Текст книги "Польский детектив"

Автор книги: Ежи Эдигей

Соавторы: Марек Рымушко,Барбара Гордон,Казимеж Козьневский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 40 страниц)

Он раздавил окурок в отвратительно грязной и потрескавшейся пепельнице из толстого стекла и посмотрел на часы. Забормотал извиняющимся тоном:

– Прости, но придется прервать нашу беседу. Мне пора в Министерство обороны по вопросу о реквизите. После прошлого нашего фильма они не досчитались какой-то там пушки или шашки, черт их знает, куда эти железки подевались. Скорее всего ребята из массовки променяли на водку.

Я понял. Он хотел, чтобы последнее слово оставалось за ним. Теперь он уже не даст мне возможности закончить разговор какой-нибудь остроумной репликой. А может, я плохо разыграл эту партию? Слишком рано открыл карты? Довел до ситуации, в которой стану жертвой безжалостного шантажа? Я встал и попрощался, в меру любезно, в меру сухо. На пороге вдруг я вспомнил, что хотел его еще кое о чем спросить:

– Но скажи мне, Тадек, почему ты в ближайшее время собираешься подарить нашей звезде кактус?

– Кактус? – удивился он.

– Ты же сам об этом сказал. На Новый год.

– Ах, да! – Он улыбнулся, но лицо его при этом искривила странная гримаса, и в профиль оно стало еще больше похоже на морду шакала. – Думаю, к тому времени она разойдется с Барсом, и я смогу отплатить ей за все пакости, которые она мне устроила… Но об этом в другой раз.

– И ты в самом деле подарил бы ей кактус? – не отставал я, потому что почувствовал, что он не хочет продолжать разговор на эту тему. Наверняка жалеет, что проговорился.

– Конечно. Лучше всего какой-нибудь ядовитый. Говорят, есть такие в американских джунглях.

Я представил себе схватку этих двух хищников. Шакала Фирко и тигрицы Божены. Было бы на что посмотреть. А может, борьба уже началась? Я вгляделся в лицо Фирко и сам испугался, хотя на этот раз опасность угрожала не мне. Его хитрые, угрюмые глазки были полны смертельной ненависти.

Вот так я был проинформирован о большом приеме у Барсов. Официальное приглашение представило мне это дело в другом свете, и я, поразмыслив дома над аргументами Фирко, пришел к решению принять его без лишних обид и капризов.

Божена говорила со мной по телефону своим ненатуральным актерским голосом, слегка обиженно, как будто это я был виноват в том, что не все идет так, как бы ей хотелось.

– Приходи обязательно. Это будет просто милый спокойный вечер в тесном кругу самых близких друзей. И прости, ради бога, что я только сейчас тебе звоню. Славек обещал договориться с тобой, но ты же знаешь, какой он. Пообещал и забыл.

– Рассеянность – привилегия гениев, – ответил я с таким набожным восхищением, что любой понял бы, что это ирония. Любой, но не Божена.

Она продолжала говорить, как будто вообще не слышала моих слов:

– Знаешь, сначала я планировала большой прием. В конце концов, у нас есть определенные обязанности, положение в творческих кругах принуждает нас давать приемы…

Она чуть не плакала, а я вел себя как дантист, ковыряющийся в больном зубе, не обращая внимания на слезы в глазах пациента:

– Ну и что, не вышло у тебя с большим приемом?

Я представлял, как наша звездочка предвкушала впечатление, которое произведет их светский раут!

– В общем, да… – с обезоруживающей наивностью делилась она со мной своими горестями. – Мне пришлось перенести его на другое время под тем предлогом, что я плохо себя чувствую после возвращения из Цитрона. И все из-за Славека.

– У повелителя бывают капризы, – заметил я с сочувствием.

– Когда-то его капризы меня раздражали, а теперь я просто перестала обращать на них внимание, – холодно заявила она. – Но представь себе, что он натворил. Пригласил на прием Иоланту.

– Иоланту? Бывшую мадам Прот? – Я старался изобразить самое глубокое возмущение.

