Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

XXVII

Борщёв вернулся домой озабоченный. За два дня перед тем, он перебрался на житьё в квартиру Шипова, от шуму и вечных сборищ в домике братьев Гурьевых,и теперь ему было удобнее. Он заметил, что товарищи немного обиделись на него за этот поступок и он раза, два заходил к ним, умышленно выбирая утренние часы, когда у Гурьевых никого не бывало.

Всю ночь Борису не спалось и рано утром он поднялся, нетерпеливо поглядывая на солнце, чтобы приблизительно знать, скоро ли придёт Ахметка.

Татарин сильно запоздал на этот раз, но зато явился весёлый и довольный. Один вид его оживил Борщёва.

– Простите, Борис Ильич. Княжна задержала. Все мы с ней чрез Прасковью переговаривались. Насилу мы её с мамкой уговорили. Но зато хорошия вести вам принёс.

– Какия же, Ахмет?

– Первое дело улажено! А уж бились мы, чтобы княжна согласье дала.

– Видеться со мной?

– Да-с. Не хотела.

– Что ты врёшь, разбойник! – воскликнул Борщёв.

– Ей Богу, не хотела. Ради обмана. Ведь обман нужен. Княжна всё хотела, чтобы вам видеться где в городе, либо у знакомых, либо на гуляньи. А нешто можна этак дело всякое рассудить. Нужен спокой.

– Ну, что же? Как же...

– А вот, изволите видеть... Будьте вы ныне в ночь около так полуночи, у нас.

– В полночь?

– Да-с. В самую темь. Да извольте свой мундир снять, а одеться по простому, в рубаху и кафтан.

– С ума ты сошёл, Ахмет!

– Так княжна приказала. Ваше дело ослушаться, коли не любо. Вот в простом платье в самую темь пожалуйте ко мне, прямо в каретный сарай, а там видно будет.

– Что?

– Видно будет, как вам пройти к княжне. Когда все улягутся – мы с вами проберёмся в дом и вы до утра всё рассудить и успеете – что делать.

– И это княжна... Она дала согласье на это, чтобы я ночью пробрался к ней?

– Вестимо. Не хотела сначала, да Прасковья её усовестила. Ведь вы не чужой человек. Не только бывали, а и живали у нас в доме, как свой барин.

Борщёв задумался... Сколько раз бывал он когда-то у Анюты на половине и засиживался поздно. И вдруг теперь приходилось пробираться к ней тайком, как чужому, среди ночи... Ему это было неприятно.

– А если меня кто увидит? – вымолвил он наконец.

– Коли кто из сенных девушек – прикажем молчать. Авось неделю язык за зубами подержат. Только вот что, Борис Ильич. Я в толк не возьму... Вы порешили совсем не уступать княжны энтому генералу? Или вас ещё думы разные одолевают?

– Конечно, не уступлю.

– Так чего же вы спрашиваете... Коли увидят, да узнают... Семь бед, один ответ. Дело это надо делать шибко.

– Да что делать-то, Ахмет? Как быть?

– А вот для того и надо вам с княжной повидаться, и всё это меж собой порешить. А мы ваши слуги. И я, и мамушка. За вас хоть головы положим.

Ахмет ушёл от Борщёва с ответом княжне, что в полночь, он, ряженый, будет у неё.

Борщёв тотчас же решил отправляться и доставать себе платье. Первый пришёл ему на ум Алексей Хрущёв, у которого, как деревенского жителя, должно было иметься простое русское платье. Кроме того, Хрущёв был единственный человек, которому Борщёв не боялся довериться.

"Офицеры же все зубоскалы, подумал он. Вообразят ни весть какую глупость и разболтают».

Борщёв собрался узнать у Петра Хрущёва об квартире его брата "рябчика", но на удачу нашёл его самого у Гурьевых. Он застал офицеров всё в тех же спорах и толках.

"Господи. Как не надоесть им всё тоже да тоже переливать!" – невольно подумал Борщёв.

