Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

XIV

Борщёв просидел час и, всё-таки не дождавшись отъезда гостей, ушёл ночевать по соседству к капитану своего полка, Шипову.

– Пусти, братец, переночевать, – сказал он, входя и заставая офицера за чисткой ружья.

Молодой человек, полный, низенький и широкоплечий, с толстым лицом и гладко остриженный под гребёнку, рассмеялся добродушно и весело навстречу гостю:

– А что? Опять политиканствуют, да галдят у вас.

– Да. Опять кто-то приехал и трещат вот уж час целый, – отвечал Борщёв. Сидел, сидел, пережидая на крыльце, и плюнул наконец. Не рад, что в одной квартире поместился.

– Да иди, брат, совсем ко мне, – сказал Шипов. – А то от этих политиканов сон потеряешь. Переходи.

– Ну вот...

– Полно, братец. Говорю переходи. Тут пять комнат. У Гринёва две, да у меня три. Ты возьми у меня одну и все поместимся. А там тебе никогда спать не дадут.

– Это верно. Третьего дня до полуночи протрезвонили! – недовольным голосом проворчал Борщёв, садясь в углу. – И что тут болтать? Всё это правда. Многих обидели. Орловы зазнались. Да болтать-то об этом всякий день с утра до ночи тоска возьмёт.

– А дойдёт – не похвалят тоже, задумчиво произнёс Шипов.

– Дойдёт? Ветром что ли перевеет как пыль. Из нас кто в доносчики что ль пойдёт! Ни ты, ни я, – не пойдём. Ну так и все...

– В доносчики я не пойду, братец. А коли потянут свидетельствовать, то лгать не стану – скажу всё, что знаю.

– Что тут сказывать? Свидетельствовать? Ведь одно галденье тут. Враньё одно! Переливанье из пустого в порожнее. Разве у них план какой?! – воскликнул Борщёв.

– Вестимо, враньё одно! Но за такое враньё знаешь что делывали прежде, тому всего будет лет с двадцать... Мне матушка частенько рассказывала об одном деле таком.

– А что? Небось ссылали...

– Да. Но наперёд плетьми драли и языки вырезывали чрез палача. Ты не слыхал, было дело Лопухиных...

– Нет.

– Ну, вот эдак же, сходилась компания, да тоже про "Иванушку" галдела да рядила. Их судили, да и казнили. И бабам досталось здорово тогда – отодрав плетьми – языки вырезали двум: Лопухиной да графине Бестужевой...

– Страсть какая! – воскликнул Борщёв. – Ну, да ведь это тогда было. Ныне не те времена.

– А какие же. Иностранные, привозные что ли времена? Те же... Да и законы те же...

– То был заговор, а это ведь...

– Ну?

– Ныне наоборот того.

– Да ведь как? От гвардии и до сената – всё подчиняется! Или я вру...

– Нет. Так. Верно. Но я только сказываю...

Борщёв замялся, не зная, как выразить свою мысль:

– Я сказываю, то была дочь царя Петра, Анна Леопольдовна. А долго ли та правила... Ну вот и теперь. Тоже будет...

– Что тоже? – нетерпеливо воскликнул Шипов.

– Не долго протянет! Поэтому я и говорю. Всё правильно, что они сказывают. И про обиды, и про обход наградами, и про самомненье Орлова. Но нечего тут шуметь! Трёх лет не пройдёт. Пойдут разные нелепицы. Войну какую затеет Орлов, чтобы в фельдмаршалы выйти. Или... Или... Да мало ли там что может быть...

– Ничего не будет. Екатерина Алексеевна мудрая, братец... Сама мудрость!

– Так!

– И она теперь мало, мало... лет десять, до самого совершеннолетия! – добродушно выговорил Шипов.

– А я говорю: не будет и двух лет! – горячо воскликнул Борщёв. И вскочив на ноги, он подошёл к Шипову и хотел что-то начать говорить... но вдруг остановился и плюнул злобно:

– Тьфу... И я тоже дурак! Оголтелый дурак!

Шипов вопросительно взглянул на сержанта.

– Экая ведь дура какая!

– А что?

– Ушёл оттуда сюда, от тех проклятых спорщиков... А сами то, что ж мы делаем?..

Шипов расхохотался и, поставив в угол вычищенное ружьё, вымолвил:

– Да. Это верно. Ты оттуда заразу перенёс...