Действительно, очень странный шаг со стороны Барса, подумал я. Не только потому, что между собой мы ее и не называли иначе, чем «эта графоманка», но и потому, что ни для кого не были тайной ни напряженные отношения между объединением «Вихрь» и Иолантой Кордес, ни те угрозы, которыми она нас осыпала. А вообще-то Иоланта в последнее время производила впечатление человека, мягко говоря, психически не совсем нормального. До меня уже дошли слухи о пьяных скандалах, которые она время от времени устраивала в ресторане Дома кино.

– Вот именно, – с горечью подтвердила Божена. – Кажется, он случайно встретил ее где-то в кафе или на улице, и их разговор принял такой оборот, что неудобно было не пригласить ее. Естественно, я устроила ему сцену, а он, представь себе, только засмеялся и сказал, что приему это не повредит. Что гости будут иметь лишнее развлечение. Особенно если не жалеть Иоланте водки. Но я не собираюсь устраивать в моем доме представление на всю Варшаву. Пришлось сократить большой прием до самых скромных размеров. Ну, я ему отомстила…

Я не сомневался, что Божена еще припомнит Барсу его вопиющую бестактность и не простит потерянную возможность ошеломить своей красотой и роскошным туалетом «всю Варшаву».

– И правильно, – поддакнул я старательно.

В борьбе с Барсом я предпочитал иметь Божену в союзниках. Я почуял, что что-то неладно в барсовском королевстве. И чем серьезнее углубится этот конфликт – тем лучше для меня.

В голосе Божены звенели нотки триумфа. Она вела себя как ребенок, который назло маме хочет отморозить пальчик:

– Знаешь, как? На этот наш роскошный «семейный вечер» я пригласила Протов, Михала и Мариолу. И Нечулло вместе с его новой симпатией, Лилианой. Славек хотел представления, так он его получит.

«Да, – подумал я, – дешевая театральность Барса ужасно раздражает. Что за кошмар – каждый день иметь дело с этим человеком».

– А я? – спросил я тоном искренне преданного делу заговорщика. – Я-то зачем? Что за роль у меня в этом спектакле?

Божена, не стесняясь, открыла мне карты:

– Ты и Фирко затем, чтобы меня не упрекнули в преднамеренной вредности. Вы – люди нейтральные. Так что приглашены наши друзья и коллеги. Ну и в случае чего ты будешь укрощать Иоланту. Она тебя боится…

Я пришел к выводу, что представление действительно будет первоклассным. Да и нехорошо было бы подвести Божену и уклониться от приглашения. Она ловко принудила меня исполнить мою роль в этом спектакле, открыв закулисные тайны всей аферы. Так что я уже не выкручусь – впрочем, вполне возможно, что участие в этом деле пойдет мне на пользу.

– Есть идея, – подсказал я Божене. – Знаешь что, пригласи еще и Дудко. Я был бы рад провести с ним публичную дискуссию на тему о теории кинематографа…

Я не сомневался, что Божене известен план Барса сместить меня с должности главного редактора и посадить на это место Дудко. Она захихикала:

– Ага. Ты хочешь выставить его дураком. Понимаю…

Так мы с Боженой Норской обсудили «маленький прелестный семейный вечер» на вилле Барсов в Джежмоли по случаю пятой годовщины их свадьбы и полученной на фестивале в Цитроне награды. Я заранее предвидел, что это не будет обычный нудный прием и коротких замыканий не избежать. Но, честное слово, это не наша вина – не моя и не Божены Норской, – что дело приняло столь серьезный оборот и дошло до трагедии.

Сейчас мне трудно с точностью до минуты определить, когда кто приехал в Джежмоль пятого сентября. Но я не ошибусь, если скажу, что мы все появились почти одновременно, между пятью и четвертью шестого. Никто не опоздал больше, чем на полагающуюся «академическую четверть часа». Итак, в пятнадцать минут шестого мы все были в сборе и уселись на лужайке у террасы, за знаменитым крестьянским столом, на знаменитых крестьянских лавках Барса. Мы говорили между собой, что это «мебель царя Гороха». Ей-богу, гораздо удобнее было бы развалиться в садовых креслах и шезлонгах, но это было бы «не в стиле». Насколько я помню, я и Фирко приехали на моем «альфа-ромео» в пять минут шестого. Дудко уже был. Значит, он приехал первым. После нас прибыли Проты на своей «сирене». Нечулло приплелся последним – он шел пешком вместе со своей новой пассией, художницей Лилианой Рунич. Экая глупость – ездить в Джежмоль на поезде! Говорят, ему пришлось продать свой старый «фиат» – ходит и жалуется, что Лилиана его разоряет. Я-то в это не верю, он всегда любил пожить за чужой счет. Скорее уж ей приходится раскошеливаться, тем более что свою карьеру она потихоньку делает. Ей то и дело перепадают разные приработки – то костюмы, то декорации, в кино, в театре. Скажем прямо: Густав – страшный скряга. Ему жаль денег на бензин, а среди нас всегда найдется кто-нибудь, кто подвезет его.