Вызвав с собой на улицу Алексея Хрущёва, Борис повёл его по полям. Удаляясь от дома, он, несколько смущаясь, прямо спросил его: может ли он одолжить ему какой-нибудь простой кафтан, рубаху и шапку...

– Что такое! Теперь не святки, – рассмеялся Хрущёв.

– Нужно, голубчик.

– С удовольствием ссужу всем, чем могу, коли тебе скоморошествовать охота пришла. Однако ты...

И Хрущёв вдруг странно взглянул в глаза сержанта и запнулся. Лицо его стало тревожно.

– Знаешь что, братец, – выговорил он тише. – Я тебя мало знаю и давно не видался, но ты мне по сердцу пришёлся. Послушай доброго совета человека, к тебе расположенного... Брось!

– Что? – удивился Борщёв.

– Брось это дело, для которого простое платье просишь у меня. Мне ведь не жаль: Ты его не испортишь, не сносишь так, чтобы бросить... А вот голову как раз сносишь... Мне её и жаль. Ей Богу! Как брата Петра, так и тебя – жаль.

– Что ты! Господь с тобой! – ещё более удивился Борщёв.

– Знаю я, зачем тебе моё платье. С Лихачёвым ехать. Плюнь. Брось. Всё глупство, комедианство, дерзостные выдумки, за которые только в Сибирь угодишь. Пущай этот Лихачёв пропадает один. Он может гроша не стоит, а ты парень дорогой, у тебя сердце золотое.

– Да что ты, рехнулся что ли? Какой Лихачёв? – воскликнул наконец Борщёв.

– Я всё, брат, знаю, от твоих же болтунов Гурьевых, – возразил Хрущёв. – Со мной нечего лукавить. Меня тоже зазывали они с Лихачёвым посылать. Да я ещё, спасибо, белены не объелся...

– Нет, объелся, братец. Объелся! – воскликнул горячо Борщёв. – Ты мне битый час околёсную несёшь, огород городишь. Я никакого Лихачёва не знаю, никуда не еду, а с Гурьевыми даже разговор не веду уж давно, потому что мне их враньё надоело, да потому ещё, что мне и не до того.

– А платье? Русское платье офицеру понадобилось. На что?

– Совсем для особого дела. На один вечер, на нынешнюю ночь. Завтра утром отдам.

– Полно, так ли? Глаза отводишь, – недоверчиво вымолвил Хрущёв. – Возьмёшь да за Лихачёвым и двинешь.

– Дался же ему этот чёрт! Да кто таков твой Лихачёв? Что за человек?

Хрущёв долго приглядывался к лицу сержанта и наконец выговорил:

– Коли знаешь, нечего спрашивать.

– Да не знаю я! – бесился Борщёв.

– Ну тот, что едет или уж уехал за Иваном Антонычем, чтобы его из крепости спасать и сюда везти. Вас целая компания переряженная, сказывают, поехала либо едет в Шлиссельбург.

– Если это правда, – вымолвил спокойно Борщёв, – всю эту ряженую компанию переловят, перерядят в арестантские халаты и сошлют в каторгу, если не снимут совсем головы. Нет, любезный друг, у меня ещё, слава Богу, рассудка хватит, чтобы на этакое дело не идти. Да и скажу я тебе по правде... Не верю я! И это враньё Семёна Гурьева. Смотри, он всё морочит. Никакого Лихачёва нету и не было у них и никуда он не поедет. Если бы таковой был в живых, я бы его видел у Гурьевых, не здесь, так в Питере. А уж имя-то его Семён мне раз тысячу бы сказал. А я первый раз слышу от тебя про такого Лихачёва. Всё это враньё и одно враньё.

– Да и давай Бог, чтобы враньё было... А ты всё-таки хорошо делаешь, что с ними не якшаешься. Они сорванцы и кончат плохо. Я их боюсь даже.

– Чего же ты сюда лазаешь?

– А брат? Мне брата жаль, – грустно сказал Хрущёв. – Хотелось бы его выудить из этой провальной ямы, из этого чёртова болота Гурьевского.

