Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

XV

Все радужные мечты всех обитателей дома сбылись. Чрез неделю после побега Анюты из отцова дома и тайного венчания молодые делали официально визиты знакомым т. е. всей Москве, в парадной голубой карете с белыми как молоко конями – шестериком, цугом. Они приглашали всех на пир горой, на который князь Артамон Алексеевич ассигновал десять тысяч. Даже на дворе князя расставлялись лавки и столы, так как предполагалось целый день угощать, кормить и поить прохожих, пока всё не будет съедено и выпито.

Москва, собираясь на пир, всё-таки почти поголовно раздирала на части "загадчика" князя и его "Крымку" за их финт. Князь слишком был счастлив и лицо его слишком сияло, а старые глаза слишком горели – чтобы кто-нибудь мог поверить теперь его комедии. Все поняли и догадались.

Люди рассудительные и добрые говорили:

– Что ж. И прав, и чист. Стал бы просить разрешения, наверно бы отказали наотрез. А тут дело сделано молодёжью. Он в стороне! Да и дни торжественные – простить и надо! И простили. И правы они! В дураках то мы – что сенатора на обеде поздравляли.

Полученное прощение было вдобавок не простое, а царское. Сама царица рассудила дело. Она сказала, что вообще впредь браки в этой степени родства надо разрешить совсем, так как католики и протестанты – те же христиане – а допускают браки даже между двоюродными братьями и сёстрами. И впредь указано только для приличия – обращаться за разрешением местного преосвященного, которое он и должен давать, не запрашивая о том Синод.

Молодые были на седьмом небе!

Князь же заявил, что если дети на седьмом, то он на восьмом небе, потому что всё у него вышло по писаному. Разумеется, и судьба помогла. Не скончайся императрица Елизавета, то сильный её вниманием московский преосвященный никогда бы не допустил признания брака, а добился бы его расторжения. Впрочем, тогда князь и пробовать бы не стал.

Настасья Григорьевна, у которой сделался лёгкий удар при известии – оправилась довольно быстро, благодаря кровопусканиям в изобилии, а главное благодаря известию, которое заставило её даже расплакаться.

– Сама царица разрешила брак!..

До той поры Борщёва не могла привыкнуть к мысли, что её сын преступил законы "божеские и человеческие", как говорили и повторяли в Москве праздные и злые болтуны. Всё однако замолчало и притихло, когда императрица сама решила вопрос.

Говорили даже, что на предстоящем бале в дворянском редуте или собрании, государыня заранее уже приказала себе показать смелых молодых "загадчика" князя Лубянского.

Но изредка Настасья Григорьевна охала всё-таки, в особенности когда раздумывала о браке сына на родственнице.

– Как же это, родимые, вдруг сказала она однажды. Ведь коли Бог им сына даст, ведь он отцу и сын будет и двоюродный братец. А Анюте и сыном будет приходиться и внучком.

– Что из того! – шутил князь. – У меня на то Анюта и молодец. Как Бог ей сынка даст, то она, не в пример прочим, зараз станет матерью и бабушкой.

– Так уж вы, дяденька, теперь, Борюшке-то не дедушка, а тесть? – снова говорила Борщёва. – И я-то чрез этот брак, не то Анюте двоюродная сестра, не то свекровь. Ведь я ей свекровь!!

– Ах, голубушка моя! отзывался князь. Лишь бы они были счастливы, а ты будь им. что хочешь? Не нравится свекровь, будь морковь! Только мачехой не будь и не крапочися. Да не пили ты нас своими переборами.

Агаша тоже была счастлива, так как князь обещался быть её сватом и объявил ей по секрету, за кого её просватает тотчас же. Вдобавок он обещал дать своей внучке в приданое одну вотчину, которая делала её сразу богатой невестой.

– Только об этой вотчине никому – ни гугу! А то ничего не сделаю. А матери своей ни слова ни об чём.

Наконец и Солёнушка была счастлива и уже мечтала о своём возвращении на родину. Кучер Прохор-Ахмет, хотя и получил отпускную от князя, но собирался не в Крым,а за Борисом Ильичом в Питер.

Но этот вопрос – служба Бориса в гвардии и жизнь в Петербурге, т. е. разлука князя с дочерью – был вопросом, о котором пока никто не заикался.

Когда же знакомые спрашивали князя прямо: останется ли он один одинёхонек в Москве, или преодолеет своё отвращение к Петербургу и переедет туда за детьми, то князь махал рукой и говорил угрюмо, даже иногда сердитой раздражительно:

– Увидим. Не знаю.