Меня так и подмывало устроить маленький бунт и продемонстрировать свою независимость. Я принес из машины английский клетчатый плед и расстелил его на траве.

– Иди сюда, Лилианка, – помахал я рукой приятельнице Густава, – здесь нам будет гораздо удобнее. «На постели трав душистых…» Пикник так пикник. Обожаю лоно природы.

Все изобразили страшное возмущение, а я притворился, что мне на это плевать. Лилиана мне нравилась, я бы с удовольствием отбил ее у Густава. Классическая представительница молодого поколения. Стройная, высокая, с сильными, красивыми ногами, невероятно длинными. Прямые, небрежно распущенные каштановые волосы, хорошенькое личико с курносым носиком. Рот великоват, но мне по вкусу, и хорошо, что она не красит губы. Зато вокруг глаз – такой Лувр, что даже и разобрать трудно, какого они цвета. Кажется, орехового. Интересно, сколько времени она тратит вечером на то, чтобы смыть все эти художества? Взгляд у Лилианы прямой и холодный. Видно, что она последовательна в своих поступках, умеет идти к цели самой короткой дорогой и лишена всяких предрассудков. Может быть, она даже слишком цинична для нашего маленького мирка.

Она охотно уселась рядом со мной, позванивая огромными серьгами и бесчисленными цепочками, висящими на шее и запястьях. Густав поглядел на нас, скорчил презрительную мину и процедил сквозь зубы, обращаясь ко мне:

– Я бы на твоем месте не сидел бы вечерами в это время года на голой земле. В твоем возрасте и с твоим ревматизмом…

Я не люблю, когда мне напоминают про мой ревматизм. Но на этот раз я лишь улыбнулся – вредное замечание Густава лишь свидетельствовало о том, что он бесится от ревности, это-то меня и развеселило. Да и что от того, что он моложе меня? Он может дожить до ста лет, и не только не станет Феллини, но и не вскарабкается даже до половины той высоты успеха, которого достиг я. И я сказал Лилиане, сделав вид, что не слышал его слов:

– Не слишком ли долго ты растрачиваешь свой талант и красоту рядом с нашим милым Густавом? Ты слишком редко меняешь поклонников. Пожалуй, скажут, что ты не пользуешься успехом. Предлагаю тебе мое покровительство. По-моему, теория о конфликте поколений абсолютно неверна. Я, например, всегда нахожу общий язык с молодыми девушками.

Она кокетливо засмеялась и отбросила прядь волос, упавшую на лицо, словно раздвинула занавес, чтобы я мог заглянуть в ее глаза. Она смотрела на меня холодно и вызывающе. Видимо, старательно взвешивала все «за» и «против» – стоит ли ей менять Густава на меня и что она от этого получит. Но я не люблю скороспелых побед. Вся прелесть не в достижении успеха, а в долгих прелюдиях, в атаках и отступлениях. Я сделал вид, что мое предложение было лишь светской шуткой и переменил тему:

– А где же наш милый хозяин?

Я задал это вопрос Боже не, которая как раз старательно отрепетированным движением наполняла хрустальные чаши жидкостью неопределенного цвета. Барс еще не появился. Не было и «гвоздя программы» – Иоланты Кордес, но еще не представилась удобная минута, чтобы спросить у Божены, где же эта нежеланная гостья.

