Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

IV

В год смерти императрицы Анны Иоанновны приехала в Москву и поселилась небогатая женщина с красавицей дочерью, происхожденьем с Юга. Это была вдова именитого, как говорили, владетеля Гирея, из Крыма, которая приехала в Москву хлопотать по своему делу и просить защиты у русского правительства против хана Крымского, отнявшего у неё все земли, пограничные с русскими владеньями. Вдова стала именовать себя «княгиней» Гиреевой, носила оригинальный, красивый и ещё невиданный москвичами костюм и, конечно, сначала ни слова не знала по-русски, но потом вскоре научилась очень изрядно объясняться. С ней приехал десяток такой же дворни – татар и татарок. Вдову-княгиню приняли в московские дома, как всегда всех, гостеприимно и радушно, всюду звали, угощали, обещали помощь и покровительство в её деле, но пока только забавлялись её русским языком, её свитой, её одеждой: чардой, шальварами, бешметом и феской...

Скоро шутники прозвали её "бешметная княгиня", но все любили. Более же всего москвичи ухаживали за дочерью княгини, которая была замечательной красоты и казалась ещё краше в своём костюме, в ожерельях из монет и в пунцовой феске, расшитой золотом и драгоценными каменьями, несмотря на скудные средства матери. Красавица-дочь – "крымская княжна", как прозвали её, – с ума свела всю московскую молодёжь, а в том, числе и пуще всех – сорокалетнего холостяка князя Лубянского.

Сначала мудрено было всем молодым людям знакомиться и беседовать с красавицей, но не прошло четырёх месяцев, как княжна, по имени Атыдже, отлично выучилась по-русски и совсем сжилась с новыми друзьями и новыми нравами. Свой обычай, священный на родине, носить чадру и век скрывать лицо своё – обе, и мать, и дочь, тотчас бросили. Красивой Атыжде было не более 16 лет, но казалась она старше. Замечательные чёрные глаза, длинные, волнистые, чёрные, как уголь волосы, расплетённые на пятьдесят мельчайших кос, вечно рассыпанных по бархатному бешмету, на спине и на плечах, белый, матовый цвет лица и пухленькие, ласково и кротко улыбающиеся губки, – вместе с забавным, но милым акцентом при произношении – всё пленяло барынь и девушек, и молодёжь, и даже стариков.

Князь стал бывать часто у княгини Гиреевой и начал подолгу беседовать и заглядываться на княжну Атыдже. А красавица, в свою очередь, становилась неравнодушна к князю.

Вскоре никому уже не было тайной, что молодые люди влюблены друг в друга, и многие уже начинали задавать себе вопрос о том, будет ли подобный брак для князя – делом простым и обыкновенным, или же срамной глупостью и несообразицей. Барыни, у которых были дочки-невесты, считали подобный брак даже греховным делом для русского князя.

– Бросит и эту. Не первый раз! – говорили одни.

– Клюнул! Зацепили! Скоро "бешметная" княгиня переедет в палаты, в тёщи к князю, – говорили другие.

Однако дело тянулось и вдруг повернулось совершенно неожиданно для всех. Княгиня, не привыкшая у себя на родине к морозам и вьюгам – простудилась на святках, при катании с ледяных гор, и чрез три дня была на столе.

Пока московские барыни, её приятельницы и покровительницы, охали и ахали как быть и что делать, кому басурманку отпевать и как, да где хоронить, и вообще как из этакого скандала выпутаться – молоденькая княжна, поражённая внезапной смертью матери, совсем одичала. Она молчала как убитая, сидела не шевельнувшись по целым часам около тела матери, но не плакала. У неё от ужаса её положенья круглой сироты на чужой стороне и слёз не было. Только боязливо-кроткое выражение её глаз и сомкнутый в резкую складку рот ясно говорили всякому, как она сильно страдает в своей безгласной скорби. Княгиню с грехом пополам отпели, выискав где-то какого-то татарина, который поклялся, что он, коли не мулла, то в роде того, и разные молитвы по своему обряду над телом прочесть может. Затем "бешметную" покойницу похоронили под Москвой, около ограды одного из немецких кладбищ. Немцы зашумели было, но начальство пригрозилось – и всё сошло благополучно.