Борщёв не нашёлся что сказать. Он не любил Петра Хрущёва и подумал: "одного поля ягоды".

Молодые люди замолчали на минуту.

– Так тебе на другое дело... платье-то? – вспомнил Хрущёв.

– Да. Одолжи.

– Изволь, родимый. А меня самого тебе не нужно в помощь. На такие дела друзья-помощники нужны. А я за тебя готов, коли дело не бесчестное, не воровское.

Борщёв не ответил.

– Что ж молчишь? Неужто гадость какую, не подобающую дворянину, надумал?

– Нет, братец, дурного, особенно дурного ничего нет!.. – нерешительно сказал Борщёв и прибавил веселее и добродушнее: – Теперь мне тебя не нужно. Дай только платье. А вот после увидим! Может быть я твоей дружеской помощи и попрошу. Кроме тебя у меня в Москве никого нет. Я на тебя и думал.

– Спасибо. Когда будет нужда, скажи. А платье, как, вернусь домой, прикажу тебе нести.

Молодые люди расстались. Борщёв пошёл к себе и на пороге встретил хозяина квартиры.

– Ты от Гурьевых? – спросил Шипов.

– Да.

– Не ходи, братец, туда. Про них уж молва побежала. Как бы им плохо не было. Зря, в чужом пиру похмелье зашибёшь.

– Да я на одну минуту и заходил. И не ради того, чтобы их видеть.

– То-то. Чёрт с ними!.. У них хвост уже защемлён в капкане, – загадочно произнёс Шипов, и сев на подведённого денщиком коня, отъехал от своей квартиры.

"Защемлён? Хвост? – думал Борщёв. – Неужто их враньё дошло уж до начальства. А, да чёрт с ними. Мне какое дело".

Весь день до вечера сержант нетерпеливо пробродил то по горницам пустой квартиры, то по поляне. Нетерпенье его сказывалось всё более, по мере приближенья той минуты, когда приходилось собираться на Лубянку.

В сумерки дворовый человек, старик, явился от Хрущёва с узлом и, передав его сержанту, ничего не спрашивая – ушёл.

Борщёв переглядел всё и невольно рассмеялся. В узле был кафтан, рубаха, шаровары, шапка-гречневик и даже поясок.

– Вся запряжка! – выговорил сержант. – Далеко ли я в ней уеду? Что-то будет?..

Он примерил всё и, будучи одного роста с "рябчиком», нашёл всё в исправности.

ХXVIII

Около полуночи, на дворе палат князя и во всём доме было мёртво-тихо и темно во всех окнах. Князь ужинал в гостях, но вернулся довольно рано домой, долго и весело болтал с Феофаном, лёжа в постели, и называл его тетеревом, кукушкой, слепым филином...

Феофан вышел из опочивальни даже несколько обиженный, так как князь выразил своё убеждение, что он не дворецкий, а простофиля; что если воры весь дом обворуют, то он, дворецкий, ничего не увидит, и последний узнает.

Через полчаса князь уже крепко спал на своей половине, а Феофан у себя в горнице ворочался с боку на бок на постели и обидчиво ворчал что-то про себя, пока жена его не прикрикнула на него:

– Полно тебе хрюкать-то! Либо спи, либо на двор ступай ямы рыть рылом.

В полночь все уже давно спали: и господа и люди, утомившись от длинного и праздного дня.

Только на половине княжны светился в окнах огонь, но едва видимо, как свет от мерцающей лампады. Княжна не спала... и не собиралась спать. Одетая в одно из лучших своих платьев, которое она переменила только ночью, когда все в доме ложились спать – Анюта вновь причесалась, пригладилась и осмотрелась внимательно в зеркало, будто собираясь в гости или ожидая их к себе.

Действительно, гость, и дорогой, ожидался здесь, в её горнице, вдобавок тайком от всех, а главное от отца.