У меня в голове даже мелькнуло, что, пожалуй, все, что наговорила мне по телефону Божена, – ложь. Просто она перехитрила нас. Пригласила на сегодняшний вечер, чтобы потом вычеркнуть из списка гостей настоящего, большого приема, передвинутого на другое время. Наш «Вихрь» разваливается, об этом все уже знают. Барсы ищут на кого бы свалить вину, кого выбросить за борт, как балласт. Если нас – тех, кто сейчас здесь сидит – не будет на главном приеме, тут же пойдут слухи: «Конечно, что мог сделать Барс в таком объединении? Он выгнал их всех, а теперь наконец покажет, на что он способен. Он решительно порвал со всей этой бандой посредственностей».

Барсы одни хотят выйти из «Вихря» целыми и невредимыми. Только теперь я понял это, а поскольку самым нестерпимым для меня является чувство, что меня обманули, обвели вокруг пальца, что мне придется платить за чужие грехи, – меня охватил такой гнев, что в глазах потемнело. В такие минуты я за себя не отвечаю – я даже убить могу.

Меня отрезвил неожиданный вскрик прямо у моего уха. Лилиана обиженно уставилась на меня, потирая запястье.

– Что случилось? – спросил я, приходя в себя.

– Как это – что? Грубиян! Ты так сжал мне руку, что синяк будет.

А я и не заметил этого. Я взял ее руку и поцеловал запястье – с удовольствием прижался губами к гладкой и теплой коже.

Божена подошла к нам с маленьким арабским подносом, на котором сверкали хрустальные чаши, наполненные таинственной жидкостью, и стояли крохотные блюдца с чем-то похожим на длинные узкие сухарики. Она присела на корточки рядом с нами на пледе и любезно пригласила:

– Прошу, дорогие мои, угощайтесь.

– А что это такое? – подозрительно спросил я.

– Ничего подобного ты наверняка ни разу в жизни не пробовал. Это великолепно! Наливка из мандрагоры, смешанная с гранатовым соком, а на, закуску – саранча, запеченная в рисовой муке. Не бойся, не отравишься. Вот что могло бы тебе повредить, – она понизила голос и зашептала доверительно, – так это взгляд Густава. Яд кобры – пустяк по сравнению с этим.

Я покосился на него. Действительно, он был бел, как стена, а если бы взглядом можно было убить, я давно бы уже был мертв. Я пренебрежительно пожал плечами. Божена, благоговейно прикрыв глаза, пригубила свою чашу и закусила саранчовым сухариком. Ее кошачье личико выразило неописуемое блаженство. Она встряхнула пышной гривой своих иссиня-черных волос. Теперь ее голубые глаза смотрели на Лилиану с холодным любопытством. У нее было такое выражение лица, словно она рассматривала редкого зверя в зоопарке.

– Похоже, он и в самом деле влюблен в тебя, твой Густав. – Божена сказала это почти оскорбленно, можно было подумать, что она порицает какое-то неприличие, что-то противное правилам хорошего тона. Было в ее голосе любопытство и непонимание. И я уверен – зависть. – Нечулло – влюблен! Влюблен искренне! Боже, ты мой, чего только с людьми не случается…

Лилиана слегка смутилась, но уже не успела ответить Божене, лишь широко открыла свой большой рот и воскликнула:

– О-о-о!

Это было вызвано зрелищем, которое поразило не только панну Рунич, но и всех остальных. Все молча смотрели на приближающуюся пару – Славомира Барса и Иоланту Кордес. Они шли к нам из глубины дома по широким ступеням, ведущим с террасы в сад. Грузный, неуклюжий Барс ступал тяжелым шагом, напоминая гигантский экскаватор, Иоланта плелась неуверенно, как бы боясь вырваться вперед хозяина дома, переваливаясь и косолапя. У нее была какая-то утиная походка. Барс сиял, словно генерал, выигравший битву. Иоланта, несомненно, была побеждена. Об этом говорили ее пылающее лицо и горько стиснутые губы. Интересно, когда это они успели поругаться?

Божена объяснила мне вполголоса:

– Иоланта уже час как здесь. Что-то они там обговаривали в его мастерской.

– А может, он показывал ей свое последнее приобретение – какую-нибудь моль?

– Она сама похожа на моль, – буркнула Лилиана.