Борис отвечал то же.

– Не знаю. Как дедушка пожелает.

– Вот и не дедушка, поправляла его Борщёва и всегда прибавляла охая и как бы с укоризной сыну:

– Всех-то ты нас перепутал. И не разберёшься теперь, кто кому что... Я не я, ты не ты, мы не вы... И жена – тётка, и сын родной будет ей внуком. А мне и внук и племянник.

– А царица как порешила? Забыли, маменька, про царицу!? – лукаво говорила Анюта, которая теперь всегда звала Настасью Григорьевну матерью. Ей приятно было говорить, это слово, которого она не знала по воле судьбы с рождения. – Для Царицы – ничего, не путаница. А для вас путаница. Какие вы мудрёные. Выше царицы себя ставите?

– Ну, молчу, молчу! – извинялась Настасья Григорьевна.

Наконец был ещё в Москве счастливый человек. Заправило самокрутки и главный деятель – Хрущёв. Князь полюбил его теперь почти не менее Бориса и намекал уже часто, что хотел бы быть ему не чужим, а дедом.

– Хоть бы не родным, а всё ж таки дедом желал бы вам быть! Да нельзя! Ничего не поделаешь! Невозможно! – И князь хитро ухмылялся. А Хрущёв понимал намёк и знал как поступить, чтоб назвать князя дедом.

Но он выжидал и ни разу не обмолвился, к удивлению князя, видевшего, что он влюблён в Агашу со всем, пылом юноши.

"Неужели приданницу разыскивает? – думал Артамон Алексеевич. – Эх, кабы знал глупый, что она у меня богатая будет. А сказать ему про это – не охота. Что ж его покупать. Взял бы бедную – я бы его больше полюбил».

А Хрущёв молчал по совершенно иным причинам. Его родной брат Пётр, вместе с Гурьевыми, не выходил у него из ума. Хрущёв опасался, что над болтунами всякий день стрясётся беда... Доберутся до них на Плющихе и до их вранья и пойдут они на допрос. Тогда, конечно, и он сам, родной брат этого болтуна, не минует допроса в качестве очевидца и свидетеля их сборищ и их всех глупостей на словах и на деле.

"Хорош же я буду жених тогда, как начнут меня таскать в свидетели, да опрашивать, – думал Хрущёв. – Только Агаша будет разливаться по мне, считая и меня причастным к этой глупости. Ведь преступник и свидетель для неё и для Настасьи Григорьевны – одно и то же! Лучше обождать! Как уйдёт отсюда гвардия, а брат с Гурьевыми уберутся в Питер, так я и объявлюсь".

И Хрущёв, бывая всякий день у князя в доме, всё более ему нравился своею рассудительностью и смелостью и даже шутками и остротами – и при намёках князя на брак с Агашей всё более избегал высказываться.

Князь всячески пытал молодого человека, но ничего не мог понять.

"Жениться, – раздумывал князь, – не прочь, говорит. Богатой не только не ищет, но прямо сказывает, что не хочет, чтобы жена была богаче его. Зазнобушки нигде у него другой нет! На Агашу все глаза свои просмотрел! А станешь ему говорить стороной – увёртывается и отлынивает... Что за притча?! Ума не приложу".

А Хрущёв, понимавший и видевший это недоумение князя, думал про себя:

"Да. Знал бы ты, какой у меня братец тут в Москве есть и чудит на Плющихе. Кабы ты знал, так не удивился бы. Вот не ныне, завтра могут их накрыть, а меня в свидетели затаскают. Пообедать порядком да выспаться не дадут. Ведь родной брат. Я не мог не знать про него – всего его празднословия да всех фокусов. Дай срок – уйдут в Питер, дня не пропущу. Сам с тобой заговорю об Агаше".

И благодаря этой помехе в брате Петре для его счастья, Хрущёв постоянно думал о сборищах в доме Гурьевых.

Борис, конечно, забыл и думать о них. Только раз, на третий день после своих визитов по городу с молодой женой, ради приглашений на пир в доме князя – Борщёв вспомнил о Плющихе.

– А что наши врали? – спросил он у друга. – Неужто всё ещё переливают из пустого в порожнее?

– Переливают! – сказал Хрущёв досадливо. – Но только, братец мой, порожнее стало наполняться уже. Вчера заходил я и брата усовещевал, даже стращал этим.

– Чем?

– А тем, говорю, что переливая всё одно и то же из пустого в порожнее, они всё-таки порожнее верхом ухитрились накачать. А тут одна капля лишняя – и чрез край хватит.