– Это я от Семёна Гурьева заразился. Тот ведь первый горлан. Давай-ка спать лучше, хозяин. Да вот что ещё. Коли мне к тебе переходить на житьё, то мы штраф положим. Как кто помянет Григория Орлова, или Ивана Антоныча, или что-либо – так сейчас с того алтын, либо два – штрафу...

– Благое дело! – раздался из третьей комнаты густой бас. – Я вот сколько слушаю вас и заснуть не могу.

Это был голос капитана Гринёва.

Шипов добродушно рассмеялся. Сержант, напротив, сумрачно прибавил:

– А ведь мне завтра в пять часов вставать.

Чрез полчаса в квартире Шипова была полная тишина и слышался только здоровый храп толстяка-хозяина.

Большой дом на поляне, в которой Борис Борщёв не захотел войти, был занят на время коронации измайловцами, братьями Гурьевыми, по близости расположенья их полка по обывательским квартирам. Дом отыскал и нанял третий брат, Семён Гурьев, капитан ингерманландского полка, прибывший в Москву заранее. Вместе с ними поселился на квартире первый и давнишний их друг, Хрущёв, тоже измайловец. На пути в Москву они пригласили сержанта Борщёва, не знавшего, где ему остановиться.

В этот вечер, как и всегда, у Гурьевых было до пятнадцати человек офицеров разных полков. Кой-кто играл в карты на двух столах. Червонцы в кучках, новые колоды и мелки, перемешивались на столах. Пол же был буквально засорён ещё с утра мятыми и рваными картами.

На этот раз играющих было мало, так как главный запевало азартной игры – ингерманландец Гурьев был занят иным. Он беседовал с новыми гостями, любезно угощая их чаем, закуской, вином и какой-то едкой пастилой по имени "Турка", возбуждавшей жажду и которую уничтожали офицеры в огромном количестве, по неволе обильно запивая вином.

Беседа старшего хозяина часто переходила в спор, и Гурьев горячо доказывал своё мнение. Изредка присоединялся к нему Хрущёв, но тотчас же отходил, так как в сумерки явился к нему брат, узнав его адрес от Борщёва. Пётр Хрущёв, на минуту подходя к гостям, вставлял в беседу несколько крепких бранных слов или грубоватых шуток на счёт нового правительства в особенности на счёт Орловых. Затем он снова ворочался в другую горницу, где сидел "рябчик" – брат его Алексей.

Новых гостей, появившихся в доме Гурьевых, было всего двое: капитан московского драгунского полка Победзинский и молодой преображенец, сержант Лев Толстой. Оба они познакомились с Гурьевыми уже здесь, в Москве.

Победзинский сидел ещё с сумерек, всё собираясь уезжать и всё увлекаясь разговором.

Между этими двумя гостями не было ничего общего. Сержант Толстой, молодой и красивый малый, с умным лицом, был очевидно, даже внешним видом, фигурой и приёмами, юноша из хорошей дворянской семьи. Победзинский, с кривым носом, с большими беловатыми глазами и коричневым цветом лица, а в особенности пронзительно крикливым голосом – сильно смахивал на филина.

Первый, юноша, был бы довольно симпатичен на вид – если бы не его лукавый взгляд. Второй же, с его фигурой и сильным польским акцентом, который удивил даже унтера Конькова – был почему-то чрезвычайно антипатичен.

Это заметил тотчас самый младший из трёх братьев Гурьевых – Иван. После появления драгуна и первых же слов, произнесённых им, – проницательный и молчаливый Иван поморщился на Победзинского.

Только около полуночи в доме Гурьевых стало тихо. Гости уехали, товарищи разошлись по соседним домикам и в квартире остались одни хозяева, т. е. три брата и Пётр Хрущёв. Все собрались ложиться спать.

– А Борщёва нет? – спросил старший из братьев – Семён.

– Нету, не ворочался, – ответил кто-то.

– Никак, нет-с! – заявил денщик Хрущёва. – Они давно приехамши. Я видал, Коньков их лошадь водил по полянке.

– Где же он?

– Видно, опять к Шипову ночевать ушёл! – сказал Иван Гурьев.

– Не любятся сержанту наши беседы! – усмехнулся Хрущёв. – Молодость! Пустота! Ротозейство...

– Нет... Он умный. За что его корить! – сказал Александр Гурьев. А у него зазнобушка здесь в Москве. Приехал, виделся небось. Нацеловался. Может и поплакал.

– Поплакал? Отчего?

– Да ведь зазнобу-то его – за него не отдают, ждут, чтобы из сержантов офицером стал. А то может и вовсе не хотят – будь хоть генерал.

– Почём ты знаешь? Он тебе сказывал? – спросил. Хрущёв.