И княжна Атыдже осталась с своей дворней дармоедов-татар – одна на белом свете.

Сразу явилось много добросердечных боярынь, которые звали княжну к себе на хлеба; но она не шла, и только пугливо озиралась на все предложенья. Князь тоже видал княжну Атыдже и также по-прежнему страстно заглядывался на неё, но не говорил и не предпринимал ничего... Бог знает, что у него творилось на душе!.. Близко его знавшие уверяли, что он сильно влюблён, как никогда ещё, но стыдится молвы народной и поэтому не решается жениться на татарке, хотя бы и княжеского рода. Это была отчасти правда. Родовая гордость была теперь помехой князю, когда сердце его, в сорок лет, было совершенно побеждено в первый раз в жизни, а стало быть, думал он, в последний... Князь мучился, но решиться не мог.

Однажды Артамон Алексеевич, особенно задумчивый и угрюмый со дня смерти "бешметной" княгини – был вдруг до нельзя встревожен известием, которое обежало быстро всю Москву. За красавицу-княжну Атыдже сватался всем известный в Москве богач – вдовец и генерал.

Это был уже старик за шестьдесят лет, далеко неказистый и смолоду, и теперь совершеннейший сморчок. А между тем Атыдже сразу дала своё согласие.

Это известие как громом сразило князя! Он даже не поехал узнать весть от самой княжны. Он думал, и был уверен, что она его любит, и ошибся.

"Что ж. Не судьба! подумал он. Да и не рука. Я князь Лубянский – не генерал, а почище..."

И князь решил более не видать своей возлюбленной.

Но чрез два-три дня произошло нечто чрезвычайное в доме князя, которое однако осталось тайной для всех знакомых и друзей.

Только теперь, спустя двадцать лет, было оно известно немногим лицам.

Однажды, в семь часов вечера, когда князь один-одинёхонек, с грустью на сердце, садился за свой ужин, в лучах двух розовых свечей, стоявших на столе – появилась внезапно в горнице фигура, укутанная в тёмное с головы до полу...

И к ногам изумлённого Артамона Алексеевича упала, крымская княжна, умоляя взять её к себе просто хоть нахлебницей и наложницей, так как ему, русскому князю,нельзя жениться на басурманке.

Оказалось, что Атыдже давно безумно любит князя и конечно предпочитает идти к нему в наложницы, нежели замуж за богача-генерала.

Подумать, отказать генералу, подождать, чтобы сам князь высказался, Атыдже было невозможно, так как покойница-мать задолжала богачу-вдовцу тысячу рублей и теперь старик, требовал или деньги, или согласия на брак.

Чрез месяц княжна Атыдже называлась уже Марией, т. е. приняла православие, а ещё чрез месяц была княгиней Лубянской, безумно обожаемой мужем за свою красоту и за свою кротость.

Но чрез шесть лет княгиню убили те же морозы...

Она скончалась после долгой, но тихой болезни, тянувшейся год. Больная лежала без движения и таяла как, свеча: огонёк жизни сосредоточился только в глазах, но всё тускнел и наконец погас на веки...

Князь едва не лишился рассудка от горя. Единственной утехой вдовца осталась маленькая девочка, дочь, живой портрет матери!

V

Княжне Анне Артамоновне, родившейся в один месяц, с восшествием на престол покойной императрицы Елизаветы Петровны, было следовательно около 20 лет.

Этот возраст для девицы-княжны, богатой и единственной наследницы – уже заставлял многих призадумываться и осуждать "упрямицу" князя, который, по самодурству своему, заставляет дочь засиживаться в девках без всякого повода.

Всё чаще и настойчивее нашёптывали княжне разные родственницы, именовавшие себя тётушками:

– Пора замуж за молодца, а то и старый не возьмёт.

Княжна Анюта только смущалась и молчала, но в душе была несогласна с советчицами-тётушками.

Изредка только она решалась сказать правду, которой: однако не верили:

– Я не хочу... Мне и дома хорошо!

