Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

XVIII

В семью князя явился человек не то чужой, не то близкий, не то в первый раз, новый и незнакомый, не то родной и давно любимый. Явился в Москве, проездом к матери, с которой уже давно не видался – сержант Борис Борщёв.

Но он уже был далеко не тот юноша, которого провожали шесть лет тому назад на службу и оплакивали, как мёртвого. Борис, хотя ещё не офицер, а только сержант гвардии, – был однако для Москвы и для княжны нечто особенное, чего она ещё в Москве не встречала, т. е. ловкий, умный, много видевший и испытавший гвардеец. Молодые люди её круга знакомых, которых ей прочили в женихи, были всякого рода. Были недоросли из дворян, отбоярившиеся протекцией и деньгами от службы, были и "рябчики", – служащие в сенате, были и помещики 30 и 35-летние, никогда не служившие в военной службе, так как закон, об явке юношей явился при императрице Елизавете, когда им было уже далеко за двадцать лет. Сватались за княжну и гвардейцы из Питера, в отпуску или в отставке, но все они были не тем, чем оказался этот племянник, с которым они теперь сравнялись годами. 19-ти-летняя девица, конечно, была старше 22-х-летнего сержанта. В её года всякая девица бывала уже матерью. В его года жениться считалось рано.

Борис, явившийся к деду, был принят радушно. Было о чём вспомнить всем троим: и об шалостях мальчиков, об его любви к гитаре, об его детской любви и ссорах с Анютой. Можно было вспомнить, как его провожали в солдаты и оплакивали дворовые, как он в письмах к матери умирать собирался.

Но роли теперь переменились. Княжна, на первых же порах, как-то иначе взглянула на сержанта. Она стала его звать "братцем», потому, что звать "Борей" было как-то неловко, а звать тем, чем он ей приходился, т. е. "племянником», было смешно при их почти одинаких годах. Анюта с первого же свидания ощутила в себе внезапно новое для неё чувство к этому молодому, красивому, ловкому и смелому гвардейцу. Он настолько изменился, что в нём, не осталось и тени чего-либо от прошлого юноши Бориса. Он был чужой человек! А между тем родственные отношения вели к тому, что он мог поселиться у них в доме, тем более, что, собираясь к матери в деревню мог пробыть в Москве не более недели.

Даже с первого мгновения встречи княжны с другом детства – зародилось что-то в душе девушки.

Когда в гостиной отца, вдруг, в первый раз пришлось ей увидеть чужого человека – сержанта, и однако тут же необходимо надо было с этим "чужим» обняться и расцеловаться за просто – княжна как опалённая просидела несколько минут, смущаясь и краснея. Затем, при первой возможности, она убежала к себе и бросилась на шею к Солёнушке, вся дрожащая.

– Что ты, дитятко, что случилось? – удивилась мамка. – Обрадовалась Борюшке?

– Поди, погляди... – воскликнула княжна, как бы от негодования на глупость няни. – Погляди, какой это Борюшка!?

– Да я его видела, соколика. Похорошел, пополнел.

Княжна хотела что-то рассказать, что-то объяснить мамке, подробно, искренно... За этим она, казалось, и прибежала к ней, за этим и на шею к ней бросилась!.. Но ничего, ни полслова не сказала она.

Ей захотелось вдруг, чтобы всё это осталось у неё на душе и чтобы никто ничего не знал.

Чрез несколько дней после прибытия Бориса в дом деда, княжна, конечно, уже менее смущалась в присутствии своего "братца", но с каждым часом и днём всё более думала о нём и всё менее говорила о нём с отцом и с Солёнушкой.

Борис сначала не обратил почти никакого внимания на "сестрицу". Прежняя детская его страсть к ней давно была уже забыта. Он заметил сразу, – что она красавица девушка, что таких и в Питере не много. Но почувствовать тотчас что-либо к этой черноокой девушке, умной и грациозной, пылкой во всём, что она делала и что говорила, – ему и на ум не шло. Она показалась ему даже сильно избалованной всеми, прихотницей... И долго, несмотря на то "что-то особенное" к нему в девушке, княжна продолжала быть для Бориса именно сестрой по годам и тётушкой по родству. Но это "что-то", которое он замечал в ней к себе и наивно не понимал, наконец близость отношений, простых, ежедневных, родственных, – взяли своё.

