Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

XXI

Мать сержанта не знала, конечно, того, что знала вся Москва, т.е. о случившемся в доме князя, с год назад, в начале прошлой зимы. Настасья Григорьевна ежедневно ждала тогда сына к себе, ещё в начале осени, на побывку, и не дождалась. Она чуть не заболела вдруг, узнав, что сын, прогостив у дяди своего, пропустил весь отпуск и должен был вернуться в полк, не повидав матери и сестры и не побывав на могиле отца. Но как и почему всё это произошло, Настасья Григорьевна не знала. Были тёмные слухи, через одного дворового человека князя, которого видел в Туле староста Борщевский; но рассказ и догадки не имели смысла. Или дворовый болтал сдуру, да со зла, или староста переврал слышанное. Выходило даже так, что князь чуть не прогнал из дому внука за какую-то обиду и в синод на него жаловался самому митрополиту.

– Всё то враки. Была бы этакая беда – дядя Артамон Алексеич отписал бы, решила тогда Борщёва. Да и Борис мой не из этаких оглашённых. Он – дворянин, да умница.

Князь, ожидавший племянницу, ничего не сказал дочери об её приезде, но однако в доме было всё готово к приёму гостей.

Настасью Григорьевну поместили в одной половине с князем, в комнатах покойной княгини, что случилось в первый раз и было знаком особого почёта и радушия со стороны дяди. Эти горницы никогда никто не занимал с самой кончины княгини. Впрочем и некому было их дать. Агашу княжна сама устроила в своей половине. Утром княжна увидела девушку, приходившуюся ей племянницей, почти в первый раз в жизни – а вечером она уже любила эту Агашу как родную сестру.

Красивая Агаша оказалась лицом, глазами, улыбкой и даже звуком голоса и в особенности смехом – портрет своего брата. Совсем Борис в юбке, только маленький, толстенький и свеженький, как восковой херувим, что продают под Вербное Воскресенье по всей Москве.

Этого сходства было достаточно, конечно, чтобы княжна стала сразу обожать Агашу.

Между ними было менее трёх лет разницы в годах, но в действительности между княжной, не выезжавшей из Москвы в деревню, и Агашей, никогда не выезжавшей из деревни даже в Каширу – была громадная разница.

Княжна испытала уже целую нравственную бурю и ей казалось, что у неё сердце как-то надорвано, как-то постарушечьи бесстрастно стало ко всему на свете. Ни горя, ни радостей нет во всём, что не он и что не любовь её!

Агаша ещё дорогой в Москву горько плакала, что горничная Матрёшка, разиня и медведь, разбила целую большую банку варенья из китайских яблочков, которые Агаша, как редкость, везла своей тётушке-княжне. Княжна встречала друга – сестру любимого человека, и нашла в ней ребёнка.

Агаша всю дорогу расспрашивала мать про тётушку: сердитая ли она и ворчунья, и никак не могла "мыслями распутаться" в том обстоятельстве, что тётушка её – сама молоденькая девушка-невеста и только малость старше её. Всё-таки тётушка, – стало быть, сердитая!

Княжна была умственно и душевно – старше даже её матери, самой Настасьи Григорьевны, проведшей жизнь в будничной, мирной обстановке деревни и испытавшей только одно горе – утрату мужа. Однако она почувствовала и пережила это горе как-то странно... тоже буднично.

Разумеется, беседы княжны Анюты с Агашей все, с первой минуты встречи, стали сводиться к одному предмету – к сержанту. Но Агаша только слушала, а сказать ничего не могла, потому что ничего не знала. Она конечно, помнит брата, но несколько смутно, она представляла его себе теперь с саблей и с ружьём – и смущалась. К нему у неё было такое же странное чувство, как к тем солдатам, которых она по дороге видела у застав городов, что проехала по пути в Москву.

– Ведь братец – солдат? вопросительно восклицала Агаша, думая о Борисе. Ей, действительно, этот брат становился несколько страшен, и она его боялась.

Княжна сразу увидела и поняла, с кем имеет дело в лице Агаши. И эта девушка, почти однолеток с ней, по разуму действительно годилась ей в племянницы, пожалуй даже в дочери.

Тем не менее Агаша звала тётушку просто Анютой. В тот же вечер, когда княжна завела речь с Агашей об её брате, она много смеялась.

– Послали к Борису, – сказала княжна, – дать знать ему о вашем приезде? Вот рад-то будет он вам! Сколько ведь лет не видались вы.