Действительно, Анюте было на столько хорошо дома, т. е. в девичестве, что сначала мысль об замужестве и в голову ей не шла. Отец её обожал, родственники и самозванные тётушки за ней ухаживали и баловали на все лады. День её именин или рожденья был пиром и торжеством чуть не на всю Москву... А вздыхателей и "махателей" за ней, т. е. ухаживателей, были десятки. Но чем более их было, тем менее они интересовали княжну. Все тона один лад, со сладкими словами и глупыми вздохами! Ни одного ещё не отметила и не отличила княжна своим вниманием.

Иногда она даже горевала, что такая "чудачливая да прихотливая" уродилась, что не может найти себе по сердцу ни одного молодца.

Нянюшки и мамушки, которых было при княжне с малолетства её, конечно, не мало, утешали своё "дитятко золотое", что стало быть её суженый ещё не явился. И "дитятко" верило до поры до времени, пока наконец сердце не встрепенулось и не подсказало:

– Вот он!..

А случилось это – год тому назад. И странно так вышла всё, что само балованное дитятко не могло отдать себе ясного отчёта об этом перевороте в её жизни. Один лишь нрав девушки, наследованный видно от матери и южных предков, мог служить объяснением. Или же чудачество и упрямство, т. е. своеобразность характера её отца сказалась и в ней.

В самом деле, тут было что-то странное, по внезапности и силе вдруг сказавшейся и быстро разгоревшейся страсти. Будто невидимая и властная над её сердцем рука указала ей суженого и повелела любить. Чрез несколько дней после тайного душевного признания самой себе, княжне казалось, что она уже давно любит этого человека, давно знает его за своего суженого, посланного ей судьбой.

А что сделал "он", чтобы победить её сердце? Ничего! Он первый не обратил на неё никакого внимания, будто не считал за девицу, будто не видел её красоты, а любовь её к себе даже не понял... её горящий лихорадочно взгляд, её слёзы и её грусть принял за хворость или прихоти и чудачества избалованного ребёнка. А между тем, не любя, он завладел и властвовал ею. Его слово было ей законом и она повиновалась как рабыня, а он привык к этому повиновению и не дорожил им.

Но это длилось не долго. Её огонь сообщился и ему наконец.

Теперь вся жизнь княжны сводилась на ежечасные помыслы о любимом человеке, который и сам вполне и нераздельно принадлежал ей.

Разлука, почти годовая, только усилила страсть. При мысли, что "милый" может изменить, полюбить другую, княжна ещё более любила его и кляла злую судьбу.

А не будь одинокая в доме, балованная отцом Анюта – баловнем всех родных и знакомых – быть может всё случилось бы иначе.

Она страстно и порывом, вдруг, полюбила единственного человека, который, не обратив вначале на неё внимания, не только не исполнял её прихотей, но даже держал себя с ней несколько резко, надменно и презрительно.

Эта страсть явилась как последствие воспитания и среды.

Часто княжна жаловалась нянюшкам своим, в особенности своей мамушке, из татарок, привезённых ещё матерью, на своих родственников и родственниц, что они надоели ей медовыми речами, да лестью притворной.

– Хоть бы одна какая из них осердилась да мне выговорила что-нибудь. Точно святая я и безгрешная. Что ни сделай, что ни скажи – всё "красавица ты моя" да "умница ты наша". Даже тошно слушать.

Вот как думала и судила родню и обстановку свою балованная красавица и единственная наследница богача-вдовца.

Княжна была вся в мать лицом. Такая же красавица, черноокая и чернобровая, такая же пылкая и живая, но только не взяла у покойной матери её кротость, мягкосердие и терпение. От покойницы-княгини, за краткое её существование,никто не видал и не слыхал ни слова резкого, не только наказания. Княжне случалось пылить и жаловаться отцу на дворовых. А жалобы княжны имели такие последствия, что вся жизнь крепостного холопа шла на проигрыш: ссылка в степную вотчину, на скотный двор или кирпичные заводы под команду управителя, а то в солдаты, а то и на поселение в Сибирь.

Княжну часто брала тоска и от тоски этой она начинала придираться ко всем: и к родственникам, и к приятельницам, и к отцу-баловнику, и к дворовым людям, к горничным и лакеям. Тогда беда неминучая лишь последним. Остановить и образумить капризницу было некому, а сама она и не сознавала многого. Разве она знала, что ожидает наказанного гайдука, когда его переоденут в сермяжный кафтан да пошлют на выправку на завод в Калужскую вотчину или когда опальную сенную девушку оденут в "посконную" рубаху и отправят в степную деревню, на скотный двор, возить навоз, после светлых горниц, сытной пищи и безделья в московских княжеских палатах.