Борис начал откладывать свой отъезд...

Всякий день собирался он ехать далее, к матери, и всякий день что-нибудь останавливало его. Не прошло двух месяцев, и огонь, который горел в южной крови княжны, сверкал в её чудных глазах, играл румянцем на матовом лице, сказывался во всяком порывистом движенье, во всяком слове, обращённом к "братцу" – наконец заронил искру в сердце молодого человека.

Несмотря на петербургскую распущенную жизнь, или именно благодаря этой жизни, в которой истинному и святому чувству не было возможности зародиться, – Борис теперь в первый раз понял, что его мимолётные петербургские привязанности к женщинам были не тем, на что способно его сердце. Едва, теперь, эта искра серьёзного чувства попала в его сердце – как случился с ним целый переворот относительно всего и всех. Всё будто померкло кругом или исчезло из его глаз и разума – осталась одна Анюта, на которой сосредоточилось всё, всякий помысел, всякий удар сердца.

Князь всё видел, почти всё знал или догадывался, и был доволен, даже счастлив, хотя делал вид, что не замечает и не понимает ничего. Он будто забыл даже, что внук остановился в доме, проездом, на неделю, а живёт около двух месяцев.

В городе уже стали ходить толки о свадьбе сержанта на княжне. Знакомые спорили о том, дозволяет ли церковь брак в такой степени родства. Многие барыни, в особенности сватавшие княжне своих сыновей, находили, что подобный брак и у турок, и у китайцев, не допускается, как самый тяжкий грех и противозаконие, за которое надо в каторгу ссылать.

Однажды вдруг с князем случилось нечто особенное, ужасное!.. Но что именно? – осталось до сих пор загадкой...

Князь вдруг призвал внука к себе и, взволнованный спросил у него: как любит он Анюту: как брат сестру должен любить, или как жених невесту?

– Я её в жёны хочу! Если вы благословите! – был ответ.

– Этого никогда не будет, потому что это невозможно! – выговорил князь. – Я ошибся. Вы меня обманули... Я думал, что вы как и прежде любитесь по-детски.

И князь потребовал у поражённого как громом Бориса, чтобы он тотчас покинул его дом и ехал к матери.

Борис вышел и тотчас собрался. Он был в таком состоянии, что потом, вспоминая прошлое, не мог отдать себе ясного отчёта обо всём, что он тогда думал, делал и говорил.

Он выехал из дому князя, но не к матери, а назад в Петербург.

Он был уверен тогда, что на полдороге повесится или утопится. Одно он ясно понимал – фигуру и лицо Анюты при прощанье.

Княжна, бледная как смерть, пришла в залу, где он, окружённый дворовыми, прощался со всеми. Глаза её остановились на нём, страшные, горящие, но бессмысленные... Они будто узнали что-то, чего не поняли, и это непонятное светится в них страшным светом. Анюта обняла было Бориса, но тотчас опрокинулась и повисла в его руках – как мёртвая. Княжну, холодную, без памяти, вынесли девушки и уложили тотчас в постель.

И пока Борис, ничего не видя и не понимая, выезжал из Москвы по Тверской дороге, княжну несколько часов приводили в чувство.

Когда Анюта очнулась, то, оглядевшись, вспомнив и всё поняв, она застонала без слёз в глазах. Князь, сидевший около её постели безотлучно, бросился к дочери и, горячо целуя её, стал шептать:

– Анюта... Годик, полгодика подождём. Увидим... Может быть всё устроится.

Но княжна поняла, что это только слова утешенья, стало быть – один обман.

С тех пор прошло около года. Время понемногу взяло своё. Княжна, проболев нравственно и физически около месяца, стала понемногу спокойнее, наконец совсем оправилась. Через три месяца разлуки, она была, по-видимому, совершенно спокойна. Однако, понемногу, незаметно, она приучала отца к тому, чтобы никогда ни единым словом не напоминать о прошлом, даже не называть Бориса, даже не говорить об его матери и сестре.

