки потеряны. Понятия не имею, как Иоланта все это разнюхала. Может, мать ей перед смертью сказала… Теперь надо будет что-то делать…

Хмура: И еще один вопрос. Поверили ли вы Иоланте, когда она сказала о романе вашей жены, Мариолы, с режиссером Трокевичем.

Прот: А что плохого в том, что Мариола пользуется успехом? Без знакомств и связей ни в ее, ни в моей профессии карьеры не сделаешь.

Хмура: А теперь объясните мне, что там за сложности были в ваших финансовых расчетах с Иолантой Кордес. Речь идет о драгоценностях, которыми… как бы это сказать… вы «утешили» ее на прощание.

Прот: Когда-то, очень давно, когда еще выступал в провинции, это было сразу после войны, я купил их по случаю. Ко мне за кулисы пришла пожилая пани, похоже, бывшая помещица, и предложила купить комплект украшений. Буквально за бесценок, потому что бабусе срочно понадобились денежки. Она даже говорила, что ей жаль расставаться с фамильными драгоценностями, но муж болен, поэтому приходится продавать. И я купил. Они были в ужасном состоянии, пришлось отдать ювелиру, чтобы он очистил их и привел в приличный вид. Ювелир подтвердил, что драгоценности настоящие и оценил их в очень высокую сумму. Я не подарил их Иоланте после свадьбы, потому что они ей как-то не подходили… Она даже не знала об их существовании, я хранил их у себя в столе, всегда закрытом на ключ. С женщинами не следует быть слишком щедрым. Они тогда воображают о себе невесть что. Но, увы, пришлось все-таки отдать Иоланте эти побрякушки, чтобы она, наконец, оставила меня в покое.

Хмура: И, говорят, они оказались фальшивыми… Такое заключение дали Пробирная палата и кооператив, занимающийся экспертизой драгоценных камней.

Прот: Понятия не имею, как это произошло.

Хмура: А знаете ли вы, что у пани Божены Норской имеется идентичный комплект драгоценностей? С той лишь разницей, что у нее настоящие…

Прот: Ну, тут вы меня убили! Честное слово. Только странно, что Барс купил ей, он ведь страшный скряга.

Хмура: Вовсе не Барс.

Прот: О-о-о! Так и вижу Барса с безумными глазами убийцы!

Хмура: Он так вспыльчив?

Прот: Нет. Он ревнив и злопамятен как черт. Годами помнит обиду и мстит, как только подвернется удобный случай. У него патологически развито чувство собственника. Да еще эта сенсация с Агнешкой… Удар в самое сердце. Обожаемый идол оказался преступной матерью. Господи! Да вы понятия не имеете, какой это ханжа и святоша!

Хмура: Как вы думаете, мог Барс планировать убийство Вожены?

Прот: Э-э-э, что вы… Вы, видно, всерьез приняли мою шутку и о «безумных глазах убийцы»? Простите, актерская привычка – сыпать громкими словами. Если уж Барсу и надо было убить кого-то, так это Иоланту. Я это не к тому говорю, что указываю на него пальцем, вот, мол, хватайте, просто такое убийство имело бы какой-то смысл. Она заслужила, ей-богу. Вы же знаете, в «Вихре» сидят ревизоры из высшей контрольной палаты. В такой ситуации щебетать о злоупотреблениях в объединении – неумно. Мягко говоря, неумно. Иоланта хвасталась, что у нее есть неоспоримые доказательства миллионных растрат в «Вихре», что Барсу конец, что его посадят – никаких заграничных поездок! И зачем она все это несла!

Хмура: Я вижу упакованный чемодан. Вы уезжаете?

Прот: Не бойтесь, пан капитан, за границу я не сбегу. Еду в колонию, где сидит Анджей. Хочу хлопотать о досрочном освобождения парня. В конце концов, есть у меня сын или нет? Может, из него еще человек выйдет. И Агнешку к себе возьму. Будет у меня сразу двое детей. Знаете, что я вам скажу? Надоели мне бабы. Уж лучше эта детвора… В моем возрасте мужчина начинает тосковать по нормальному дому, по обычной семье…

И я с удивлением вижу, что это последняя страница в подшивке протоколов допросов Михала Прота. Это что же получается, Хмура поверил легкомысленной болтовне Прота и отпустил этого весьма подозрительного субъекта? Мужская солидарность? Долой баб – да здравствуют дети?!