Сердечная тайна княжны была вполне известна только одной женщине. В доме было только одно лицо, которое имело влияние на княжну – главная мамушка, по прозвищу "Солёнушка", которая была настоящая барская барыня и поедом ела дворовых обоего пола и всех возрастов.

Мамушка эта, женщина лет пятидесяти, смуглая, почти чёрная, чуть не арапка, была происхожденьем Ногайская татарка, привезённая с собой ещё покойной "бешметной" княгиней, бабушкой Анюты.

Когда княжна Атыдже вышла за князя замуж, то вся свита княгини была отпущена домой, кроме трёх лиц: девушки по имени Салиэ, уже не молодой, которая ходила за барыней, и двух татар – старика Измаила и мальчугана Ахметки. Все трое оставлены были князем, перекрещены и закрепощены. Горничная Салиэ назвалась Прасковьей, Измаил – Андреем, а Ахметка – Прошкой.

Старик вскоре умер, а Прохор был теперь любимый кучер князя, за то что вина в рот не брал, вероятно втайне строго исповедуя ещё Магометов закон.

Горничная Прасковья, доверенное лицо молодой княгини Лубянской, сделалась тотчас по рождении княжны Анюты – её главной няней, а по смерти княгини – главным лицом или барской барыней во всём доме, так как это была единственная личность, с которой овдовевший князь мог по целым дням размыкивать своё горе, в беседах об жене, схороненной во цвете сил и лет.

Ребёнок Анюта, выросши, не звала няню христианским именем, а любила звать старым – Салиэ и уменьшительным Сальёнушка.

Для дворни этого было достаточно, чтобы кропотливую и придирчивую мамку и барскую барыню Сальёнушку княжны окрестить более простым и подходящим к её нравственному значению в доме именем "Солёнушка." И действительно, распоряженья, не злой от природы, но суровой и энергичной ногайской татарки, часто солоно приходились домочадцам и дворне.

Княжна и князь вскоре невольно последовали примеру большинства, так же стали звать любимицу, и крещёная татарка давно уже привыкла отвечать на прозвище: Мамушка Солёнушка.

Почти уже тридцати лет покинувшая свою родину, татарка, умная и суровая нравом – конечно не могла измениться и обрусеть так же легко и быстро, как молодой Ахметка.

Солёнушка была, напр., не столь богомольна, как все, и стоя в церкви, мало крестилась, а молча, умными глазами упиралась в алтарь или священника и что-то думала, своё... ей одной ведомое. Многих обычаев русских она не признавала и не любила, хотя исполняла усердно, чтобы не соблазнять дворовых и не упасть в их мнении.

Князя Прасковья конечно любила, а княжну боготворила.

Всё в княжне было ей дорого и мило, но всего дороже – чернобровое и матовое, нерусское личико Анюты, её крошечные ножки и ручки, каких не имели, да и не видали многие московские барышни; наконец походка этой внучки "бешметной" княгини, мелкая, быстрая, с порывистыми движениями или ловкими прыжками, словно бы кровь дикой козочки из лесов Чатырдага оказывалась в её жилах. Часто, не только в детстве, но и теперь – княжна легко и грациозно кидалась, напр., с кресла навстречу к отцу, как скачет дикая коза или олень по утёсам скал.

И вот с этой княжной-козочкой, стало быть и с её верным рабом Солёнушкой – случилось событие за год пред тем. Они влюбились... Первая бессознательно пылко, а вторая – из преданности к своему дитятке.

VI

Князь Артамон Алексеевич от окружающей его суеты в городе или по другой какой причине – тоже изменил немного свой образ жизни. Он чаще выезжал из дома, видался с приезжими из Петербурга сановниками. Он был чем-то озабочен, но молчал...

Однажды утром, когда вся Москва уже волновалась от наехавших отовсюду гостей, а главное вследствие слуха в народе о приезде самой красавицы-царицы в Петровское-Разумовское, в доме князя тоже было шумнее.