– Ну, туда им и дорога. Засадят в крепость, посидят годик и вышколятся – выйдут умнее на волю.

– А я?..

– Что ты!

– Я виноват?

– Да тебе то что ж до них?

– А во свидетели таскать будут!

– Ну посвидетельствуешь не ложно.

– А коли я свататься хочу! Жениться! – взбесился Хрущёв. – А тут из-за них жди у моря погоды!

– Ты, да жениться! На ком? Господь с тобой. Это только дедушка такую пустяковину надумал. Какой ты муж! – рассмеялся Борис. Но, к удивлению своему, он увидел, что Хрущёв обиделся и не простясь с ним ушёл.

XVI

На званый пир князя Лубянского праздновать замужество его дочери, хотя и после самокрутки – съезжались гости. Все экипажи должны быть останавливаться у ворот и гости, волей-неволей, выходили и шли пешком чрез большой двор его палат, так как весь он был заставлен столами с угощеньем для москвичей и с соседних, и с дальних улиц. Впрочем между воротами и главным подъездом был сделан чрез весь двор крытый навес в роде сеней и обит красным кумачом. Проход этот был придуман князем и на случай ненастья, и кроме того с целью – чтобы никто из гостей не обиделся на хозяина. Нельзя было из приличия заставлять дворян выходить из экипажа у ворот, так как это требовалось всегда по стародавнему обычаю только от купцов или от мелких помещиков, – однодворцев. Следовательно, равняя этот раз дворян с купцами поневоле – князь должен был придумать у ворот и чрез весь двор временный красный подъезд и переход.

Несмотря на это, всё-таки, многие бурчали, выходя из карет. Однако никто не вернулся, не желая лишать себя угощенья, а главное, ради любопытства видеть, что будет, и ради возможности сказать, что был тоже у Лубянского на пиру.

Двор по бокам деревянного помоста и прохода был уже полон народом. Разумеется, ближайшие соседи пришли раньше и заняли места. Густая толпа народа на улице залила высокую ограду вплотную и ожидала не очистится ли место. Экипажи с трудом пробирались по улице, и со стороны площади, пространство, покрытое любопытными и зеваками, походило на ярмарку в воскресный день.

Пир князя должен был начаться обедом на триста человек гостей, а затем вечером предполагались шкалики, смоляные бочки и потешные огни. Всё это брался устраивать один итальянец, известный в Москве своей учёностью и ловкостью по этой части.

Итальянец пять дней готовился и хлопотал. Говорили, что будто он весь порох, какой нашёл в городе – скупил для своих работ по заказу князя Лубянского.

– Хочу, чтобы Москва этот день, – сказал ему князь, – полста лет помнила, чтобы, стало быть, большие ребята по день своей смерти помнили. Сделай то, что никогда не делал и больше потом делать опять у других не смей. За это самое и бери денег, сколько совесть твоя итальянская в себя вместит.

Совесть итальянца оказалась обширная и очень вместительная и поэтому князь, молодые, все домочадцы, все приглашённые и все зеваки ожидали увидеть вечером, после сытного и вкусного обеда – чудеса истинные.

Когда собравшиеся гости наполнили палаты князя, а двор был битком набит угощавшимся народом – грянула духовая и роговая музыка с литаврами, бубнами и барабанами. За стол сели несколько позже обыкновенного, так как, прождали приглашённого князем преосвященного – но он не приехал, в отместку за своего родственника.

Все гости невольно любовались молодой хозяйкой. Анна Артамонова Борщёва поражала своей южной красотой более чем когда-либо, в подтвержденье поговорки, что счастье красит человека.

От роду моего не видала такого счастливого лица! то и дело ахала на Анюту одна барыня, известная в городе по своей ехидности и своим дурным глазам.

– Тьфу! Тьфу! Сухо дерево! Типун тебе на язык и бельмы на глаза! – повторял князь про себя, чтобы уравновесить весы фортуны и защитить дочь от глазу.

– Сущий ворон – провалиться бы ей в преисподнюю! – ворчал князь. – Ну, раз сказала и замолчи! А то ведь каркает, проклятая. Ты, Боря, скажи матери: ввечеру умыть Анюту с угольком. Она умеет. А этой поганой на хвост проходя наступи, будто ненароком. Это тоже помогает говорят.

За обедом весёлым шуткам и намёкам на счёт князя-хозяина не было конца. Все ему пеняли шутя и корили льстиво за его прошлое двусмысленное поведенье, за его сватовство, мороченье знакомых и вообще его страсть "загадки загадывать" всей Москве.