Анюта в себя ещё не могла прийти, как всё странно путалось и менялось вокруг неё; у неё были те же мысли, что и у сержанта. Можно ли было предположить когда либо, что ей придётся обманывать любимого отца. А Борис, живший у них в доме когда-то как родной сын и брат,будет ночью пробираться переодетый по этому же дому? Сколько раз, поздно вечером, до ужина, и раза три было – и после ужина, Борис засиживался с ней в её горницах. И всем это было известно. И в качестве близкого родственника Борщёв мог это делать не удивляя никого. А теперь?! Анюта за два дня много передумала. Много наболелось её сердце. Была минута, что она хотела бежать из дома отца в один монастырь, где была настоятельницей добрая и любившая её старушка, тоже родовитая княжна, тоже настрадавшаяся когда-то в миру и поступившая в монахини оплакивать убитого на войне жениха.

Но монастырь и келья не долго были на уме крымской татарки по матери. Южная кровь заговорила, и всё более, всё сильнее бушевала в Анюте.

– Не только я не пойду в монастырь, не только я не пойду замуж за старого хохла, – решила Анюта, – я выйду замуж за Бориса.

Солёнушка, тоже татарка, а не русская дворовая холопка явилась, конечно, на помощь к своему дитятке и с ней не только не пришлось княжне спорить, но она подбивала Анюту.

– Вестимо надо за Бориса Ильича выходить! – сказала старая татарка. – Нельзя, если, по простоте, как в людях, – надо иначе, воровским образом. Князь из ума выжил, либо захворал головой. Отходится – образумится и сам будет рад, что дочь не послушалась его, а по своему обернулась.

И мамка прежде всего решила, что княжне надо видеться с своим суженым, чтобы всё толково обсудить и решить.

И вот теперь княжна молча сидела в углу своей маленькой гостиной, и, при малейшем шорохе, нервно вздрагивала и озиралась кругом горящими как уголья глазами. Но это был не страх и не смущенье.

Сначала ей не хотелось принять Бориса ночью у себя, ради какого-то особого чувства уваженья к отцу и нежелания обманывать его; но коль скоро Анюта поневоле решилась на это, то смущенью уже не было места в её сердце. Страха не было и подавно... Солёнушка и Ахмет, не даром "воры-татарва", как их звали дворовые, – так теперь всё устроили и подладили, что если бы кто из горничных и увидел впросонках фигуру переодетого Борщёва, то принял бы его за истопника или за самого сатану, но никак не за баринова внука. Две горничные всегда по очереди, как дежурные, спали у дверей горницы княжны. Солёнушка положила с вечера двух девушек по выбору, из которых одна была глупа как столб, а другая всегда сильно храпела. Последнюю мамка вскоре разбудила снова и отправила на вышку за храпенье, обеспокоившее будто бы княжну, и объявила, что делать нечего – поневоле одна девка останется на дежурстве... Оставшейся, по имени Авдотьи, мамка не боялась. Она способна была всё увидеть, услышать и ничего не сообразить; да ей никто ни в чём и не поверит.

Княжна советовала было своей Солёнушке никого не класть у дверей на эту ночь, но мамка не согласилась. Отменить заведённый за двадцать лет порядок, значило прямо подать повод всей праздной дворне думать и соображать, что за притча приключилась и почему у дверей княжны отменено дежурство. Зато Солёнушка села около спавшей на полу дуры и, в ожидании ночного гостя, решила, что если горничная от шороха или шагов или скрыпа дверей проснётся, то она накинет на неё простыню, а то и сама ляжет на здоровенную Авдотью.

– А там, завтра, – решила мамка, – думай себе, что домовой душил. Только все на смех подымут и на целый год хохоту хватит.

Уже около полутора часу сидели княжна и мамка, каждая в своём углу: одна – в девичьей пред раскрытой на заднюю лестницу дверью, по которой прямо со двора должен был явиться ожидаемый гость; другая – в углу своей комнаты. И обе прислушивались.