– Да, много лет... И я его боюсь... – отозвалась Агаша. – Так боюсь, что как скажут, что он приехал, я сюда убегу. Ты меня с ним, сестрица, хоть на первых-то порах не оставляй одну... Ради Господа не оставляй!

И даже до слёз, искренно смеялась княжна.

Однако вечером посланный от князя к Борщёву вернулся с ответом, что сержанта не видал, так как он, по словам офицеров, уехал с утра в село Петровское, где стоит царица, и до вечера ещё не возвращался.

– К царице! – ахнула и задохнулась мать.

У Агаши даже ноги подкосились. Так и представилось ей, как в одной сказке, что сидит царица на зелёном острову, на яхонтовом троне, а кругом около неё стражи, в ногах змей-дракон лежит о шести головах, а перед ней стоит брат Борис с ружьём и молит: не губить, а миловать.

– К царице не к царице, а в село, где она остановилась! – успокоил князь племянницу и внучку. – У царицы он быть не может. Ещё не дослужился до этого. А поехал, видно, по делам службы, к кому-либо из придворных чинов. Ну, завтра свидитесь. Чуть свет, небось, приедет. Всякий день будете видать. И князь хотел прибавить: "переехать бы ему тоже к нам в дом!" но запнулся и ничего не сказал. После происшедшего за год, пред тем, это было и зазорно для знакомых, и пожалуй даже опасно.

"Обойдётся и так!" – подумал князь и добродушно-хитрая улыбка скользнула по его лицу. Княжна, будто угадавшая тайную мысль отца, заметившая его улыбку, насупилась и, тоскливо опустив голову, долго молчала, перебирая невесёлые мысли.

Княжне многое казалось теперь загадочным и странным, даже вполне необъяснимым в поведении отца, которого каждую мысль привыкла она узнавать и угадывать. И почему-то Анюте становилось подчас страшно.

Князь ни слова не сказал дочери о приезде Борщёвых, а сам ждал гостей в доме, и Анюта догадалась. Сохранить тайну о письме своём к племяннице князю не удалось. Агаша тотчас по приезде сказала, что если бы не посланец дедушки, то мать никогда бы не выехала.

"Зачем этот вызов? – думала княжна теперь. – К худу или к добру? Конечно, к добру. Но зачем тайна?" и вдруг в этот же вечер, когда усталые с дороги гости пошли спать, князь остановил дочь у себя в кабинете… – Ты не дивися, дочушка, что я писал Настасье приехать и ждал её, а тебе не сказал. Я думал, она не соберётся, так что же попусту тебя смущать. А мне до неё дело есть. Мы с достатком, а Борщёвы, почитай, захудалые дворяне... Бориса произведут в офицеры – ему стыдно будет в Питере хуже других быть. Я хочу ему с матерью Воронежскую пустошь нашу передать в здешнем верхнем суде. Она доходная...

И князь прибавил решительно и глухо:

– Захочет в Питере жениться... тогда за него всякая пойдёт.

И сердце замерло в Анюте...

– Надо скорее его женить! Чтобы покончить всё! Поэтому, надо скорее сделать его богатым!.. А то трудно в Питере жениться, будучи бедным.

Княжна изменилась в лице, но отец сделал вид, что ничего не замечает и, поцеловав её, пошёл спать.

"Пускай! – подумала Анюта. – Он всё-таки не женится ни на ком, будем ждать и ждать! Чего? Смерти отца!"

И эта мысль, что только смерть отца сделает её счастье возможным – была полна горечи и скорби. Но что же делать? Другого исхода – нет!

XXII

Наутро явился сержант, поражённый известием о приезде матери и смущённый так же, как и Анюта. Это загадка! И не к добру!

Борис с странным чувством радости и любопытства, смешанными вместе, встретился с матерью и с сестрой. Служба в Петербурге принесла отчуждение от близких родных. Сержанту было неловко, совестно; а чего? – он сам не знал.

Вдоволь нацеловавшись, наплакавшись от радости и раз десять перекрестив сына, Настасья Григорьевна посадила его пред собой, а дочь около себя.

– Сиди, Борюшка. Дай мне всего тебя разглядеть. Ты тоже гляди, Агаша, – приказала она.

Агаша обрадовалась, что "братец-солдат» совсем не страшный, да на неё самое похож удивительно.