Князь тоже отшучивался, но искренно сознавался только немногим друзьям, сидевшим за столом около него.

– Груздь сам в кузов не лазает! – говорил князь. – Что делать. Вина была не моя, а обстоятельств. Я других рядил в шуты, меня дочь с внуком рядили, а я опять и их тоже рядил и нарядил. Они меня думали дураком поставить, а вышло – сами в дураках остались. Теперь матушка-царица простила, так можно сказать. Теперь и весело. А думаете вы, други честные, привольно мне было тогда в моей шкуре-то лисьей сидеть, да волка изображать. Ведь – дочь одна у меня, а тот недавний подставной пир на похороны её смахивал. За то же сейчас мы прежде всего выпьем три раза сподряд за здоровие мудрой царицы нашей, и кто меня любит – три стакана донской шипучки опорожнит не в ущерб остальным здоровьям, что будем потом пить.

И три раза, с промежутками, встал и поднял князь стакан "за здравие государыни-царицы, осчастливившей мою дочь". И каждый гость должен был опорожнить целый стакан крепкого и сладкого вина, ударявшего в голову".

К концу обеда многие были не в себе; но каждый чувствовавший, что угостился не в меру, притихал в ожидании, что отпустит хмель. И ничего лишнего и худого не было ни сказано, ни сделано.

Шумная, гульливая толпа поднялась из-за стола уже в сумерки и разбрелась по парадным гостиным и диванным большого дома, уже освещённого множеством разноцветных восковых свечей.

В самый разгар пира, когда все нетерпеливо ожидали чудес итальянца и уже начинали спрашивать: скоро ли начнутся эти чудеса в решете – к воротам дома князи подъехала карета с конвоем из шести драгун. Офицер, начальник конвоя, слез с коня, а из кареты вышел чиновник в мундире, с бумагами и с крестом на шее.

– Тут пир, празднество на весь город, – сказал смущённо офицер, почтительно подходя к чиновнику. – Всё общество города в сборе...

– Вижу, сударь, вижу, – усмехаясь отозвался чиновник. – Не наше всё-таки дело рассуждать. Мы исполнители, а не начальство, медленно и однозвучно говорил он, журча как ручей. Будь мне потоп, трус или светопреставленье, я, пока ещё не начался страшный суд Господень, – буду людской суд и расправу чинить по указу моего начальства.

– А если его сиятельство, узнав, что мы во время пира приехали и не рассудили отложить до завтра – разгневается.

– Его на то воля, – так же мерно цедил чиновник. – У него она есть, а у нас её нет. И не должно быть. Пожалуйте вперёд и прикажите доложить обо мне князю Лубянскому.

Офицер пошёл вдоль помоста, устроенного чрез двор и освещённого теперь фонариками.

Чиновник достал табакерку, медленно и аккуратно запихал огромную щепоть табаку в обе ноздри своего носа и сладко прищурил глаза... Затем он спрятал табакерку и важно двинулся, не спеша, за офицером.

Не скоро отыскали люди хозяина среди кучи гостей, но наконец нашли и доложили об офицере.

Князь, удивляясь, приказал просить. Офицер остановился на верхней площадке лестницы и просил доложить, что не войдёт, а нельзя ли князю выйти к нему ради соблюдения приличия.

Князь, ещё более изумляясь незваному гостю, вышел на площадку.

Офицер, вежливо поклонясь, заявил о приезде сенатского чиновника, который следует за ним.

– Да в чём дело? Что вам угодно? Вы видите, что у меня?

И князь махнул рукой на залу, где гудели голоса

– Они вам объяснят всё... Дело государственное. Они за мной идут, – смущался офицер, стараясь быть вежливее.

Князь стоял долго, нетерпеливо ожидая и изумлённо открыв глаза. Лицо его омрачилось.

"Царица простила! Из сената? Теперь? Царица простила!" – мысленно повторял князь.

Чиновник медленно поднимался по лестнице и наконец был около князя.

– Что прикажите? – спросил князь.

– Я имею указ, – процедил чиновник, – арестовать немедленно вашего родственника, у вас живущего сержанта Борщёва.

– За что? – закричал князь и чуть не зарыдал.

– Сообщить не имею права...

– Государыня императрица изволила простить, – зашептал князь едва слышно... – Я знаю это чрез графа Орлова.