Это сравнение показалось мне очень точным. Вот что значит глаз художницы! Наблюдательная девушка! Обязательно надо отбить ее у Густава, хоть на время. А впрочем, разве он мне мешает? Пусть она будет и моей, и его любовницей одновременно.

Иоланта действительно слишком уж по-простецки выглядела на фоне виллы Барсов. Еще полгода назад я назвал бы ее эффектной женщиной. Она расцвела, когда писала для нас сценарий и флиртовала с Нечулло. В ту пору она была своей в нашем кругу. А сейчас я снова увидел ее такой же, как много лет назад, когда Прот тщательно скрывал ото всех свою некрасивую жену и редко появлялся вместе с ней в обществе. И уж во всяком случае, сегодня я решительно не советовал бы надевать этот буро-коричневый костюм – с ее-то буро-коричневыми жидкими волосами, которые висели сосульками по обеим сторонам смуглого костлявого лица, с ее темными глазами, слишком близко посаженными и невыразительными. Она, видимо, сильно похудела за последнее время, костюм висел на ней как на вешалке, впрочем, сшит он был так плохо, что любая женщина выглядела бы в нем страшилищем. В безвольно опущенной руке болталась бежевая потертая сумка. Все это вместе производило впечатление чего-то бесцветного и жалкого.

Если Иоланту в ту минуту можно было сравнить с молью, то Божена Норская, несомненно, напоминала яркого экзотического мотылька. Она встала с пледа и выпрямилась во всей своей красе. На ней был странный наряд, что-то вроде яванского саронга ярко-оранжевого цвета. Божена протянула Иоланте свои округлые, нежно-белые руки и воскликнула с обычной экзальтацией:

– Ах, приветствую тебя, Иоланта! Я так рада видеть тебя! Ты так давно не была у нас…

Барс удовлетворенно потирал толстые руки, как всегда, когда ему казалось, что какая-то шутка ему необыкновенно удалась, Иоланта рассеянно приняла нежный поцелуй Божены, машинально подставив щеку, но только сейчас, вспоминая эту сцену, я вдруг вспомнил, что глаза Божены Норской, всегда такие голубые, почти прозрачные, показались мне совершенно черными, когда она следила за приближающейся к нам парой. Теперь я понимаю, что в глазах этих пылала ненависть, такая же, как в глазах Нечулло, обращенных на меня. Но кого ненавидела Божена в эту минуту – Барса или Иоланту? Этого я не знаю.

Иоланта и Барс сели. Первый шок миновал, изумление улеглось, все заслонило волнение, с которым мы принялись хрустеть жареной саранчой. Это занятие потребовало от нас напряжения всех душевных сил, а запивание этого лакомства наливкой из мандрагоры – так прямо и самопожертвования. Вкус у наливки был отвратительный, но мы пили и нахваливали согласным хором. Я с умилением думал о той гигантской дозе очищенной соды, которую выпью немедленно после возвращения домой. Хорошая все-таки жена моя простушка Эвка! Мне и в голову бы не пришло тащить ее с собой на эти сборища с печеной саранчой, да еще в таком обществе – а она и не имеет ко мне никаких претензий за то, что я вращаюсь в свете один, словно и не женат. Это две разных жизни, и я уже нагляделся на то, что случается с людьми, которые две эти вещи путают, как, например, Прот.

В шесть часом мы вошли в дом. На приемах у Барсов никогда не бывает традиционного приглашения к столу. Да там и стола-то нет. Центральный салон, то ли столовая, то ли гостиная, действительно, служит для приема гостей, но столь почитаемая нами, простыми смертными, традиция приема пищи у них разжалована и превращена в незаметное, попутное развлечение. А для этого не годится длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, уставленный бесчисленными тарелками, блюдами и бокалами, за которыми неподвижно торчат гости на неудобных стульях с высокими спинками. У Барсов вся компания устраивается кто где – на диванчиках, пуфах, креслицах или прямо на полу, устланном коврами, циновками и шкурами. Маленькие столики и табуреточки служат для того, чтобы поставить на них рюмку или пустую тарелку. Свет бывает неяркий, интимный – торшеры и бра с темными абажурами.