– Господи! Кабы был жив родитель твой! – снова заплакала Борщёва. – Кабы он видел, какого я ему молодца родила. А то всё бывало хаял тебя... Зайдёт об тебе речь, бывало, вечером, особливо зимой, – и начнёт перебирать. И ростом-то ты будешь мал, и с виду худопарый, и ноги-то журавлиные у тебя, и голос-то фистула... И разумом не скоробогатый!

Борис начал наконец смеяться добродушно, но на душе было как-то грустно. Он, встретив мать и сестру, будто потерял ту мать и ту сестру, о которых часто думал в Петербурге. Это были не те, а другие! И тех он будто любил больше.

– Да, Борюшка, много я, бывало, злюся на покойника. И зачнём мы из-за тебя браниться промеж себя, – говорила Борщёва.

– Да, ведь, это родитель верно в шутку так сказывал! – заметил Борис.

– Вестимо. Да я-то всё-таки злюся так, что нутро пухнет.

И пока Настасья Григовьевна подробно передавала сыну свои беседы и ссоры с покойным отцом – Борис всё глядел на мать и ему становилось всё грустнее. Это неожиданное и отчасти непонятное чувство, коснувшееся вдруг его доброго, прямого и честного сердца, тяготило его. Он чувствовал себя без вины виноватым, он поневоле судил и осуждал родную мать. Ему ясно было, что пред ним сидит деревенская барыня-помещица, глуповатая, по виду из мелких дворянок, к тому же словоохотливая, попросту "болтушка", а в её речи все такие слова попадаются, каких барыни в Петербурге не говорят, – разве от прислуги услышишь. От Анюты таких слов тоже не услышишь. А ведь эта женщина – самое близкое для него существо.

И Борису стало досадно на самого себя.

"Или я в Питере, да в гвардии, приобык к другому обхожденью, или матушка уж очень зажилась в деревне. И я же виноват, что не побывал ни разу и не вывез её хоть в Москву."

Но от этого объяснения было не легче. Приходилось сознаться, что он, хотя всегда нетерпеливо ждал дня, когда увидится с матерью, а всё-таки теперь ему радости мало. И теперь ясно, что у него одно дорогое существо на свете было и осталось. Не будь её, Анюты, то он совсем бы сиротой был.

И в сотый раз оглядев мать, Борис обращал взгляд на сестру. Сходство между ними и он заметил сразу.

Сестра, красивая, с свеженьким личиком и весёлыми глазами – произвела на него хорошее впечатленье. Но он спрашивал себя: может ли он крепко полюбить эту сестру? И скоро ли он её так полюбит?

И ответа себе Борис, пока, дать ещё не мог!

– Ну, говори, говори... Щенок! – ласково начала Настасья Григорьевна. – Сказывай мне, когда ваши енералы тебя офицером нарядят.

– Обещают, матушка. Может скоро...

– Теперь, при этой карнавации?..

– Коронации... Да! – поправил Борис мать уже в третий раз после встречи.

– А теперь что ты будешь? Ведь не солдат, не рядовой?

– Теперь сержант. Давно уж из капралов вышел.

– Мудрёные всё слова. А от кого зависит? От новой царицы зависит, чтобы повысили?

– Больше зависит от Григорья Орлова. Мне ведь не в очередь, а в виде награды надо просить.

– Ты бы ему калым дал.

– Что?

– Калым бы ему дал... Ну супрею что ли, объяснила Борщёва.

– Что такое, матушка. Я ни того, ни другого не пойму.

– Ну, поднёс бы ему. Я денег с собой пять тысяч захватила. Я тебе уделю из них две, либо три тысячи карбованцев. Ты с ними ему и поклонись. Дело-то и выгорит.

Борис так искренно и громко рассмеялся, что и на Агашу поневоле заразительно подействовал смех брата. Она начала тоже весело смеяться, не зная чему.

– Чего вы это горло-то дерёте! – удивилась и отчасти обиделась Настасья Григорьевна. – Яйца курицу не учат!

– Да как же, матушка. Смешно! Да у Орлова теперь при каждом выезде со двора в карету кладут, поди, до тысячи рублей про всякий случай. Польстится он на наши три тысячи!!

– А боле того, скажи, не можешь. По одёжке, голубчик, скажи, даю. Чем богат, тем и рад.

– Он меня и турнёт. Велит под арест посадить.

– Куда?

– Под арест отправить за дерзость!