Посторонние не заговаривали с ней о Борщёве, ради щекотливости предмета. Всем в Москве было известно всё случившееся в доме князя, т.е. его внезапное объяснение с внуком и немедленный отъезд сержанта в Петербург.

Многие думали, что сердечная вспышка прошла и княжна образумилась. Но, однажды, когда выискался новый жених и новые сваты, и князь передал дочери о предложении – княжна изумилась, потом засмеялась злобным смехом и вдруг тотчас же зарыдала. И всё скрываемое долго, накопившееся на сердце, опять всплыло наружу, и дочь стала упрекать отца первый раз в жизни:

– Если вы не хотите этого, если это грех и невозможно, зачем же вы допустили его жить у нас? Разве вы могли ничего не видеть? не заметить? Что же теперь? Теперь мне, кроме монастыря и кельи, нечего желать и нечего ждать.

– По моему, греха тут нет, дочушка, – ответил князь. – За границей иноверцы допускают бракосочетаться даже двоюродному брату с сестрой. Но я не могу тебе дать моего согласия.

– Отчего?

– Не могу! – стоял князь на своём, не объясняясь.

– Если нельзя по нашей вере, я хоть в другую веру перейду. Я хоть в бабушкину веру готова идти! горячо сказала Анюта.

– Господь с тобою. В турецкую?!

– Я не так сужу, батюшка! – воскликнула Анюта. – Разве мои предки крымские – были не люди.

– Ну, бросим эту беседу. Помни только, что благословить тебя на этот брак – я бы благословил. По мне нету тут греха. Но согласья своего я дать не могу и никогда не дам.

– Мне от этого не легче.

– Ну, а иного ничего я тебе сказать не могу.

На этом окончилась последняя и единственная беседа отца с дочерью о Борисе.

И вот теперь, чрез девять месяцев, Борис снова был в Москве. Ни княжна, ни он ни на одно мгновение не изменили друг другу за время разлуки.

XIX

Разумеется, сержант, проведя целый день и целую ночь как на угольях от нетерпенья, в назначенное дедом время был уже в доме. Князь встретил внука так же радушно.

– Вчера мы всё о тебе с Анютой беседовали, – сказал он. – Сейчас велю доложить и позвать сюда. Небось уж ей известно от людей, что ты у меня.

И хлопнув раза два, по обычаю, в ладоши, князь крикнул:

– Гей, люди!

Затем Артамон Алексеич прислушался. В зале слышны были торопливые шаги кого-то из прислуги и князь крикнул появившемуся лакею:

– Чего вас не докличешься? Все провалились. Где Феофан?

– Не могу знать.

– Колокол что ли мне заводить, да благовестить, как к заутрени. Прикажи доложить чрез мамушку Прасковью Ивановну княжне, что пожаловал к нам из Питера их братец.

Лакей вышел.

– А знаешь, Борис, – обратился князь весело к внуку. – Сказывали мне, что будто за границей завели и впрямь маленькие колокола, чтобы людей звать. Как нужно кого – звонят! Не слыхал?

– Нет, дедушка! – отозвался тревожно Борщёв, видимо взволнованный и не в состоянии скрыть своего волнения.

Девять месяцев не видал он её – и вот сейчас увидит.

Князь заметил и дрогнувший голос сержанта и его блестящий, почти лихорадочный взгляд и отвернулся.

Наступило тяжёлое молчанье.

– А почему, говоришь, на коронацию в офицеры производства ждёшь? – перебил его князь. – А коли нет? Ты почему надеешься?

– Пора, дедушка. Я семь лет служу и вот уж два с половиной года, как из капралов в сержанты вышел. Я ведь не захудалого какого рода, или мелкота дворянская. Ваш родственник к тому же...

– Это им что?.. Я не сановник, не генерал.

– Да и обстоятельства такие – коронация. Нашим иным в полку страшнейшие милости повалят. Тысячи червонцев, вотчины... А мне нужно всего-то офицерское звание.

– Да ведь ты в Петров день никакого такого колена не отмочил.