Угощение развозит Божена лично, используя столик на колесиках. Конечно, это могла бы делать и Катажина Налепа, хозяйничающая на кухне, много лет уже она служит у Барсов, но Барс считает, что это выглядит очень старомодно и по-мещански, если еду подает домработница.

В тот вечер, когда мы уже расположились, кому как, где и с кем удобно, нас осчастливили сладкими галетами с паштетом из омаров и творожной пастой с пряностями, фаршированными шампиньонами и охотничьими колбасками, которые при нас облили спиртом и подожгли. Были можжевеловая настойка и зубровка, а более капризные гости угощались джином и виски с лимонным, апельсиновым соком или с содовой и льдом. Напитки предлагала сама хозяйка дома, щедро наполняя рюмки и стаканы гостей, которые тут же старательно осушались. На десерт нам подали салат из каких-то экзотических фруктов, кофе по-турецки, а к нему – коньяк. Много коньяка. Если кто-то хотел подлизаться к Барсу, то отказывался от кофе и умолял угостить его чаем, знаменитым жасминовым чаем, любимым напитком маэстро. Первым его запросил, естественно, мой конкурент – Дудко.

Почему я так подробно описываю все меню и весь ход ужина? Казалось бы, это не имеет ничего общего с трагическим финалом вечера. Я, однако, уверен, что все это взаимосвязано.

Во-первых, крохотные порции еды не могли защитить наши желудки от алкоголя. Известно, кто не хочет быстро опьянеть, должен много есть. А мы: два или три сухарика, по два шампиньончика и колбаска сантиметров пять длиной… Поэтому почти все быстро опьянели. Отсюда и неясные воспоминания некоторых свидетелей, отсюда их путаные показания. И наша реакция на скандальное выступление Иоланты.

Во-вторых, эта манера подавать ужин «без церемоний», правда, она способствует созданию непринужденного настроения, но зато и никакого порядка нет, все бродят туда и сюда. В любой момент каждый может встать и перейти на другое место, может ходить со своей тарелкой от одной группы гостей к другой, а может и вообще незаметно покинуть комнату. Именно поэтому так трудно установить личность преступника. Дверь на террасу была открыта, терраса идет вокруг всего дома, и на нее выходят все окна первого этажа. Я считаю, что каждый из нас имел возможность и время подготовить преступление, мог выйти, проникнуть и в мастерскую Барса, и на кухню, и даже на второй этаж, мог не возвращаться той же дорогой, какой вышел, а запутать следы, возвратившись, например, через прихожую, в которой тоже есть дверь, ведущая на террасу.

Меня на следствии спрашивали, кто как вел себя во время ужина. Я не все могу точно вспомнить. Приведу лишь несколько примеров, пару необычных или характерных сценок. Они всплывают у меня в памяти как обрывки снов, иногда мне кажется, что в действительности всего этого не было. Как отделить плоды моего воображения от реальности? Не знаю, не знаю. Может быть, будет лучше, если я представлю эти воспоминания так же хаотично, как они врезались в мое сознание. Читатель, надеюсь, простит мне это затуманенное, беспорядочное повествование… Не исключено, однако, что среди этих воспоминаний вдруг мелькнет какой-то факт, который наведет на правильный след.

Основные ощущения: я словно плавно, легко качаюсь. Мне хорошо и спокойно. Хочется обнять весь мир, не исключая Барса, Фирко и Дудко. Свиньи-то они свиньи, но все-таки свои ребята. Я – среди своих. Они могут рыть для меня яму, а я им при случае подставлю ногу, ведь это естественно. Я обнимаюсь с Фирко, мы целуемся, я чувствую на своем подбородке прикосновение его колючей, плохо выбритой щеки, но меня это не раздражает, наоборот, умиляет, я бы даже дал ему свою любимую электробритву, чтобы он побрился как следует.

– Ты, бродяга, – нежно говорит он, похлопывая меня по спине, масляные глазки его слезятся, на лбу выступил мелкий пот. – Я знаю, ты ведь меня выставил в своем последнем рассказе в «Культуре»… Гниду из меня сделал, шакала… Ну, ладно, я тебя прощаю, хотя и должен бы… должен бы я… должен…

Я никогда не узнаю, что должен был сделать со мной Фирко. Он удаляется в полумрак, неловко жонглируя пустой тарелкой и стоящей на ней рюмкой. В хрустальных гранях отражается свет, мигает и переливается, я слежу за ним неотрывным взглядом, этот мелькающий взгляд кажется мне непрерывной линией, паутинкой, сияющей под холодным осенним солнцем, когда паучки совершают свои последние путешествия перед долгой зимой. Я ли веду своим взглядом Фирко в его движении, он ли тянет меня за собой?