– Подарешь? Какой подарешь? Не пойму я тебя. Совсем ты русскую речь позабыл, вздохнула мать. Всё ты такие слова говоришь, каких ни от кого не услышишь. Не то диво, не то срам. Якобы ты не наш православный, а нехристь какой.

А Борис подумал то же самое об матери.

Он объяснился и прибавил, что платить за чин некому, надо просить, да и деда тоже попросить похлопотать.

– А как ты в ахфицеры вырядишься, Борька, – сейчас я тебя женю. Здесь у нас есть одна вдова, родня твоего родителя, – бригадирша, а не так прощалыга какая!.. У её мужа был, помнится мне, крест на ленте. Я к ней вот соберусь и попрошу её за тебя свахой потолкаться по Москве. Может быть мы в тот же час найдём какую подходящую невесту. Здесь, в Москве, на вас, гвардейцев, охотницу скорее найдёшь, чем на недоросля какого.

– Нет уж, матушка, от этого увольте. Какой я жених? – грустно вымолвил Борис.

– А что? Или ты... Ох, тьфу. Прости, Господи! Что мне на ум взбрендило! – ахнула и отплюнулась Настасья Григорьевна.

И мать устремила упорный и испуганный взгляд в лицо сына.

– Что вы, матушка? – нехотя спросил Борис.

– Да ты того... Уж нет ли у тебя хвоста какого?

– Какого хвоста?

– В Питере...

– Я не чёрт, матушка!

– Тьфу! Как можно этак сказывать. Девица-сестра! тут – а то бы я спросила. Аль не понимаешь? Хвоста нет ли у тебя в Питере?

– И не уразумею, что за хвост.

– Один ты в Питере. Или у тебя уж может – есть целая орава, прижитая с боку...

– Ох, Господи! понял Борис и рассмеялся. Нет. Будьте спокойны. Один как перст. Даже хуже того.

– Как хуже? Что ж хуже-то?..

– А то, что я жениться не могу именно потому, что не способен и охоты во мне нет на какую ни на есть девицу даже одним глазом глянуть, не только что обвенчаться.

– Что так?

– Противны они мне все, пуще горькой редьки.

– Так ведь то питерские ... Оне, может, худорожи.

– И московские ... всё одно.

– Да ведь ты московских ещё не видал? Увидишь – иная какая и полюбится.

– Нет! Нет! Это уж вы бросьте, матушка. Или знаете что?.. – вдруг прибавил Борис с полувесёлым полу желчным оттенком в голосе. – Потолкуйте вы с Анютой. Попросите её мне найти невесту. Пускай она, из своих здешних приятельниц, какую выберет.

– Что ж, пожалуй. Хоть это и не девичье дело. Но она такая разумная, что её попросить можно. Худого не посоветует?

– Ну, вот вы её и попросите! – резко выговорил Борис и, встав, прибавил будто с угрозой: кого она выберет мне, я тотчас женюсь, – слова не скажу!

Весь первый день встречи, после семилетней разлуки, прошёл как-то неловко. Борис был грустен, недомолвок, недоразумений было много. И особенно чужда была сержанту гвардии каширская помещица потому, что не подозревала даже того, что было для её сына вопросом жизни.

Но не долго, несколько часов только, длились эти тяжёлые отношения. Вечером глуповатая барыня из деревни стала сразу для измайловского сержанта родной-матерью. Он сразу забыл про её деревенские привычки, сужденья, слова, когда в ответ на свою невольную, будто вырвавшуюся и горячую исповедь – увидал искренние слёзы, тёплые поцелуи и готовность на всё, ради его счастья. Родная мать посудила дело не так, как чужие.

Оставшись вечером наедине с сыном, Борщёва вспомнила о пребывании сына в Москве за прошлый год и просила разъяснить слухи о гневе на него деда-князя.

Борис хотел всё скрыть от матери... и всё рассказал. Сначала Настасья Григорьевна испугалась...

Но сын стал говорить, объяснять. И по его словам всё выходило так просто, законно, естественно! А вед слушала его речи и чуяла глубокое горе в сыне родная мать. Судило всё материнское сердце!

– На вас моя надежда будет, матушка! – воскликнул Борис, всё подробно рассказав и объяснив матери.

– Что ж я?.. Я, Борюшка, за тебя в огонь и в воду готова! Ты надумай, что делать, да скажи.

– Теперь не знаю. Увидим. Зачем дедушка вас выписал? Мудрено всё это. Увидим.