– Со всеми был. – Не отставал от других, – сказал Борщёв.

– Этого мало, братец. Тебе бы уж, видя на чьей стороне сила, себя показать, да так, чтобы...

Князь не договорил. В дверях из спальни князя показался Феофан и, остановись на пороге, проговорил сердито:

– Ваше сиятельство! Извольте взглянуть, что эти разбойники натворили.

– Что такое?

– Воля ваша. А я не могу. Мне хоть помирать от этих бездельников.

– Да что?

– Пожалуйте. Взгляните! Всё перепортил ваш хвалёный Матвей. Хоть выкидывай на улицу. Пожалуйте, взгляните.

– Ах, проклятый... – странно выговорил князь. – Извини, голубчик. Я сию минуту...

И князь, вдруг, покраснев как юноша, пунцовый, вышел не своими обычными, а мелкими шагами, часто пристукивая на ходу палкой по полу.

Борщёв заметил только в лице дворецкого Феофана какое-то оживленье – как если бы пожилой дворецкий не пришёл к князю, а прибежал во весь дух.

Но Борису было не до того... Он порывисто вскочил с своего кресла.

– Она сейчас может войти. А отца нет!

Сердце молодого человека билось и стучало как молот.

В соседней горнице послышались женские шаги, неторопливые, даже нерешительные.

– Анюта! – прошептал вдруг Борщёв.

Вся кровь ударила ему в голову и глухой гул и шум отдавался в ушах и в висках. В глазах как будто застилало туманом все предметы и мебель в кабинете.

– Вот сейчас войдёт! – будто кричал Борщёву кто-нибудь посторонний, оглушая его этими криками.

Бессознательно, невольно, вдруг двинулся он, будто рванулся навстречу к ней, от удерживающих его невидимых рук.

Княжна появилась на пороге и сразу стала, будто окаменела... Только её красивые глаза сверкнули на Бориса и руки невольно поднялись и опустились.

Борис обнял девушку дрожавшими руками и поцеловался с ней трёхкратным родственным поцелуем на обе щеки... И уже приняв руки, отодвинулся на шаг...

Но в это мгновенье княжна, уже окинув взором весь кабинет, стремительно бросилась к Борису и, обвив его шею и голову руками, крепко прильнула губами к его губам.

Это был уже другой поцелуй, не родственный...

"Будь, что будет!" – мелькнуло в голове Бориса при мысли об деде.

Но сержант ошибся... Князь не являлся. Зато княжна хорошо знала своего отца и поняла, что отец не случайно оставил Бориса одного, когда она могла войти с минуты на минуту.

Долго ли отсутствовал князь, молодые люди не знали. Когда Артамон Алексеевич, покашливая в соседней горнице и стуча палкой по паркету – появился в кабинете, княжна и Борщёв сидели друг против друга, на двух креслах. Княжна плакала, и у Бориса все щёки были в слезах. В её ли слезах, или в своих? Были и свои...

За все эти несколько мгновений, молодые люди ни слова, не успели сказать друг другу. Да и нечего было сказать. Очевидно, что нового не было ничего. Всё тоже. Та же любовь, которую время и разлука не ослабили, а только укрепили и даже закалили.

Князь вошёл, окинул обоих быстрым и косым взглядом и заговорил ворчливо:

– Ну, ну... Чего же плакать-то?.. И ты тоже. Срам какой! А ещё в офицеры метит! Ну вот, видайтесь, любитесь... Но помните: за старое не приниматься! Вы брат с сестрой, или племянник с тётушкой. По нашим православным законам – вы не можете быть ничем иным. Слышите!

Молодые люди не отвечали.

– Да и вся эта прошлогодняя ваша выдумка была одна дурь. Вот что! и тогда я это говорил, и теперь скажу.

Князь замолчал и заходил тихонько из угла в угол кабинета, будто раздумывая.

Княжна перестала плакать, отёрла своё румяное от слёз лицо и глядела, не спуская глаз, на Бориса. Молодой человек переводил взгляд с неё на деда и обратно.

– Ну чего же молчите? Неужто спросить нечего?