– Ты, – говорю я Лилиане, которая сидит, точнее, полулежит около меня на чем-то низком и широком, ах да, это тахта со множеством кожаных и шелковых подушек, – как ты думаешь… он шакал или паук?..

– Кто? – лениво бормочет она, хрустя галетой с датским сыром.

– Фирко.

– Тадеуш? – изумляется она. – Тоже мне. Баран, вот и все.

– Ты его не знаешь…

– Растяпа, клеился к Мариоле и позволил увести ее из-под носа…

Я хохочу до слез. Сразу видно, что малышка недавно вращается в свете. Не знать таких вещей!

– Ну, знаешь, – я вставляю ей в рот сигарету, лишь бы только она перестала так неприлично громко хрустеть галетами. – Она же его внебрачная дочь. Он Прота ненавидит лишь за то, что тот только и способен исполнять роли первого любовника в несчастном польском кинематографе. Бедная Мариола, по его мнению, погубила свою карьеру. Она должна была стать прима-балериной и выйти замуж за принца. Или хотя бы графа.

Паутинка, на которой я удерживал Фирко, вдруг лопается. Это Фирко виноват. Я вижу, как он стоит перед Протом, развалившимся в огромном кожаном кресле, на подлокотниках которого сидят, словно два египетских сфинкса, две женщины, обе знаменитые и такие разные. Ослепительная Божена Норская, вся состоящая из округлостей и мягких линий, и маленькая, угловатая Мариола. Фирко, видимо, только что сказал Проту гадость, потому что наш киногерой иронически усмехается, всем своим видом давая понять, что ему плевать на то, что думает о нем его законспирированный тесть. Фирко стискивает рюмку, и вдруг искра, зажженная в хрустале отблеском электрического света, гаснет, рюмка разлетается на десятки мелких, сверкающих осколков. Маленькая суматоха. Кто-то хочет перевязать Фирко порезанную руку, но он, расталкивая всех резкими движениями и прижимая к груди обернутую платком ладонь, поднимается по ступенькам, ведущим из салона на второй этаж.

– Перекись водорода в ванной, – кричит ему вслед Божена, – бинт там же. Только будь осторожен с Йоги! Я его закрыла в своей комнате…

Потом фигура Фирко еще раз всплывает у меня перед глазами. Он стоит на фоне уже потемневшего сада, в настежь открытых дверях, ведущих на террасу. Рука его забинтована. Напротив него Барс. Я не слышу, о чем они говорят, но видно, что в их словах нет ничего дружеского. Потом они поворачиваются спиной друг к другу. Они ведут себя как противники перед дуэлью, когда двое мужчин расходятся, чтобы через мгновение повернуться лицом к лицу и выстрелить. Кто первый? Кто попадет в цель? Вот в чем вопрос. Не думаю, чтобы речь шла о разбитой рюмке. Барс – человек не мелочный.

– Тадеуш совсем с ума сошел. Он становится невыносимым. У него просто мания преследования, – слышу я за спиной воркующий голосок Божены Норской.

Как всегда, он звучит ненатурально и даже раздражает, особенно когда Боженка пытается подражать певучей интонации великой Эйхлер. Она кладет на мою тарелку пятнадцать сантиметров охотничьих колбасок, а огонь, мечущийся над блюдом, охватывает ее лицо то розовым, то голубым отсветом. Сцена словно из «Кордиана». Вот один из дьяволов, склонившись, над кипящим котлом, предсказывает полякам их будущее. Только здесь вместо котла – блюдо с колбасой. Что поделаешь, времена меняются. Я вглядываюсь в лицо Божены, оно так близко, что я замечаю мельчайшие детали, – и вдруг понимаю, что она гораздо старше, чем кажется и в чем всех старается убедить. Великолепно сохранившаяся женщина средних лет, но не «ослепительно юная», как любит писать о ней Дудко. Морщинки у глаз. Складка по обеим сторонам рта. И это выражение глаз. Она вовсе не так наивна, как изображает.