И поздно съехав со двора князя Лубянского, сержант весело и бойко поскакал домой по сонным и пустым улицам. Теперь мать его мечтаний и грёз в Питере и мать, приехавшая из Каширы, слились в одну женщину, дорогую и близкую.

XXIII

Чрез два дня, в десять часов утра, сержант Борщёв снова подъехал верхом к селу Петровскому и, глянув на двор палат, увидел массу экипажей всякого рода.

"Вот съезд! Больше чем бывало у государя Петра Феодоровича в Зимнем дворце!" подумал он.

Пробравшись к тому же маленькому подъезду генеральс-адъютанта, где он уже был однажды, сержант, не зная кому отдать лошадь, привязал её к решётке нижнего окна, а сам вошёл в прихожую. В ней нашёл он несколько капралов и сержантов разных гвардейских полков, несколько "рябчиков», т. е. штатских, и двух духовных лиц, не то священников, не то дьяконов.

Места для него, чтобы присесть, не было. Сержант стал у дверей и решил дожидаться, не пройдёт ли кто из лиц, находившихся у Григория Орлова в качестве адъютантов для разбора всяких разнохарактерных дел и просьб, которыми просители завалили нового фаворита и нарождающегося временщика.

Сержант прислушался к двум тихим разговорам. Оказалось, что один священник явился из Серпухова с жалобой на воеводу, на притесненье и обиды. У него корову с телком отняли, и он, побывав у преосвященного, получил вместо суда и расправы ответ:

– Я ничего не могу. Меня самого ограбила команда из военной коллегии. Ступай домой и жди Страшного Суда. По всему, приходят последние дни!..

Священника научили ехать в Москву, к приезду царицы, и подать ей самой просьбу, через её генеральс-адъютанта.

В другом углу пожилой человек, с виду помещик, жаловался, что неведомый ему генерал приехал в уезд, срубил у него лес и, продав купцу, уехал.

– Как? – воскликнул сидевший около него семёновский рядовой, очевидно из дворян.

– Да так!

– А вы что ж допустили?

– Я не позволял, противился...

– Ну?

– Ну, меня связали с женой, заперли в овин, приставили караул из двух солдат, а пока три десятины строевого леса срубили, сложили и увезли на подводах. Спасибо ещё – не дали нам с голоду помереть, кормили аккуратно.

– А кто же этот генерал?

– Закряцкий. Его все знают... Разбойничает на всю нашу округу. С солдатами ездит, воюет и в полон берёт.

В это время в горнице появился офицер Преображенского полка Баскаков, хорошо известный по его деятельной роли во время переворота. Внешность его была крайне не симпатична. Борщёв знал его в Петербурге, был ему лично известен и поэтому решился к нему обратиться:

– Извините. Могу ли я видеть и переговорить по делу очень важному с Григорьем Григорьевичем?

Баскаков прищурил свои злые глаза и процедил, глядя на сержанта чрез плечо:

– С генеральс-адъютантом её Величества, надо сказывать, государь мой. Фельдмаршалом будет Орлов и все в гвардии будут его Гришуткой звать. Воистину остолопы!..

Борщёв вспыхнул, побагровел в лице и выговорил:

– В названии по имени и отчеству лица, которое давно знаешь, нет ничего обидного ему! Да и велика привычка, правда, так называть... После вашего совета, я теперь буду, конечно, помнить и называть генеральс-адъютантом – до следующей недели и до следующей перемены.

Баскаков вытаращил глаза и не двигался, очевидно ожидая объяснения загадки. Сержант усмехнулся, высказываясь:

– Ведь на коронации он сиятельным будет...

– Да. По всему вероятию.

– А там сейчас чрез месяц – и фельдмаршалом или генералиссимусом...

Голос сержанта говорил больше чем слова.

– Вы Бартенев? – странно вглядываясь, сказал офицер и как бы припоминая.

– Нет-с! Борщёв. Сержант. В первом ряду роты стоял, когда крест целовали мы, присягая царице, прибывшей из Петергофа.

– А!? Из недовольствующих?! Обошли наградой, – усмехнулся дерзко Баскаков. – Вас ведь легион! Кабы вас, на писанию, в свиней бы обратить, да ввергнуть в море! То-то бы хорошо!..

– По указу или по высшей воле – всё сделаешь... – желчно отозвался Борщёв. – Плохо, когда люди сами в свиней обращаются по самомнению. Да времена такие, что не ведомо ещё...