– Да Что ж спрашивать! – выговорил наконец Борщёв... – Нового ничего нет. Анюта, полагаю, у себя в горницах вышивала да вязала, поди, целую зиму. А летом купалась да каталась, да грибы собирала. А я всё в полку и всё то же делал. Караулы да парады. Она думала обо мне. А я думал о ней. Так и впредь будет.

– Если ты такие речи будешь вести, то я тебя попрошу не бывать у меня, Борис, – строго сказал князь.

– Ну, простите, дедушка, не буду. Сказывать вслух не буду, а думать – как я себе запрещу. И Анюта тоже молчать сумеет, но на сердце...

– Должны стараться, – прервал Артамон Алексеевич торячую речь сержанта. – Стараться должны себя переневолить. Что проку мучить себя без толку. Ты женися, как произведут. Анюту я тоже просватаю. Заживёте, каждый с своей семьёй, и всё пройдёт, быльём всё зарастёт. Встретитесь стариками – посмеётесь глупостям своих молодых лет.

Князь замолчал, но ни Анюта, ни Борис не произнесли ни слова в ответ.

Наступило молчание.

– Скажи, Боря, долго ли ты пробудешь здесь? – спросила наконец княжна, уже давно думавшая об этом.

– Не знаю. Как государыня останется в Москве.

– Месяца три?

– Ходят слухи, что она не вернётся в Петербург, пока всё не устроит. Может, мы на всю зиму здесь.

– Что собственно устраивать нужда?

– Да разные статские дела. Делов много. Напутано, сказывают, не мало было.

– На всю зиму? Давай Бог! – тихо сказала Анюта, нежно глянув на Бориса.

– Всё пустое. Как можно ей здесь зиму пробыть, возразил князь. Пробудете вы здесь месяц один. Мне граф Воронцов и Панин – оба это сказывали.

– А вы их видели, батюшка? – спросила княжна, удивясь.

– Видел. Был... Дело было... Но делу являлся... Они мне оба... Да и на всякий случай надо...

Князь запутался и запнулся. Княжна, знавшая, насколько отец не любил "лезть на глаза" – как он выражался, – питерским сановникам, невольно удивилась и задумалась. Отец положительно начинал вести себя загадочно.

Князь, очевидно, проговорился на счёт своих посещений и сердился на себя теперь, видя удивлённое лицо дочери.

Дворецкий Феофан явился звать господ к столу. Князь двинулся вперёд и думал про себя:

"Стар стал! Болтушкой стал!"

XX

На другой же день, рано утром, в доме князя была ещё большая сумятица. Родственница, родная племянница князя, которую он не видал несколько лет, въехала во двор!.. Колымага шестерней въехала первою и в ней сидела барыня с дочкой. За ней вплотную вкатилась бричка тройкой, где были две горничные и лакей, а с ними, между ними, около них и на них самих, т.е. на коленях их и в руках, закрывая их наполовину – наворотилась поклажа. Это были десятки, если не вся сотня, кузовков, узелков, сундучков, подушек и всякой всячины, от калачей и баранок на мочалке, купленных у заставы, уже при въезде, и до большой клетки с какой-то птицей, которую держала на коленях горничная, помоложе.

За ними, чрез полчаса, въехали на двор ещё две подводы с пятью сундуками. Эта была кладь, вещи барыни и её дочери, где, помимо платья и белья, было взятое с собой "всякое такое – про всякий случай". Птицу взяли с собой потому, что умная заморская птаха, по привычке и любви своей к барыне, непременно в разлуке с ней стала бы скучать и померла бы с горя преждевременно.

Так по крайней мере думала и решила барыня. Это и была дочь старшей сестры князя, рано выданной замуж и уехавшей в деревню, где вскоре она умерла ещё до смерти своего отца, князя Алексея Михайловича. Князь Артамон Алексеевич даже не мог жалеть сестры, так как мало знал её. Дочь её, а свою племянницу, князь видел два раза в Москве. Племянница эта вышла замуж, прижила двух детей, сына и дочь, вырастила их и наконец овдовела – всё вдали от князя, дяди. Только однажды целую зиму выжила она в Москве с мужем и детьми, десять лет тому назад.