Хмура тоже любит детей, хотя у него самого их нет. Никто не умеет так договориться с мальчишками, как он. Думаю, что скоро я сама увижу доказательства этого; следующая подборка в папке с документами составляет обширный рапорт Хмуры о посещении им исправительной колонии и состоявшемся там разговоре с Анджеем Протом, сыном Михала и Иоланты.

14
Обычный мальчишка

«Когда у меня будет время, я, конечно же, оформлю разговор с Анджеем Протом как нормальный, официальный протокол. А пока что я опять пользуюсь моим блокнотом, потому что все в этой встрече кажется мне важным. Не только слова, но и каждый взгляд этого мальчишки, каждый жест, смущенная улыбка, даже шелест листьев, которые уже начали падать в огромном парке, окружающем колонию.

Мы много говорим о перевоспитании, соглашаемся, что необходимо на какое-то время изолировать личность от той среды, которая так искалечила и опустошила душу, исказила мировоззрение. Эта мертвая для общества клетка, как известно, заражает все вокруг себя, становится причиной дальнейшего распада. И мы пытаемся эту мертвую клетку оживить. Реанимировать человека как члена общества. Это не всегда удается, результаты неудач я не раз встречал в своей следовательской практике. Однако пытаться надо. И мы пытаемся. Для этого нужны, в частности, исправительные колонии. Я признаю необходимость их существования, и все-таки колонии эти всегда производят на меня угнетающее, тяжелое впечатление. Это какая-то свалка юности. Выгребная яма утерянных иллюзий и надежд. Зеркало педагогических крушений. Каждый мальчишка здесь – и в любом подобном заведении – это одно из сражений, проигранных нами, взрослыми людьми.

На главной аллее парка шелестели под ногами первые опавшие листья, начиналось разноцветье осени, а день выдался солнечный, парк был прекрасен в буйстве красок, золотом теплом сиянии и тишине. Мальчишки, возвращающиеся с какой-то работы с граблями и лопатами, беззаботно пели и насвистывали. Группа ребят играла в волейбол на спортивной площадке. Светлые и темные головы выглядывали из окон старинного особняка, в котором, видимо, когда-то жил помещик. Ну да. Но у железных ворот – будка охранника, на заборе – терновый венец колючей проволоки и осколки стекол. Некоторые окна забраны решеткой. Как, должно быть, грубо перечеркивает эта проволока ясное синее небо, солнечную патину на увядающей зелени и всю прелесть пейзажа – если смотреть изнутри дома. А у мальчишек, проходящих мимо, глаза были равнодушные, и я не уверен, что они были склонны восхищаться красотой засыпающей природы. Кто-то выругался, двое спорили, что будет на обед: опять овсянка или гороховый суп. Третий заявил, что ему плевать и на то, и на другое.

У Анджея Прота здесь хорошая репутация – так говорит директор колонии и куратор группы. Он дисциплинирован, по сравнению с другими даже вежлив. Его речь и манеры свидетельствуют о том, что он вырос в культурной среде. Иногда кажется, что он презирает остальных парней. Это могло бы стать причиной конфликтов, если бы не какой-то особый дар подчинять себе ровесников, которым обладает этот мальчишка. Он предводительствует всей оравой, а они послушно исполняют его приказания. Может, дело еще и в том, что он сидит за убийство. Такой факт в биографии вызывает уважение среди тех, кто попался на мелком воровстве или уличной драке.

Анджей ходит со мной по парку, мы садимся на скамейку в тихом уголке. Приятелям он сказал, что я родственник и приехал в связи со смертью его матери. Так лучше, удобнее. Пусть не болтают потом лишнего. Я предупредил Анджея, что у меня с собой магнитофон, пусть знает, что игра идет в открытую. Нажимаю кнопку. Слышен шелест пленки.