– Какие времена? Хотите, я вас прикажу арестовать сейчас?

– За что же?..

– За... за дерзкие, пасквильные речи, государь мой, вспыхнул наконец и Баскаков. Знаете ли вы, что такие беседы, какая у нас с вами теперь – только и возможны в "такие времена", как вы сказываете. Но будьте уверены, что этим временам скоро конец придёт... Верченые язычки скоро поприщемят... Так вы Борщёв! До свидания. Буду помнить для послуги при случае.

И Баскаков, отвернувшись, двинулся и вышел на улицу. Через минуту его карета четверней выехала со двора.

– Тоже вельможа! А что сделал? Каин! За что в силе и дружбе с господами Орловыми? – пробормотал Борщёв и прибавил с горькой усмешкой:

– Каин!

Подумав минуту, сержант вздохнул.

– Зачем я пришёл? Чтобы ругаться, или чтобы просить?.. Всё это они слышат от всех, всякий день, а я своё дело порчу.

В эту минуту, мимо Борщёва, также со двора, вошёл тот же офицер с рыжеватыми бровями, крючконосый и белоглазый, которого он уже видел в первый свой приезд на дворе палат. Это был Победзинский. Сержант обратился к нему с той же просьбой, но уже попросил совета как поступить...

– Ого! господин сержанту. Малого захотели? – И драгун с польским акцентом весело засмеялся. Насколько Баскаков был не в духе, настолько Победзинский был весел.

"Должно пообедал уже и выпил!" – подумал Борщёв, чувствуя, что от драгунского капитана пахнет вином.

– Ну, я вам помогу. Вы измайловец? Пойдёмте... Только всех чувств не потеряйте. Я вам помогу. Я люблю измайловцев!

Капитан взял Борщёва под руку и, шагнув к дверям, отворил их несколько фамильярным жестом, т.е. щёлкнув и загремев ручкой двери. Они вошли в просторную горницу, где вдоль стен на стульях сидело человек тридцать офицеров и статских. Борщёв несколько спешил.

– Идите! Не бойтесь! Я с вами... А я здесь свой! – шепнул драгун посмеиваясь...

Они двинулись чрез всю горницу и, когда офицер отворял следующую дверь, то Борщёв наивно ожидал уже увидеть самого Орлова. Дверь раскрылась... Капитан протащил чрез порог сержанта уже силой, так как Борщёв, вдруг смутившись, невольно сделал всем туловищем движенье назад. В горнице, очевидно гостиной, увешанной картинами и богато убранной, с пунцовой обивкой на золочёной мебели и с бронзой на столах, было человек десять генералов и сановников в лентах, и прежде всех бросилась в глаза Борщёва фигура генерала, которого он знал.

– Что? Добже пан? Хорошо? – шептал драгун.

Присутствующие, занятые беседой, не обратили внимания на пришедших, да кроме того капитан провёл Борщёва так быстро мимо всех сановников, как если бы вёл по спешному делу. Прежде чем сержант успел прийти в себя, капитан ввёл его в третью комнату и он увидел высокого и красивого генерала в оригинальном, нерусском мундире.

– Прусский посол? – шепнул невольно Борщёв, не раз видевший посланника в Петербурге.

– Да-с, барон Гольц! и тоже ждёт, поди, уже час.

И увлекаемый шутником-драгуном, Борщёв попал в четвёртую, тоже красиво убранную горницу, но на этот раз пустую.

– Ну, присядьте, пане сержанту! – сказал капитан, весело смеясь.

Борщёву показалось, что драгун положительно немного не трезв. Он не решился исполнить приглашенье.

– Садитесь. Сюда никто не войдёт! Ну, что? Скоро до вас черёд дойдёт. А?

– Да. Признаюсь... – пробурчал Борщёв, у которого ещё всё будто рябило в глазах и прыгали и офицеры, и сановники, и даже несколько баронов Гольцев, вместо одного виденного.

– Ну-с! Какое у вас дело до Орлова? Важное?

– Да. Конечно. Очень важное.

– А что? Можно узнать? Ради помощи вам спрашиваю, а не ради любопытства.

– Я хочу просить о производстве в офицеры.

– Ха, ха, ха, ха... – громко, сразу, раскатисто оглашая всю комнату и пожалуй даже соседние с ней – расхохотался капитан.