Чрез минуту после появленья колымаги на дворе князя – уже барыня и её дочь были окружены всей дворней и подняты чуть не на руках на второй этаж дома, где на лестнице их встретил князь.

Объятия и поцелуи, расспросы в перебивку и неподдельное добродушие, искренняя радость – слышались повсюду. Господа целовались наверху, а дворовые целовались внизу, на лестнице и на дворе, и гул голосов шёл по всему дому, будто проснувшемуся от долгого сна. Утром въехали во двор экипажи и подводы, а в сумерки ещё двор кишел как муравейник. Господа уже не только нацеловались, но и накушались, наговорились досыта, а холопы всё ещё не могли распутаться с кладью и угомониться. Лошади из экипажей выпряжены, а дворня, лакеи, казачки, горничные и девчонки снуют и все голосят на подъезде. А вокруг экипажей, на ступенях подъезда, в дверях парадного входа и швейцарской, даже на большой лестнице – будто после пожара, рассыпался всякий скарб, корзины, ящики, узлы, подушки, котомки. И как такое количество всякого добра помещалось в экипажах, и как доехали до Москвы, и зачем приехали, и как кони от всего этого люда и его добра, что пришлось везти, не подохли дорогой – это всё, конечно, одному Господу Богу ведомо.

Гостья князя – на всём белом свете его единственная родственница, – была по мужу помещица степная, из-за Каширы, мать сержанта Бориса – барыня Настасья Григорьевна Борщёва. Уже давно не видавшись с дядей-князем, она, вместе с мужем, всё собиралась в Москву, всякое лето и всякую зиму, и всё не могла собраться. Время шло год за годом, сына отправили на службу в гвардию, а затем и муж, Илья Иваныч Борщёв, поболев – помер. Это случилось уже пять лет тому назад. Настасья Григорьевна, плача и печалуясь на своё вдовье состояние, тотчас опять собралась "на мыслях» к дяде-князю. Надо было повидаться, поплакать, посоветоваться, как ей теперь жить горемычной вдове на свете, помолиться в церквах московских, поглядеть на свою двоюродную сестрицу-княжну, да посидеть в её красивой девичьей горнице, в три итальянских окошечка, откуда видна стена Китай-города. И стала Настасья Григорьевна собираться в путь. И вот барыня-вдова, справив поминки по муже в двадцатый и сороковой день, стала подробно расспрашивать всех и каждого о пути в Москву... Все говорили, что путь...

– Ничего! Ездят!..

– Прежде всего на Воскресенское... А там скажут...

– Вот намедни купец приезжал из Крапивны, говорил – ничего. Генерал тоже проехал к себе в Орловскую вотчину – даже очень хвалил... В одном месте, подле города Серпухова, шалят очень... Тоже выворотили его где-то в овраге... А то ничего!

– Ныне в Москву ездить – пустое дело. Что ни село – всякому понятно, что, мол, проезжие господа помещики по своей надобности.

Но барыня, слушая все такие рассужденья, думала про себя:

– Да, хорошо так сказывать вчуже. А поди-ко, рассуди как следует, так в Москву ехать – шутки плохие!

Настасья Григорьевна опрашивала всех осенью и решила, что зимний путь куда лучше, и лошадям легче, и скорее доедешь... И это было справедливо. Но пришла и зима, и барыне стало сдаваться, что зимой холода, морозы, ухабы, постой везде душный да грязный... А помилуй Бог – метель! Заблудишься и помрёшь без покаяния среди сугробов... Это тоже было справедливо! Уж лучше гораздо летом ехать! Как весенние воды спадут, да просохнет, тут и двинуться к дяде-князю...

Проходило и лето!