– Нет. Он ничего не сказывал. А я знаю потому что он всю зиму в Питере, нет, нет, да и вздохнёт. Говорят ли о ком, что жениться не может, либо отказали сватам, либо девица не любит – Борщёв глаза навострит. Заговорил я раз с ним об самокрутке, какая, с год тому, во Пскове была. Мне воевода рассказывал. Ну, меня Борщёв просто разиня рот слушал, будто удивительное что. А потом закричал: вот это любое дело. Молодца!.. Я и догадался, что у него такое на душе, лежит камнем.

– А какая самокрутка? – спросил с пренебрежением ингерманландец Семён Гурьев, которому все беседы казались тратой времени, когда не касались политики.

– Один драгун отмочил колено. Устроил угощение, опоил зельем дворню и мамушек, выкрал невесту, да в сани. Обвенчался с ней в соседнем селе, а поутру, часов в пять, явились оба, жених с невестой, да и бух в ноги её родителю. Простите.

– Простил? – воскликнул Хрущёв.

– Вестимо простил. Только обидно ему было, что дорого обошлась самокрутка дочкина. Да и суд мог вмешаться. А с приказными крючками, беда!

– А суду какое дело, коли родитель за самокрутку простил! – заметил молчаливый Иван Гурьев.

– Да из дворни-то трое заснули так, что их и не разбудили совсем. Померли...

– Ну вот? С чего же это?

– Верно. Ведь зелье было, а не вино простое. Тоже отрава!

– Вот бы нашему Сеньке дать, от его бессонницы! – воскликнул Хрущёв, хлопая ингерманландца Гурьева по плечу.

Офицеры рассмеялись.

– И я, ваше благородие, так-то... самокруткой венчан! – робко выговорил солдат-денщик, стоя у порога.

– Во как, Захар! Выкрал жену?

– Нету. Зачем. У нас эдак не полагается. И грех, и срамота. За эдакое, господа, либо свои, на миру, до смерти запорят. А меня, значит, силком венчали. За это и в солдаты я попал ноне. А то бы мне солдатом и у вас в денщиках не бывать николи!

– Расскажи.

– Спать пора. Ну его к чёрту! – сказал Семён Гурьев.

– Нет, постой. Как можно. Любопытно. Мужика силком повенчали и в солдаты сдали, заметил Хрущёв. рассказывай, да короче.

– Чего рассказывать. Барыня приказала повенчать на девке Афросинье... Ну а я не хотел... Она, стало быть, кривая и "лапоть" ей имя. Ну обидно. Я было хотел за себя другую... Марью, и уже засватал. Ну, вот меня силком и собрали... Я упираться да драться. Глуп был, да и Марью шибко любил... Меня скрутили да и поволокли.

– Ну и повенчали. А там сейчас в город! Забрили и в солдаты: за окаянство в храме. Вот я к вашим милостям и попал. А то бы и теперь на деревне был.

– Зачем же тебя барыня венчала, коли думала сдать в солдаты? – спросил Иван Гурьев.

– А кто ж её знает. Может думала – в церкви смирюсь. А как вышел грех – ну куда ж меня девать. Да самое-то её страх взял. Я всё обещал всех во двору топором порубить.

– Ишь ведь ты какой...

– Я смолоду страсть был! А теперь ничего. Уходился. Да и Марья-то померла уж.

– Ну, а жена жива ещё?..

– Что ей делается. Живёт, кривой чёрт, и теперь у барыни. Злится, сказывали мне наши, когда солдаткой её обзовут.

Офицеры долго смеялись рассказу денщика.

– Ловко! Только, братец, это не самокрутка! – решил Хрущёв. – Тебя тут самого скрутили. А при самокрутке сам жених либо невеста крутит на свой лад без благословенья родительского.

– Всё можно назвать самокруткой, – заметил Семён Гурьев. – Бывает, старики женятся силком на девицах. Вот теперь наши вельможи скороспелые – Орловы, тоже о самокрутке подумывают...

– Да и это тоже враньё одно!.. – рассмеялся Хрущёв. – Одно истинно: спать пора!