Сначала он издевается надо мной. Пользуется исключительно воровским жаргоном. Так и сыплются престранные словечки, уродцы речи, подкидыши нашего польского языка. Я отвечаю ему тем же, пусть не думает, что растерялся и не умею как следует ответить на этом языке. А потом говорю:

– Ну вот, сынок, поговорили мы с тобой по-французски, давай теперь поговорим как люди. Ты ведь уже не маленький, а мне надо узнать, кто убил твою мать, и дело это серьезное.

Анджей понял, что со мной этот фокус не пройдет. Я знаю, что у него нет особых причин любить органы, которые я представляю, так пусть хоть уважает. Парень присмирел, кивнул головой в знак согласия, но я все время чувствую, как он сжимается внутри, как напряжен, словно готовится к прыжку.

Он похож на отца. Почти ничего от Иоланты, разве что манера склонять голову набок и печально улыбаться уголками губ. Как Иоланта на фотографии, подаренной мужу на пятнадцатую годовщину свадьбы.

– Пан капитан, вы знаете, что я был в Джежмоли пятого сентября, именно в тот вечер? – спрашивает он бесстрастно, словно речь идет о совершенно постороннем человеке, а не о нем самом.

– Естественно, знаю, – отвечаю я в том же тоне, – ты же удрал из колонии и за это попал в карцер.

– Свинья наш директор, – замечает он с добродушным презрением, – я же сам вернулся. Им даже искать меня не пришлось.

– Но ты не признался, где ты был и зачем убежал.

– Еще чего. Не их собачье дело.

– Ладно, не будем об этом. Но видишь ли, это мое дело. Надеюсь, ты понимаешь.

– Вы догадались, что я был там, у этих зануд Барсов, или у вас есть какие-то доказательства? Следы я там оставил или мать кому-то проболталась?

– Нет, – честно отвечаю я. – Следов ты не оставил. И мать никому не сказала. Так что доказательств нет. Но я вычислил. В тот день тебя не было в колонии. А Бодзячек, ты его, наверное, знаешь, сказал, что видел твою мать с кем-то на террасе, но было уже темно, так что он не знает, с кем она стояла. Какая-то тень, как он выразился. Тень, которая потом исчезла в саду. Но прежде, чем тень исчезла, твоя мать нежно ее обнимала. Вот я и подумал: в том обществе, что собралось в тот вечер в Джежмоли, не было никого, кому Иоланта Кордес хотела бы броситься на шею. Да никто и не выходил из дому и не исчезал в темноте. Так что это мог быть только ты. Но если ты мне ничего не скажешь, я и дальше ничего не буду знать.

Я заметил, что он слушает с интересом. Такие, как он, не любят, когда им лгут. Но я говорил правду и этим завоевал его доверие. Он задумался надолго, а я не мешал ему и не торопил его. Он взял сухую веточку, валявшуюся под скамейкой, оборвал листья и стал чертить на песке у своих ног. Полукруглая борозда появилась вокруг его старых кедов. Он словно бы пытался очертить круг, в который никто не имеет права войти. В борозду свалился муравей, тащивший сухое крылышко какого-то жучка. Анджей поднял ветку и подождал, пока муравей перевалится через „окоп“ вместе со своей ношей, и ветка снова монотонно зачертила по песку. А муравей пополз дальше. Я поглядывал на Анджея, на его руки, огрубевшие от физического труда. Он улыбнулся. Не знаю, мне или муравью – за то, что тот такой работящий и упрямый.

Он поднял на меня глаза, очень синие, с черными ресницами. Хотелось подумать: не может быть, чтобы этот ребенок кого-то убил. Но я знал, что это возможно. Мысль погасла, не успев возникнуть.

– А вы хотите знать, пан капитан? – спросил он серьезно, без тени насмешки. Он давал мне понять, что серьезно и по-деловому относится к нашему разговору.

– Конечно. Для меня это очень важно. Это моя работа: знать.