– Позвольте просить вас не задерживать меня вступая со мной в какие-либо излишние беседы. Моё дело – взять г. сержанта. Прикажите слугам его вызвать из горниц... А затем позвольте узнать – у вас ли в настоящую минуту, как я имею основание предполагать, г. Хрущёв, вам известный.

Князь хотел сказать: "да", но голос ему не повиновался и он мотнул утвердительно головой.

– В таком случае прикажите, вызвать обоих.

Князь не двигался с места и ничего не приказывал.

– Мне не досуг, князь. Поспешите исполненьем.

– Но... но неужели сейчас... Сию минуту, – залепетал князь. – Неужели до завтра нельзя это... Я бы поехал... это всё непонятно...

Князь был уверен, что, благодаря чьим-то проискам дело повернулось снова худо и что его дочери грозит тоже суд и монастырь. Он так и ждал, что чиновник по забывчивости не упоминает об Анюте и сейчас назовёт её и потребует тоже.

"Неужели царицу мои враги обошли! Неужели я погубил дочь!"

В эту минуту раздался раскатистый треск и окна, лестницы ярко осветились. В зале, во всём доме и даже на дворе прошёл гул голосов.

Первый огненный разноцветный щит, изображающий жертвенник, загорелся пред домом. Итальянец начал свои чудеса в решете.

Князь встрепенулся, будто ожил и преобразился весь.

– Тушить! – крикнул он на людей, стоявших а лестнице. – Пошёл! Тушить! Гони его вон! Стой!

Люди, ничего не знавшие, всё-таки бросились исполнять полупонятное приказание.

– Стой!.. Феофан! Прикажи итальянцу всё тушить. На смех, что ли!.. Тушить!

Затем князь обернулся к чиновнику и произнёс:

– Сейчас будут у вас тут и Борис, и Хрущёв… И я сам с ними согласен тоже отдаться вам под арест.

– Вас взять указу у меня нет. Если бы был, я бы вашего согласия на это не стал и просить! – раздражительно отвечал чиновник. – Поспешите, князь.

Чрез несколько мгновений Борис и Хрущёв были уже на месте, бледные, поражённые как громом. Анюта лежала без сознания на полу среди гостиной, так как никто не поддержал её во время.

Толпа гостей, как бураном с степи захваченное врасплох стадо баранов, – рассеялась и сбилась в кучки. Будто каждый прятался за другого! И вся эта масса, онемелая и сразу одичавшая от перепуга и от порыва тупого чувства самосохранения, бессмысленно, глядела на большие парадные двери, выходящие из залы на лестницу. – Как будто оттуда должна была войти сейчас сама смерть, чтобы выбирать свои жертвы.

У москвичей не было привычки к тому, что было обыденным делом для Петербурга. Правительственные агенты, представители власти и арестование именем закона – было для большей половины гостей князя чем-то особым, о чём они слыхали, как слыхали и рассказывали о привиденьях, о деяниях нечистой силы, но с чем сами лицом к лицу нигде не становились.

Князь бессознательно проводил молодых людей донизу.

Хрущёв, желая успокоить князя – сказал ему одеваясь в швейцарской:

– Князь, не опасайтесь... Это дело не касается вовсе самокрутки. Это совсем другое... И всё обойдётся, благополучно...

– Что же? За что же? Что ж вы, ограбили, убили кого? – воскликнул князь.

– Мы ничем не виновны. Но вы-то успокойтесь. Будьте столь любезны, – обратился Хрущёв к чиновнику, – сообщите князю, что наше арестование не имеет связи со свадьбой княжны...

– Я не знаю... – отозвался тот равнодушно. – Но полагаю, что это совсем иное дело, не в пример важнее. Государственное дело...

– Что? Господа Гурьевы арестованы! – вдруг спросил Борщёв. – Вы молчите? Скажите из милости это одно... Я вас умоляю. Из-за Гурьевых вы нас берёте...

– Гурьев?.. Гурьев?.. – закричал князь. – Бешеный?.. Что у меня был...

– Одно слово, – пристал и Хрущёв к чиновнику. – Скажите, ради успокоенья князя, опасающегося за свою дочь. Гурьевы и брат с компанией взяты, арестованы? Я не спрашиваю ведь, за что...

– Ну, коли хотите... Да. В сумерки с них начали, – сказал чиновник.

Князь, понявший всё, понял, что это только хуже, а не лучше.

– Какая тут самокрутка, тут государственное преступленье.

И князь вернулся наверх бледный и полупомешанными глазами озирался на толпу гостей.

В то же время молодые люди садились в казённую карету и под конвоем отъехали от дома.