XV

Три брата Гурьевы, двое – гвардейские офицеры измайловского полка, а третий армейского, стоявшего около Москвы – были очень богатые дворяне, очень известные в обеих столицах; старший Гурьев за последнее время был прикомандирован к гвардии и жил тоже в Петербурге. В гвардии их любили за хлебосольство и весёлый нрав, но только подшучивали над ними, что они подражают во всём трём братьям Орловым, первым богатырям и молодцам Питера. Действительно, было что-то общее между тремя Орловыми и тремя Гурьевыми. Старший, Семён, был такой: же ловкий и красивый, как Григорий Орлов. Второй, Александр, был такой же молодец на вид, огромного роста, и такой же весельчак, как второй Орлов, Алексей. Кроткий и молчаливый Иван Гурьев почти тоже походил на третьего Орлова. Феодор был тихий, скромный, степенный и походил на братьев только тем, что был падок до прекрасного пола, но при этом его победы не происходили в обществе, а в среде более скромной. Иван Гурьев был ещё очень молод, и так же как Феодор Орлов – во всём старался подражать братьям, которых обожал, и считал себя счастливым исполнять все их приказания и прихоти.

Гурьевы жили в Петербурге; так же как и Орловы широко и размашисто; тратили много денег, устраивали всякие кутежи, играли сильно в карты, но не проигрывали, как Орловы, а при постоянном счастье, выигрывали крупные суммы, и только благодаря этому не разорились вполне за несколько лет службы.

Когда в апреле, после Святой недели, прошёл уже в Петербурге слух, что в гвардии затевается что-то и у братьев Орловых, как у главных коноводов, собирается кружок офицеров из всех полков, то и Гурьевы, представленные товарищем Ласунским, появились на вечеринках богатырей. Скоро братья Гурьевы были довольно близкие люди братьям Орловым. Сначала Гурьевы вместе с другими офицерами принимали живое участие во всём. Сорили деньгами среди солдат своего полка, сносились с княгиней Дашковой чрез своего товарища и её приятеля, Ласунского, бывали и на вечерах у Григория Орлова.

Наконец, также как и братья Орловы, в свой черёд и братья Гурьевы, – придирались к немцам, ссорились и дрались, где можно, с офицерами Голштинского войска и не упускали малейшего случая заявить себя "Елизаветинцами", т. е. приверженцами старого порядка, а не нового, врагами немецкой партии, имевшей теперь перевес.

Но в мае месяце произошёл разрыв между Орловыми и Гурьевыми.

Григорий и Алексей Орловы становились слишком самовластны. Они уже как бы чувствовали твёрдую почву под ногами, понимали и сознавали, что дело ими начатое, дело их рук, становится делом всей гвардии, потом всего Петербурга, стало быть, делом всей России. План их креп, а круг согласников разрастался с каждым днём. Уже сенаторы и генералы и разные сановники давали своё согласие на переворот, и иногда появлялись на Орловской квартире, на Морской, у Полицейского моста. Сношения старшего Орлова с императрицей, возможность видеть её ежедневно и принимать от неё тайные приказания для передачи главным деятелям – ставили его братьев в нравственное положение начальников. Вдобавок Орловы действовали смелее всех. Где нужно было дерзко выставить себя и рисковать – они были первые.

– Вы ставите на карту вотчины, – говорил Григорий офицерам, – а мы и головы.

И это было правда.

Это превосходство братьев Орловых над прочими офицерами гвардии, вытекавшее из их характера, из их положения людей близких к императрице, из всей их обстановки – стало не по сердцу честолюбивому, самовластному и энергичному Семёну Гурьеву. Он не мог нигде, ни в чём играть второй роли, а его положение капитана ингерманландского полка, т. е. армейца – ставило его ещё ниже.

Явившись впервые в квартиру Григорья Орлова, он уж решил наперёд, что возьмёт, так сказать, командование над всеми офицерами и над всем делом. Увидя энергичных и неподатливых соперников в лице Орловых во всяком вопросе, увидя, что они вершат всё, а им повинуются все остальные – Семён Гурьев пошёл, было на уступку. Его самолюбие удовлетворилось бы, если б он мог хотя бы только поделить власть и значение Григория Орлова.

Ингерманландец пожелал был представленным государыне. Повода для этого не было. Ему мягко отказали! Тот же Григорий Орлов добродушно объяснил армейцу, что его родной брат, семёновец Феодор, не имел чести быть лично известен царице. Этой обиды было достаточно. Семён Гурьев, а за ним и его два брата – стали понемногу удаляться от кружка Орловых.

Вскоре второй брат, Александр, уже явно и громко говорил в полку, что пора бы обратить внимание на сходбища в квартире цалмейстера на Морской.

Но все офицеры полка стали коситься на него, как на изменника. Поневоле, братья Гурьевы должны были замолчать и остаться верными всему тому, что уже знали; но удалившись, они уже не могли знать, насколько успешно идёт дело Орловых. Недовольный Семён Гурьев объяснял братьям, что толку не будет и окончится всё бедой.