Солёнушка глядела то на лестницу, то в лицо спавшей на полу Авдотьи, и думала свою думу. Княжна изредка взглядывала на свою дверь, за которой почти вплотную спала горничная и сидела мамка.

Лёгкое смущенье было в Анюте, но какое-то особенное. Смущенье влюблённого сердца. Не боязнь ответа за свой поступок – она была готова и не на такое дело. Это было только началом дерзкого и уже решённого плана! Её смущала обстановка, при которой она увидит своего Бориса. Чувство стыда девичьего сказывалось поневоле.

– Он не раз бывал здесь! – уверяла она себя, будто стараясь успокоить совесть. – Да! но не так, – тотчас же ответила она самой себе. – Все знали и видели, что он у меня. А теперь он как вор крадётся. Приди кто, пропроснись... И надо его прятать...

Наконец, около полуночи, послышался шорох за дверью. Княжна вздрогнула и вспыхнула и уже не в первый раз!.. Но на этот раз румянец не пропал с её красивого лица и зарделся ещё ярче, а сердце застучало молотом.

Дверь её тихонько шевельнулась, приотворяясь... отворилась и быстро снова затворилась, уже скрываемая стоящей на пороге высокой мужской фигурой, которая, появясь в горнице, оглядывалась на стены и предметы, едва освещённые ночником. Это был Борис.

Княжна поднялась с своего места в углу и молча, тихо сделала несколько шагов навстречу к нему. Но вдруг волнение целого дня ожиданий, целого вечера опасений взяло верх над силами страстной и огневой натуры. Лёгкий туман застлал всё в глазах Анюты. Она порывисто подняла руки, как бы стараясь ухватиться за что-нибудь, и тихо вскрикнула.

Борис бросился к ней, и Анюта в полуобмороке упала к нему на руки.

Редко, почти никогда, не бывало с княжной ничего подобного за исключеньем дня отъезда Борщёва в Петербург год назад, когда разлука между ними была неожиданно потребована отцом и разрыв произошёл бурно.

Но Анюта тотчас же отправилась, усадила сама Бориса на диван, села около него и улыбнулась, оглядывая его фигуру в красной рубахе и кафтане.

– Так пожалуй ещё лучше и краше, чем в мундире, – прошептала она. – Ну, слушай, Боря... Ты знаешь, что отец надумал?..

– Знаю. Что с ним приключилось?

– Ума не приложу. Разум потеряю, а не пойму. В ину пору бывает – я думаю, что во сне всё видела. Но не в том дело. Слушай меня и отвечай что спрошу.

Княжна подумала минуту и затем толково, спокойно, со спокойствием решимости, с твёрдым сознаньем бесповоротно принятого плана и ясно видимой, намеченной себе цели, – стала подробно передавать сержанту всё, что она вместе с Солёнушкой надумала.

А надумала она бежать из дому неотлагательно и тайно венчаться без благословенья родительского. А там, после, что Бог даст. Разведут их духовные власти – пускай! Лишит отец наследства и прогонит с глаз долой – и того легче! Лишь бы не рассадили и не заключили по разным монастырям, – тогда беда на целый год, а то и на два года.

– Отчего на год или два? – невольно перебил девушку Борщёв.

– А за год, за два мы сумеем бежать, встретиться и уйти из пределов русских. Ну хоть в Крым, к хану татарскому. Там заживём. Везде солнце светит и хлеб есть. Или ты со мной не захочешь бросить Россию?

– Я из-за тебя... Да хоть за море-океан, хоть в преисподнюю! – восторженно воскликнул Борщёв.

– Ну, слушай же... Первое дело, как всё нам сладить? Как обвенчаться? Подумай, посоветуйся с товарищами. Может кто и научит. Денег нужно не мало. А у меня нет. Отец будто предвидел всё и прошлое первое число не дал мне ни алтына, как всегда прежде давал на разные затраты.