Борщёв даже не обиделся, настолько добродушен и искренен был хохот драгунского капитана.

– Кому что! Для меня важно. Своя рубашка к телу ближе! – объяснил Борщёв, когда чрез минуту капитан перестал смеяться.

– Это невозможно, пане-сержанту. Нельзя. Если даже Орлов и примет вас, если даже и обещает, то этого не будет никогда.

– Отчего? – встрепенулся Борщёв.

– Забудет. Больше ни отчего...

– Я опять напомню...

– Он опять забудет...

– А я опять... – воскликнул Борщёв.

– А он опять! – снова рассмеялся капитан.

После мгновенного молчанья, он заговорил:

– Садитесь ближе и слушайте меня обоими ушами, пане-сержанту. Хотите, вы будете офицером на коронацию?

– Хочу. В этом всё и дело.

– Вы, как измайловец, знаете офицеров Гурьевых? – странно спросил капитан, впиваясь в сержанта своими беловатыми глазами.

– Гурьевы товарищи мне и приятели. Я с ними в одном доме здесь в Москве остановился.

Капитан вдруг стал серьёзен, перестал улыбаться и ещё более пытливо впился глазами в лицо собеседника.

– Ваша фамилия как?

– Борщёв.

– А?.. Борщёв! Знаю... Слышал! Так!.. Сама фортуна мне вас подсунула. Брависсимо, пане-сержанту... Ведь это брависсимо? – вопросительно выговорил драгун.

– Что такое – брависсимо? Я, виноват, этого слова не знаю.

– Это значит... Это значит, что мы с вами сойдёмся. Хотите быть другом мне, сержанту-коханку?

И он протянул руку Борщёву.

Борщёв подал руку, но ничего не ответил. Бессознательное отвращенье к некрасивому офицеру с чужестранным акцентом сказывалось в нём всё сильнее.

– Ну, сержанту-коханку! Я, капитан Победзинский, вам услужу, а вы мне... Я буду даже добрее и доверчивее... Я начну первый. Сейчас же! А с вас услугу я попрошу после. Если императрица останется в Москве надолго, то вы мне здесь отплатите. Если уедем все в Петербург, вы там мне отплатите.

– Чем?

– А это тайна моя, сержанту-коханку. Не деньгами.

И подумав мгновенье, Победзинский прибавил:

– Вы коротко знаете офицеров Гурьевых? Вы их друг? Приятель? Вы их любите?

– Друг не друг, а так, товарищ...

– Только? Прекрасно. Добже! Добже! Ну, теперь о другом. Теперь о вашем деле. Я вас поставлю тотчас, как ставят охотника на лисицу или на волка, на такое место, где пройдёт Орлов, и вы скажете ему о своём деле. Добже?

– Спасибо вам. Но ведь он забудет.

– А я напомню...

– А он опять... – пошутил Борщёв, развеселившись и шутя подражая капитану.

– А я опять напомню!..

– А конец-то будет, вы думаете?

– Какой конец?

– Будет толк из напоминаний?

– Будет. Я письмо велю приготовить от его имени к вашему командиру. Мало того, перо очиню, в чернила обмокну и в руку суну, чтобы подписал. А ваш командир – Чертков кажется, подпрыгнет от этого письма Орлова и сейчас же вас представит к производству.

– Благодарю вас. Не знаю, как мне вам и отплатить, – воскликнул Борщёв.

– А вот после сочтёмся. Не надуйте, как буду просить отплаты, пане-сержанту.

– Никогда. Всё, что хотите, сделаю. Пешком в Киев пойду.

Победзинский поглядел на часы.

– Ого! Пора... Пора... Погодите здесь. Я осмотрю местность, где вас поставить на зверя, а вы оружие приготовьте и осмотрите. Поняли, пане-коханку?

– Нет. Что приготовить? – наивно спросил Борщёв.

– Приготовьтесь что и как говорить. Он ведь с вами долго не остановится. Только пройдёт мимо. Я вас поставлю на дороге из его кабинета к государыне наверх. Он пойдёт сейчас кофе кушать к ней. Ну, пора, пора...

И капитан Победзинский быстро вышел из комнаты, оставив сержанта одного.

"Вот неожиданно!.. думал Борщёв. Как с неба свалился этот драгун. А ведь он был выпивши немного... Только теперь прошло. И что он такое? Адъютант что ли? Там в горницах были адъютанты и он с ними, помнится, кланялся, когда мы проходили".