– Обождём. Не ныне – завтра, всё откроется и их всех перехватают. И мы же пойдём глядеть, как Григорью с Алёхой достанется...

Пришло 28 июня. На заре майор Ласунский поднимал солдат... Что-то творилось в казармах. Чуялось что-то необычайное.

Умный Семён Гурьев приглядывался, но догадаться и понять не мог. Да и не он один в Петербурге, знавший давно о существовании заговора, – всё-таки был взят врасплох событием и глазам не верил, видя и слыша то, что вдруг случилось.

Рано утром весь измайловский полк был на ногах и братья Гурьевы тоже.

В восемь часов появилась государыня, сопровождаемая теми же ненавистными Гурьевым братьями Орловыми. Полк присягнул, целуя крест. Братья Гурьевы поневоле, в числе прочих...

И в три дня совершилось нечто похожее на волшебный сон. Без единой капли крови, на улицах города и в окрестностях – по единогласному признанию всех сословий, воцарилась императрица Екатерина II. Она стала самодержавным монархом.

Правда, не будь у неё сына, потомка Петра Великого – то, быть может, ничего бы и не удалось. Россия, в лице сената и синода, придворных и гвардии, взглянула на новую императрицу, как на правительницу до совершеннолетия цесаревича Павла. К тому же ежедневно ждали учреждения императорского совета, для управления государством в помощь новой государыне.

Но прошёл месяц, другой, а в третий – государыня поехала в Москву на коронацию. Об совете и помину не было, а энергия нового правительства, разумная и крепкая рука, чувствовалась во всех мерах и распоряжениях.

Братья Гурьевы слепо видели в новом порядке – только одно: ненавистных им ныне счастливцев, братьев Орловых. Всё им удалось! Не пришлось ингерманландцу видеть неудачи богатырей. Напротив, приходилось видеть их теперь осыпанных милостями новой императрицы.

– Маху дали! – наивно и добродушно сказал младший брат Иван.

И теперь он часто повторял это кротко и задумчиво, а Семён начал от этих слов раздражаться на брата.

– А коли маху дали, так надо справиться! – сказал наконец Семён Гурьев пред самым выступлением полка из Петербурга на коронацию. – У меня Гришка поперёк горла стал...

И ещё на пути, на стоянках, а затем по прибытии, в Москве, трое братьев стали незаметно центром нового кружка недовольных. Всё обойдённое наградами, забытое, или озлобленное и обиженное каким-либо пустяком – стало группироваться около братьев Гурьевых.

Понемногу в Маскве Гурьевы уже собрали человек до 70 офицеров, которые все ворчали на новое правительство. Главный враг их – были двое братьев Орловых.

Два месяца назад они были простые офицеры, их товарищи, с которыми все пили в трактирах, играли на биллиарде, катали в тройках за город, пели, шумели и кричали как друзья-приятели. Теперь оба брата – вельможи и сановники, помещающиеся под одной кровлей с государыней. Григорий не цалмейстер – а генеральс-адъютант, один такого звания на всю Россию. Алексей не сержант, а секунд-майор... Феодор не прапорщик, а капитан своего полка... Этого мало... на днях, в день коронации, все будут графами Российской Империи. Не только офицеры, а знатные вельможи ищут дружбы и благоволения этих Орловых. На приёме у того и у другого – горницы полны генералов и сановников.

"Не глупее я их! Не хуже и родом! – думал Семён Гурьев про себя и день и ночь. – А хитрости, да осторожности, да уменья – у меня будет поболе, чем у Григория".

И теперь, в сентябре месяце, в квартире братьев Гурьевых повторялось буквально то же самое, что было когда-то, в марте, в квартире братьев Орловых в Петербурге.

Те же вечеринки и сходки под предлогом карт. Та, же вольная беседа о делах "правления государственного". Там повторялось имя Екатерины Алексеевны; здесь повторялось имя Ивана Антоновича. Там повторялись имена: Панина, Разумовских, Трубецкого, Дашковой. Здесь тоже повторялись имена тех же: Панина, обманутого обещанным, регентством, Трубецкого, Ивана Шувалова, бывшего полицеймейстера Корфа и других.

Всё было то же... да не то!..

У братьев Орловых была твёрдая почва под ногами, общая любовь к опальной государыне и ненависть к немцам, общее молчаливое согласие всех сословий на перемену.

У братьев Гурьевых было честолюбивое мечтанье о себе... и "одно враньё", по выражению Борщёва.