У князя сидел в гостях его старинный знакомый сенатор и генерал-поручик Камыш-Каменский, хохол и приверженец Разумовских, вышедший в люди чрез гетмана.

Генерал жил прежде в Москве лет шесть, затем был переведён по службе в Петербург и, повысившись в чинах, теперь снова приехал на коронацию в числе прочих сановников.

Первый его визит был к князю Лубянскому, которого он любил за прежнее хлебосольство и радушие.

Теперь генерал сидел в гостиной князя и рассыпался в похвалах новой государыне, рассказывал князю в подробностях про "действо" народное в Питере в прошлые июньские дни и про все мудрые распоряжения, которыми ознаменовалось уже новое царствование.

Князь помалкивал, слушая собеседника, и только изредка вставлял:

– Давай Бог! Пошли Господи!

Князь был восторженным поклонником, как и все москвичи – покойной императрицы, "дщери Петровой", и его тайно смущало происхождение новой самодержицы. Но об этом он не считал возможным высказаться Питерскому сановнику.

– Ну, а что твоя красавица? – спросил наконец генерал. – Я чаю – теперь уже девица.

– Дочь? Ещё бы не девица. И уж старая, – усмехнулся князь.

– Как старая, Бог с тобой. Я её помню махонькой когда здесь жил, тому будет годов семь, шесть... Ей было годов десять.

– Нет. Ей были уж все 13. Стало быть и считай. Старуха.

– Чего же ты её держишь в девицах? Хоронишь что ль от всякого глазу. Замуж надо! – странно выговорил сенатор.

– Это успеется... Да и сама она не хочет.

– Пустое. На то девица и родится, чтоб замуж выйти, – сказал снова гость и, не выдержав взгляда князя, отвёл глаза в сторону, как будто боялся, что князь в его глазах прочтёт его тайную мысль.

– Уж и ты, кащей – не в женихи ли метишь на старости! подумал всё-таки князь и прибавил: её дело... её дело... Не наше дело! Когда захочет, тогда и выберет себе мужа! И Артамон Алексеевич, умышленно переводя разговор на другой предмет, спросил:

– Ну, а какой награды ожидаешь после священного коронования. Тебе бы пора уж в генерал-аншефы.

Генерал и сенатор самодовольно улыбнулся, оглядывая искоса свой мундир, весь ушитый и разукрашенный регалиями, и стал говорить вообще об ожидаемых милостях царицы. Он пожалел о том, что князь никогда не служил и в Питер не ездил.

– В Питер!? – воскликнул князь и рассмеялся.

Это была слабая струна князя. И он всегда отвечал одно и то же всю жизнь, всем задававшим вопрос об Питере:

– Зачем я туда поеду! Дворянин должен прежде всего жить на одном месте, там где родился, а не рыскать как волк по белу свету! А почему я не еду собственно в Питер... Это особое дело. Потому что я себя люблю и берегу. Я сам себе не враг, как многие. Зачем мне в Питер!! В ссылку что ли мне захотелось? Поедешь в Петров город, а проедешь оттуда в Березов или Пелымь-град.

И князь напоминал друзьям многих и многих общих знакомых и родных из исконных московских столбовых дворян, которые съездили раз в новую столицу, потом туда зачастили, потом перешли на службу. "Высоко взлетели" они, гордо при встречах обращались с старыми приятелями, когда бывали в Москве на побывку с двором, а затем добрая половина их, если не все, были теперь в ссылке, в каторге, в Сибири. Каждый пропал и лишён всего, не из-за своих лихих дел, а только из-за опалы своего покровителя. Кто улетел с Меньшиковым, кто разорён и сослан из-за Волынского, а москвичи Хрущёв и Еропкин, хорошие россияне – даже казнены, позорно, без вины, из-за одной их преданности покровителю, кабинет-министру. Многие пострадали с Минихом, Остерманом, Бестужевым. Как свалится один временщик или высокий питерский вельможа, так за ним и посыпятся его клевреты и любимцы, – всё больше москвичи, общие знакомые, приятели или родня.

– Много я их знаю, что теперь или на том свете, или прошли чрез клеймы и плети в каторгу. Ныне в звёздах, да в золоте, а завтра в кандалах... А я тут вот, благодаря Создателя, жив и невредим на родной Лубянке.

