Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

VII

Пока сенатор сидел у князя, в горницах княжны, на краю большого дома, происходило тоже нечто особенное; за полчаса пред тем явился в девичью кучер Прохор, т. е. Ахмет, как любила его по прежнему звать Солёнушка, а по её примеру и княжна. Он велел доложить о себе барской барыне Прасковье Ивановне, которая сидела за рукодельем в своей отдельной, большой и даже уютно устроенной и убранной комнате.

Нянюшка вышла к кучеру и спросила, что ему нужно, предполагая, что дело идёт об овсе или сене, или о чём-либо касающемся до лошадей.

Дело это её не касалось, но Прохор любил совещаться с своей соотечественницей, которую почитал, конечно, более всех в доме.

– Ну, что тебе? – спросила Прасковья Ивановна, выходя в девичью, где сидело за работой около дюжины горничных.

Все они пересмеивались с красивым кучером, но смолкли при появлении няни.

Прохор отвечал на вопрос по-татарски и лицо няни приняло сразу более серьёзное выражение.

Они говорили на своём языке только когда бывали наедине или же в особо важных случаях, ради того, чтобы не быть понятыми окружающими.

Мамушка переспросила что-то, быстро, скороговоркой, и пытливо впилась чёрными глазами в кучера. Он отвечал. Лицо Солёнушки вдруг преобразилось так, что все горничные заметили это и поняли тотчас, что Прохор-Ахметка сказал что-нибудь особенно важное.

Лицо мамушки было чудное, будто восторженно-встревоженное. И обрадовалась она, и испугалась вместе!.. Перемолвившись ещё, по своему, она впустила к себе в горницу молодца, а сама быстро пошла к своей питомице.

Княжна тоже сидела за работой, вышивала, склонившись над пяльцами, мелкую, мудрёную и кропотливую работу, от которой у ней рябило в красивых глазах. Золото и серебро в нитях, шёлк, и разный цветной бисер, – были рассыпаны кругом по пяльцам и на полу...

Княжна не любила рукоделий, но тоска и одиночество заставляли её поневоле убивать время за пяльцами и охлаждать пылкую голову, занимая её стежками, да строчками, да нанизываньем бус и бисера на канвовый узор.

Но сколько раз за этим занятием, в особенности за последний год – задумается княжна, забудет не только пяльцы, но весь мир... и придя в себя, глубоко и тяжело вздохнёт!..

Когда Прасковья приходила к своей питомице не от князя и не по делу – то княжна, взглянув на неё, всегда говорила:

– Присядь, да расскажи что-нибудь про Крым.

Но теперь, когда мамушка вошла, и княжна, подняв голову, взглянула ей в лицо, то на минуту замерла. Затем, толчком отбросив пяльцы, она вскочила порывом на ноги и прыгнула к любимице-пестунье. Молчаливый взгляд татарки сказал ей всё...

– Солёнушка! – вскрикнула Анюта. – Правда ли? По лицу вижу! Правда?! Говори...

– Правда, моя родная!..

Княжна как-то задохнулась, вся зарделась румянцем и вдруг слёзы в три ручья хлынули у неё из глаз.

– Господь с тобой! – испугалась Прасковья, бросаясь к ней.

– Ничего! Ничего! Это от радости, – всхлипывая, едва могла проговорить княжна. – Кто сказал? Кто видел?

– Прохор. Сейчас мне сказал. Сам, своими глазами видел.

И этот день остался памятным днём в жизни Анюты.

Вечером того же дня, ложась спать, князь призвал к себе своего любимого человека, дворецкого Феофана.

Он видел дочь в сумерки и заметил в её лице перемену, в её движеньях, в её глазах, в её голосе, – что-то особенное. Южная и страстная натура, огненная кровь "Крымцев», как говорил князь – выдавали себя всегда в его дочери. Одни глаза княжны так "прыгали" за ужином, что князь догадался о чём-нибудь чрезвычайном, случившемся с дочерью, но не спросил ничего.

– Ну, Феофан, что у нас есть негаданного? – сказал князь при появлении дворецкого.

Феофан, старичок, маленького роста, немного сгорбленный, чисто и тщательно выбритый по морщинистому как сморчок лицу – привык к этому вопросу. Он стал в почтительном расстоянии от барина и выговорил бесстрастно и чуть-чуть хрипло:

– Ничего, ваше сиятельство.

– Ничего? А?.. Ничего? Опять проворонил!!..

– Ничего я не проворонил, – хладнокровно отозвался Феофан.

– Вот и врёшь! Или от старости в ротозеи и простофили вышел!.. – холодно, но не сердито сказал князь, укладываясь в постель.

– Не знаю. Может вам лучше известно, – слегка будто обиделся любимец.

– То-то вот и есть, что мне лучше известно. А ты, старая крыса, и под носом ничего не видишь...

– Что ж. Перечить не смею... Будь по-вашему. Только доложу... Это вам так сдаётся, али кто сбрехнул. А ничего у нас такого нет. Кузьма-казачок ногу вывихнул, прыгая чрез лужу, так эвто вам...