Жара, духота, и опять всё-таки – хоть и сухо, – а как можно ручаться – что вдруг выедешь и пойдут дожди да ливни... Экипажи поломаешь, застрянешь где-нибудь, лошадей поморишь... А помилуй Бог, в тёмную ночь, безлунную, да вывернут где-нибудь на косогоре, да вверх тормашкой поставят карету. Ведь убьют – просто убьют!.. Зимой дорога гладкая, наезжанная, по маленькому морозцу, – по первопутке особливо, – ехать гораздо приятнее! Не путь, а удовольствие! И живо до Москвы доскачешь, не то, что по грязи невылазной тащиться, по рытвинам, да промоинам, где, того гляди – беда! Летом не в пример возможнее убиться до смерти...

И вот летом барыня, взираючи "на мыслях» на зимний путь, хвалила его, говоря, что летом в деревне приятнее: и овощи, и грибы тут, да и хозяйство тоже – посев, сенокос, уборка хлеба и всё такое. Хозяйский глаз нужен!.. Зимой же тоска и дела никакого...

Ну, а зимой опять барыня хвалила летний путь и боялась метелей в поле и погибели среди сугробов без покаяния.

И выходило, что в Москву поехать – "шутки плохие".

Так из года в год и прособиралась Настасья Григорьевна, ровно пять лет, вплоть до коронации государыни. Но и это торжество не сдвинуло бы помещицу каширскую с насиженного за 25 лет родного места. Главное, что понудило добрую барыню решиться на путешествие, были иные причины.

Сын её, Борис, единственный из трёх сыновей, оставшийся в живых, был в Питере. Давно не видала она его, и сердце наболелось об нём. Что-то он, бедный, одинокий в Питере? Сирота – сиротой. Не с кем слова молвить. Молиться Богу, поди, разучился. Да и есть ли ещё там храмы Божьи. Что он, сердечный, без уходу родительского. Небось высох, замучен службой да начальством.

И матери по зарез хотелось повидать сынка, которого она не видала ещё ни разу в его военном платье.

А тут нежданно случилось событие чрезвычайное.

Вдруг явился посланец, нарочный от Артамона Алексеевича, который вызывал племянницу в Москву, по особому, тайному и самонужнейшему делу.

Но главное было ещё другое. Когда Настасья Григорьевна, овдовев, собралась в Москву, единственный ребёнок при ней, – дочь Агаша – была только по 12-му году, худая, длинная девочка, с бледным лицом и вечно разинутым ртом... Пока мать собиралась ехать в Москву – дочь, незаметно для неё, да и для себя, стала 17-летней девицей-невестой, на которую уже начинали поглядывать и заглядываться соседи и их сынки-недоросли. Один раз вдруг зашла речь об сватовстве...

Настасью Григорьевну это сватовство будто разбудило.

"И впрямь Агаша ведь невеста!!" – подумала она.

Но тотчас же Настасья Григорьевна решила, что для её Агаши – племянницы князя Лубянского, жених в Кашире ещё не народился. Таковой есть и отыщется скорёхонько в самой Москве, а то из Питера приедет. Важный, чиновный, с орденом на шее, с вотчиной в целый уезд.

Но для этого, хочешь не хочешь, а в Москву надо ехать!

Может быть Настасья Григорьевна прособиралась-бы ещё пять лет, а Агаша вышла бы замуж за сына одного их соседа, Васю Баклашева, который ей уже давно защемил сердечко и в тайных девичьих грёзах давно являлся суженым-ряженым. Но нагрянул этот гонец от князя и привёз барыне большущее письмо. – Настасья Григорьевна три дня читала его вместе с батюшкой-иереем, – узнала, что у дяди самонужнейшее дело до неё. Она, яко единственная его родственница, обязана перед Богом и людьми явиться в помощь и, стало быть, должна тотчас лететь в Москву, чуть не на ковре-самолёте. А ещё кстати, – сказывает гонец, дорога хорошая. А дни в Белокаменной наступают торжественные, прописывает и дядя-князь: – священное коронование новой Государыни Императрицы Екатерины Вторые.

А дочь Агаша так распрыгалась, чуть не до потолка, от радости побывать в Москве – что если не выехать – девица заболеет с горя.

– Ах, ты, Творец Небесный! Ведь ехать?! – думала и говорила смущённая барыня.

И после пятилетних сборов, Борщёвы, мать и дочь, выехали и доехали.