– Деньги – самое мудрёное. Я у матушки попрошу. Она три тысячи мне уже хотела дать, думая, что можно этим подкупить Григорья Орлова ради полученья чина. Скажу, что Орлов согласился на взятку и возьму эти деньги. А после, хоть голову снимай. Да она простит. Она добрая-предобрая.

И Борщёв улыбнулся при мысли, что он взвалит такую нелепость на голову Орлова.

Молодые люди долго, часа три пробеседовали, сидя чинно на диване, и обсудили всякую мелочь, взвесили малейшее непредвиденное обстоятельство, могущее явиться помехой. Наконец, переговорив всё – замолчали на минуту и прислушались, вдруг будто вспомнив об окружающем мире. Всё было тихо в доме.

– Да, думалось ли мне, когда я, бывало, сиживал у тебя здесь, – сказал Борщёв, – что мне придётся красться к тебе сюда же ночью, как вору или как чужому человеку.

– Я об этом тоже думала!

– А теперь что вышло? Бежать из дому тебе, тайком венчаться... Ведь это самокрутка!

– Что?

– Так называют венчанье без благословения родителей, без сватовства, без девичника и празднеств, без гостей... Самокрутка...

– Сами любящиеся крутят? – улыбнулась княжна. – Что ж, это лучше. Да и меньше греха пред Богом, чем то, что батюшка мне пообещал. Скрутить верёвкой и силком венчать с сенатором. То была бы тоже самокрутка с дочерью. И лихая, грешная. И помни, Борис! Помни!! вдруг прибавила княжна, сверкнув глазами, – если наше дело пропадёт, если мы повенчаемся и нас развенчают, а меня силой: отдадут за Каменского – я уйду, и к тебе приду. Через неделю, чрез месяц ли, чрез год ли – но приду. И ты меня, чужую жену – не гони. Прогонишь, я у тебя на пороге покончу с собой!

– Я его убью тогда!.. – воскликнул Борис.

– Нет. Злого ничего никому делать не надо. Надо себя спасать. Надо от себя зло людское отгонять... Если нас разведут и заключат в монастырь, – мы уйдём и убежим с Солёнушкой в Крым! Ты поступишь к хану на службу. Мы перейдём в веру моей матушки.

– Что ты, Анюта!

– Что? Не можешь?.. Не хочешь для меня?..

– Зачем об этом толковать. И без Крыма есть куда уйти. За Кубань, к казакам. Они православные. Да что об этом?.. Лишь бы повенчаться. А там видно будет!

– Нет, Борис. Этак нельзя. Я выйду тайком из этого дома под венец с тобой, только после того, что ты мне дашь клятву не робеть ничего, не уступать никому. Ты поклянёшься мне, что если нас разведут, развенчают, заключат в монастыри – то мы опять, когда бы то ни было, бежим вместе в Крым. Там нас никто не достанет. Без такой клятвы, я не двинусь из дому.

– И пойдёшь за сенатора замуж? – укоризненно сказал Борис.

– Нет. Избави Боже! Я покончу с собой. Это не мудрёное дело. Я уж думала и знаю, как покончить, если ты меня бросишь.

– Господь с тобой! Мне без тебя не жить. Я на всё... на всё пойду. Ей Богу! – воскликнул Борис, – вдруг обняв Анюту и страстно целуя её слегка побледневшее лицо. Умереть мне самой страшной смертью, коли я тебя уступлю кому-либо или разлюблю! – шепнул он ей восторженно.

– Ну, всё сказано и решено! Теперь надо всё делать, надо действовать! – заговорила княжна после долгого молчания в объятиях своего милого суженого. – Тебе пора... Чрез час пожалуй рассветать начнёт.

Борис как бы пришёл в себя.

– Завтра... т.е. сегодня в полдень, – заговорил он, – я буду у вас. У матушки деньги буду просить для Орлова. Ну, прощай, дорогая!

Через несколько минут Борщёв был уже на тёмной и крутой лестнице.

– Долго же вы! – пробурчал Ахмет в темноте. – Я чуть не задремал. Ну что же!

– Что?

– Убежите с княжной?

– Вестимо.