– То-то: Кузьма?.. Ногу?.. У княжны на половине есть такое, негаданное... А он с Кузьмой... Эх ты, старый хрыч.

– Знаю, что старый, – не обиделся, а сделал снова, вид, что обижается, Феофан. – У княжны?! Что у княжны? Агафья чайник разбила... Так это опять...

– Филин ты, филин!.. А ты вот что скажи. Отчего у княжны сегодня глаза прыгали?

– У княжны? Прыгали?

– Да у княжны! Прыгали! Огнём горели, как уголья? – самодовольно проговорил князь, счастливый при воспоминании, что дочь в особенности глазами похожа на свою покойную мать, память которой была ему так дорога.

– Не знаю... – нерешительно выговорил Феофан, помолчав.

– Ну вот... Так разузнай, филин, а завтра мне доложи. Ну, Бог с тобой, спать пора.

Феофан, выйдя от барина-князя, направился прямо в швейцарскую, где вечно сидел её повелитель – швейцар. Андреян, силач и великан, ростом известный всей Москве. У этого добродушного и глуповатого богатыря была, казалось, самая неподходящая к его внешности страсть. Он обожал и разводил у себя в горнице канареек. И что уходу требовали его питомицы!

Глуповатый великан было однако хитёр по-своему.

– Андреянушка? Что у княжны с Солёнушкой приключилось? У тебя ведь глаз вострый? – спросил Феофан садясь и потчуя швейцара из тавлинки.

– Свиное ухо со двора бегало! – заявил Андреян прямо.

– Ну? Так что ж! Прошка тут не при чём. Я тебя про княжну да про мамку спрашиваю.

– А я сказываю про свиное ухо! Он без позволения со двора бегал, да задними воротами. А вернув, прямо к Солёнке наверх. Ну вот у них и сполох теперь.

– Да в чём дело-то? Как это пронюхать?

– И нечего нюхать! Слыхать и так на сто вёрст кругом. Гвардией запахло, Феофан Иваныч. У нас запахло?

– Вот? Врёшь?.. Как можно?

– Верно. Вишь сколько их в Москву нашло... Ну, и к нам постоя жди! двусмысленно подмигнул великан.

– Правда твоя, Андреянушка, – обрадовался Феофан. – Как, же это мне невдомёк. Да и князь тоже не прочуял.

– Нет. Князь-то прочуял, да на свой гнев у него вся надежда. А его гнев что? Для гвардии-то? Пустое место?

– Так! Ну, спасибо тебе. Завтра доложу.

И дворецкий, видимо довольный, пошёл спать.

VIII

Накануне Петрова дня в Петербурге произошёл правительственный переворот в пользу Екатерины II.

Питерское "действо", как говорили тогда, привело к провозглашению императрицы Екатерины Самодержицей Всероссийской.

Всё сделала гвардия, в особенности Преображенский полк, а равно и измайловцы и семёновцы, первые присягнувшие новой императрице, когда она явилась в казармы, привезённая из Петергофа в столицу молодым Преображенским офицером Алексеем Орловым.

Сенат и Синод, собравшиеся в Казанском соборе на молебствие, единогласно примкнули к молодым гвардейцам.

Кто выигрывал от перемены правления – шёл смело, а кто терял, тот боялся противодействовать и надеялся на "авось".

Первые три дня по приезде в Москву, по ужасной, бревенчатой дороге, государыня, измучившись, прохворала и никого не принимала. Но она рада была, что находится в сердце России, близ кремлёвских святынь. Она видела ясно, чуяла душой в той громадной серой толпе, что заливала всякий день – из Москвы и деревень – её резиденцию и стояла от утра до ночи, в надежде увидеть её у окна или на балконе, что здесь "Россия", а в Петербурге только взмыленная пена всего русского моря житейского.

Уверяли, будто государыня, на вопрос посланника Марии Терезии, много ли отличается Москва от Петербурга, выразилась так:

– В Петербурге русские онемечиваются и платьем и душой, а в Москве немцы, поселившись, вскоре обижаются, когда их не считают за настоящих русских.

Не смотря на своё недомогание и усталость, императрица работала целые дни, и курьеры один за другим посылались в Петербург, управление которого было поручено сенатору Неплюеву.

Только очень немногих лиц принимала государыня в эти дни, и то на одну минуту. Единственный гость, просидевший у царицы целый вечер, беседуя с ней наедине, был граф Ал. Гр. Разумовский, вышедший от неё взволнованный и растроганный, с красным, заплаканным лицом. Но нельзя было подумать, что тайная беседа была неприятна, ибо государыня сама проводила вельможу чрез все апартаменты и шутя простилась с ним при посторонних, словами:

– Не забывайте меня, бедную вдову. Навестите поскорее опять. И об нашем деле опять побеседуем.

Многие затем приставали к генеральс-адъютанту, в чём состояла беседа и это дело... Но Григорий Орлов не добился ничего от государыни и даже был видимо обижен отказом сообщить что-либо.