За то же князь, никогда не служивший, а смирно и тихо сидевший в Москве, теперь был не в чинах. Завидовал ли он разным сановникам, генералам и сенаторам, из тех, что видал прежде, с пелёнок и считал чуть не дураками... сказать было мудрено.

На словах князь не завидовал, смеялся и подшучивал, что этих сановников тоже в свой черёд ждёт Сибирь, но в душе князь понимал, что времена уже переменились. Дни Меньшикова, дни Бирона – уже далеко. За всё царствование императрицы Елизаветы не было ни одной такой огульной опалы и ссылки дворян.

Много шуму наделало падение Бестужева, но его ссылка уже носила другой характер. Было строгое следствие, но не было "пристрастья", пыток, клейм и рваных языков.

Изредка князь раздумывал о том, что напрасно не начал служить при дщери Петровой. Как любимец Петра I и крестник Матвеева, он мог иметь значение при таком монархе, как Елизавета, а когда она воцарилась, ему не было и сорока лет.

Так или иначе, но жизнь князя прошла мирно. Всё состояние осталось в целости, вполне невредимо, даже здоровье почти не расшатано. В 60 лет князь смотрел довольно бодро и, по уверению многих барынь, "хоть сейчас опять под венец». Это было лестью только теперь, когда припадки подагры в ноге стали появляться всё чаще.

Сенатор уехал, говоря:

– Чуден ты, князь. Дочь не выдаёшь. Сам не женился. Жить вы не умеете в Москве.

Князь долго раздумывал по отъезде гостя.

"Моя вся жизнь – будни! Это, что ж, правда!" – сказал себе князь, вспомнив пережитое.

Действительно, всё существование князя Артамона Алексеевича прошло особенно однообразным образом. Но князь не хотел упрямо сознаться, что он сам создал себе такую жизнь. Он до 60 лет сидел, будто ожидая, что явится к нему само собою что-нибудь особенное и кончатся будни, а начнётся праздник.

Впрочем, за всё это время у князя были семь лет, которые он называл праздником и воспоминаньем о которых теперь жил. Эти семь лет он считал от знакомства с своей покойной женой и до её смерти. Разумеется, теперь князь обожал свою дочь и жил помыслами о ней и о её будущем счастье.

"Но сам-то, сам?.. мало имел на веку хорошего, – думалось ему. – Ведь могла бы жена и теперь жива быть. Так нет! Прожила со мной шесть лет и ушла к Господу Богу!"

Не смотря на то, что князь был сравнительно ещё молод, когда овдовел, ему никогда и мысль не приходила в голову о возможности второго брака.

– Последняя у попа и у дворянина жена! – говорил он. – Что я – турка что ли? Бог Господь, по моему, один раз благословить может, второй раз только поглядит на брак, а в третий и глядеть не станет, а отвернётся.

И князь твёрдо стоял на своём решении не жениться вторично. Когда княжна была уже девицей лет 15-ти, её подговаривали разные тётушки подбить отца на брак то с одной, то с другой московской барыней-вдовой. Отец, наконец, запретил дочери раз навсегда заводить речь о том, что не её дело и что с её стороны даже грех, относительно покойной матери.

Как кто-либо из пожилых дев или из барынь-вдов начинал особенно увиваться кругом княжны, ухаживать за ней, то князь говорил дочери сердито:

– Смотри, Анюта, не в мачехи ли к тебе напрашивается эта махательница.

Теперь княжна, как 20-ти летняя разумная девушка, сама понимала, что ей глупо было бы желать брака отца, мачехи, хозяйки в доме и пожалуй ещё и полуродных братьев и сестёр, которые бы стали для старого отца дороже, чем она.

За то княжна, бросив мысль о браке отца, за последний год стала всё более серьёзно и настойчиво думать о собственном браке.

Но брак по влечению её сердца – был невозможен, немыслим. Против него было всё и противились все.

Судьба будто хотела насмеяться над княжной. Она дала ей всё, что могла дать девушке: красоту, почти замечательную, и своеобразный, пылкий ум, блестящее положение и большое богатство; наконец – обожающего её отца. А всё это она отдала бы сейчас судьбе обратно – в промен!..