– Фирко? – удивляюсь я. – А чего же он боится? Кто это его преследует?

– Весь мир, – бросает она на ходу, катя стеклянный столик с блюдом пылающих колбасок к следующей группе гостей. – Знаешь, что он сказал, когда помчался, как сумасшедший, наверх? Что не позволит мне перевязывать себя, потому что я могла бы отравить его.

И снова я плыву, плыву на теплой волне, хотя на самом деле я просто лежу на кожаных подушках на тахте, положив голову на теплое, упругое плечо Лилианы. Но где же ее любовник? Я на миг трезвею и отыскиваю его взглядом – не задумал ли он чего-нибудь против меня?

Вот он. Следит за нами, утонув в мягком кожаном кресле, рядом, на толстой соломенной циновке сидит Иоланта Кордес. Свои некрасивые, слишком худые ноги, которых она стесняется, она поддала под себя и, не выпуская изо рта сигареты, раздражающе-монотонно вертит в руках полную рюмку. Да, рюмка ее все время полна: Барс тщательно готовит обещанное представление. Спаивает Иоланту. Интересно, когда разыграется финальная сцена? Я вижу, как Иоланта вдруг встает и, не обращая внимания на Нечулло, который пытается задержать ее, выходит на террасу. Исчезает в темноте. В поисках одиночества? Или просто ей стало плохо, и она вышла на свежий воздух?

Я тоже выхожу на террасу. Чистое сентябрьское небо, усыпанное звездами, замкнутое среди крон высоких деревьев, отделяющих виллу Барсов от всего остального мира, пробуждает во мне философское настроение и страстное желание немедленно удалиться отсюда. В эту минуту я ненавижу их всех, собравшихся там, в салоне-столовой. Ненавижу за все. За то, что они такие. За снобизм и позерство, за алчность и эгоизм, за талант и бездарность. Даже не за то, что они злы, бессмысленно жестоки, а за то, что они так равнодушны ко всем, кроме себя самих. Циничные, лишенные каких-либо убеждений. Своим прощается все. И эта ложь, лицемерие, пошлые фразы, которыми они сыплют направо и налево, прикрывая ими, словно фиговым листком, свою аморальность. Я ненавижу их и за то, что они чувствуют и страдают, как всякий нормальный человек. А больше всего за то, что я чувствую себя их сообщником.

Все это я бросаю в лицо Барсу, которого застаю одного, сидящего в темноте за своим крестьянским «царь-гороховским» столом. Он молчит. Я даже не знаю, слушает ли он все, что я несу. Он страшно занят – ему удалось накрыть хрустальной чашей прелестного ночного мотылька. При ярком свете спички, от которой Барс закуривает погасшую трубку, я вижу, как мечется в хрустальной ловушке мотылек с огромными белыми атласными крыльями и снежно-белым пушистым брюшком. Маленькие черные глаза ничего не выражают, зато смертельный страх живого еще существа сконцентрирован в нервно шевелящихся угольно-черных усиках.

Барс тоже делает несколько нервных движений. Я думал, что он не знает, как ответить на мои упреки, но, оказывается, что я не прав. Он озабочен более серьезным вопросом: как переправить пойманную жертву в свою мастерскую, по возможности не стряхнув с ее крыльев прелестной белой пыльцы. Он шарит по столу, но нет ничего такого, что подошло бы ему. Он роется в карманах. Блокнот оказывается слишком толстым, чтобы подсунуть его под чашу, не рискуя упустить пленницу. Страничка из блокнота – слишком мягкой и ненадежной. А вот, наконец, то, что надо: тонкое и в то же время достаточно прочное. Это пачка рекламных фотографий нашей звезды, Божены Норской. Барс – деловой человек. Он не только сам по себе великий Барс, но и импресарио своей жены. Рекламные снимки Божены у него всегда при себе. А вдруг встретится корреспондент западного журнала. Или высокопоставленный поклонник таланта пани Божены. Такая фотография – как визитная карточка. Как деньги.