– Я бы всю жизнь молчал, как могила, но раз уж дело касается моей матери… И отца. Чтобы его в это дело не впутали.

Он снова замолчал, но я не торопил его. Я считал, что все идет как надо. И был прав. Он глубоко вздохнул, как пловец перед прыжком в воду, и начал совершенно спокойно:

– Между предками давно уже дела шли неважно. Я пока был маленький, не понимал этого, а как стал соображать, то и увидел, что они друг друга терпеть не могут. Я бывал дома у моих друзей, там все было не так. А у нас – мать или ругалась все время, или молчала целыми днями. И с работой у нее как-то там не получалось, дома вечный хаос. Сколько раз я шел в школу голодным. На домработницу или денег не было, или попадались такие, что лучше и не вспоминать. Все они мать ни во что не ставили. К отцу, конечно, подлизывались, глазки строили, как же, знаменитый актер, но мать им и слова не смела сказать… Это я у них научился относиться к ней с пренебрежением, и из-за этого начались наши ссоры. Она говорила, что во всем виноват отец и что из-за него я ее не слушаюсь. А мне просто надоели их вечные склоки и скандалы. Отец орал на мать из-за дырявых носков и хвастался, какие за ним девицы бегают, и что каждая была бы счастлива выйти за него замуж. А мать жаловалась, что она загубила свой талант, что домашнее хозяйство отнимает у нее все силы и вдохновение. Отец из-за этого злился, он любит, чтобы все вокруг него прыгали и восхищались им, поэтому он, чтобы еще больнее насолить матери, говорил, что никакого таланта и не было, и никогда ничего не выйдет из ее писанины, лучше бы суп варить научилась.

И так каждый день, каждый день, долгие годы. Вот я и убегал из дому при каждом удобном случае. У меня были разные друзья, хорошие и плохие. Но мне было лучше с плохими. Потому что у хороших были настоящие, хорошие дома. Семьи, где все любили друг друга или хоть относились друг к другу по-человечески. Я с ума сходил от зависти и злобы. Мне-то нечего было рассказать о моей семье, хотя многие мне завидовали. Конечно, отец – знаменитый актер, мать – журналистка, такие забавные рассказики пишет. Они думали, что я знаком со всякими знаменитостями. Нормальные люди представляют себе жизнь таких, как мои родители, сплошной идиллией. Не понимают, что ведь по-разному бывает. Да к нам мало кто приходил. Мать не умела принимать гостей, поэтому родители встречались со своими друзьями где-нибудь в городе. Вот я и предпочитал плохих друзей, им я не завидовал. У них дома было то же самое или еще хуже. Это были ребята, у которых отцы пили, дрались с женами, а то и в тюрьме сидели. Этим парням, у которых часто не было даже на мороженое, я казался богатым и счастливым. Они веселились на мои деньги, но когда воровали по мелочам, я не хотел быть трусливее… Мы всякие шутки устраивали, иногда очень злые. Я был умнее их всех, потому что много читал, часто ходил в кино, кое-что видел и слышал, у меня были всякие забавные идеи, я лучше ориентировался в трудных ситуациях, и в конце концов собрал свою шайку. Потом всякое было, одни уходили, другие прибивались к нашей компании, но это именно с ними я был, когда…

Это дело я знал из документов следствия, с которыми предусмотрительно познакомился перед поездкой в колонию. Я прервал Анджея:

– Об этом ты мне расскажешь как-нибудь в другой раз.

Он кивнул как бы с облегчением. Помахал веточкой и продолжал свой рассказ:

– Потом приехала тетка Вожена, и тогда уже все пошло совсем наперекосяк. Немножко стало легче, когда она уехала к бабушке в Кельце, а потом вышла замуж за Барса. Это она уговорила дядю Славека, чтобы он снял фильм по маминому рассказу, который мне совсем не нравится. Ничего там нет, только эти двое хороводятся и много говорят, и ничего из этого не получается. Но мама тогда ожила и очень изменилась. Красивая стала, повеселела. Я уж думал, что теперь все будет хорошо, так нет же! Появился этот поганец, Нечулло. Это же не человек, пиявка, честное слово. Гадина такая. Никогда матери не прощу, что она с ним связалась. Я простил ей то, что она не могла удержать отца, не умела ему понравиться. Но бросить такого шикарного парня, как мой отец, – из-за этой гниды?! Отец ведь неплохой человек, конечно, иногда смешно бывает смотреть, какие он рожи строит, ну так что? У каждого свои причуды. Я тогда решил, что мать меня совсем не любит. Из-за этого Нечулло. Дурак я был и одного не понимал: что ей обязательно нужен кто-нибудь, кто в нее верит. Кто ей скажет, что она красивая. Что она талантливая, что рассказы ее хорошие и интересные. Чтобы она заразилась этой верой и сама поверила в свои силы. Теперь-то я знаю, как это бывает. Почувствовал на собственной шкуре. У нас есть такие учителя и воспитатели, которые только и обзывают нас придурками и хулиганами: А директор – нет. Это он меня убедил, что я еще смогу что-то сделать в жизни, хоть и напортил себе как следует. С матерью было то же самое. Отец над ней всегда посмеивался, а Нечулло – нет. Нечулло к ней подлизывался и восхвалял ее, как только мог. Он отнял ее у нас, у отца и у меня. Она нужна была ему, потому что он жил за ее счет. Разве я не видел, как он шарил у нее по карманам и деньги вытаскивал? Разве я не слышал, как он жаловался, что у него не получается, и она писала за него то одно, то другое, а потом уж и разговору никакого не было, что это она – куда там, Нечулло ходил и хвастался, и пыжился, и выпендривался, какой он прекрасный сценарий написал, да как всех удивил. А когда мамы не было, приводил разных девиц. Это когда мы уже вместе с ним жили. То есть он с нами. Я матери ничего не говорил, думал: так тебе и надо. Нашла себе такое дерьмо. Я тогда возненавидел ее. Это я вам сейчас, пан капитан, говорю, когда все прошло. Отец и Мариолка все время звали меня к себе. Я и пользовался. Я ведь знал, что мать это доводит до бешенства. Ну, и бродяжничал с ребятами. Тоже назло матери, потому что, когда ей приходилось вытаскивать меня из милиции, мне-то было приятно, что хоть в этот момент она обо мне думает. А что Мариолка и отец меня „развратили“, как мать говорила? О, господи! Да я тогда уже столько всякого знал! Еще Мариолку мог бы поучить. Смешная она у меня, мама… Я тогда не знал, что так будет… ну, как-то так… когда я ее долго не увижу. С тех пор, как здесь сижу, ничего не могу с собой поделать. Иной раз – решетку бы вырвал, ворота вышиб, лишь бы… Вот так и не выдержал в тот день. Еще когда я был на свободе и в школу ходил, мы всегда уже в первых числах сентября, уже когда занятия начинались, ходили с матерью по магазинам. Это ничего, что она всегда все покупала слишком поздно, конечно, можно было походить по магазинам на каникулах, когда очередей нет и все товары свободно. Это ничего, что брюки, которые она покупала, всегда были или малы, или велики. И всегда ей денег не хватало. Но зато мы бродили с ней по всему городу, обедали в „Грандотеле“, искали, где самое вкусное мороженое, и так было весело, будто только в эти дни мы могли себе позволить такие радости. И вот сейчас, здесь, когда нам все дают вовремя и сколько требуется, и учебники, и тетради… Я почувствовал, что не могу. Не выдержал. Удрал. Я колотил в дверь квартиры, будто горело там. Из соседней двери выглянула какая-то женщина и сказала, что она их домработница, а мою мать знает, потому что иногда убирается у нее. И еще сказала, что слышала, как моя мать договаривалась с кем-то по телефону и сказала, что пятого прийти не может, потому что едет к Барсам в Джежмоль. А это было как раз пятое, так что она посоветовала мне искать ее в Джежмоли, раз у меня такое срочное дело, что я чуть дверь не вышиб. Это немного меня остудило, но я, если что задумал, всегда довожу дело до конца.