– Много будете знать, г. адъютант, скоро состареетесь, а я бы всегда желала вас видеть молодым и красивым! – шутила она.

Помимо графа Разумовского, два раза осталась государыня наедине с канцлером графом Михаилом Илларионовичем Воронцовым – но их беседа тоже осталась тайной.

Петербургские друзья царицы уже обижались, завидовали и косились теперь на двух москвичей "по складу норова и мыслям», т. е. Разумовского и Воронцова.

Вокруг великолепных палат подмосковной вотчины графа Разумовского, в сельце Петровском, у главных ворот, на дворе и на самом большом подъезде, стояли часовые в красивых мундирах. На дороге, в лесу, между Петровским и городом, сновали взад и вперёд, по пыльной дороге, красивые экипажи. Двор был с утра заставлен берлинами и колясками, и осёдланными лошадьми, которых держала в поводу дворцовая прислуга или просто рядовые. Во внутренних апартаментах стояли у дверей высокие, рослые часовые в новых мундирах. На них невольно заглядывались даже сановники, когда проходили чрез залы. Один из них, съездивший из дворца в Кремль верхом по поручению государыни, произвёл в первопрестольной настоящий переполох. Всё что на дороге встретило случайно посланного – бросилось бежать за ним в город, а когда всадник миновал Страстной монастырь и въехал в Москву чрез деревянные Тверские ворота, то целая толпа зевак, набравшись отовсюду, густой массой облепила его со всех сторон и тучей проводила до Кремля. На обратном пути его было бы тоже. Но посланец догадался; или же самолюбие его было уже достаточно удовлетворено любопытством москвичей, и он, пустив коня вскачь, проскакал по улицам. Только минуя ограду Страстного монастыря поехал он шагом.

Этот всадник диковинный, был из вновь сформированного отряда телохранителей государыни, которые были названы кавалергардами. Никогда невиданные никем, богатые мундиры могли легко всполошить простой народ Первопрестольной, когда в самом Петербурге на них ещё не успели вдоволь наглядеться.

Эти кавалергарды, в своих серебряных латах поверх мундиров, с блестящим и тяжёлым вооружением, все громадного роста, богатырь на богатыре и все красавцы собой, придавали теперь апартаментам Петровских палат внушительный вид.

Всё что приезжало теперь в каретах, сановники и генералы – являлись не к императрице. Государыня никакого не принимала уже третий день, – кто говорил по болезни или усталости от пути, а кто сказывал на ухо приятелю, что есть на то важные причины. Государыня сидела в особой, маленькой красивой горнице в китайском вкусе, которую знала хорошо и любила, так как, случалось, при покойной императрице часто бывала в ней. Государыня была одна, и несколько озабоченная изредка прислушивалась к гулу и шуму в нижнем этаже, где поместился молодой богатырь-офицер, ещё недавно простой артиллерийский цалмейстер, а ныне камергер и генеральс-адъютант.

Государыня изредка вставала и тихо, ровными шагами начинала ходить по комнате, будто обдумывая и соображая, будто решая многое, что волновало её. Действительно, она не праздно проводила время, она работала. Но для этой работы не нужны были ни книги, ни деловые бумаги, ни чернила и перья... Проницательный ум искал решений разных вопросов, но в особенности старался развязать, а не разрубить, один Гордиев узел, завязанный первыми её любимцами, которым она была многим обязана – братьями Орловыми.

Не далее как в это утро, Григорий Орлов привёз от брата Ивана, москвича, какие-то новые доказательства, что императрица Елизавета была тайно обвенчана с Разумовским. Слух этот давно знали все, но никто этому не верил.

Государыня была опечалена привезённою "новостью" об Елизавете, а Григорий Орлов, напротив, доволен...

Верный слуга государыни, камер-лакей Шкурин, знавший всё, знавший более самого Орлова, несколько раз входивший сегодня к царице, заставал её одинаково печальной, и наконец сказал:

– Неужто, матушка-государыня, всё об том же тревожите себя?..

– Да, Василий. Много заботы, но эта главная. Её теперь черёд...

– Полно, государыня. Говорю, наших молодцев гвардейцев, хоть бы я один, на ноги подыму всех одним словечком. Они порох! Только прикажи, я уголёк суну – и ахнет вся гвардия...

– Думаю... Согласна даже, Василий, – произнесла государыня как-то робко, – но ведь это надо хитро, умно... Надо повершить по твоей пословице.

– Чтобы и волки сыты были, и овцы целы! – усмехнулся добродушно Шкурин. – Знамое дело, не надо, чтобы Григорию Григорьевичу обида какая от них вышла. Только, пущай шум будет! И того довольно... Уж я возьмусь.

– Хорошо. Только не теперь... После...

– Вестимо после! – сказал Шкурин.

Государыня, услышав голоса на подъезде, придвинулась к отворенному, но занавешенному окну. Внизу, на подъезде стояло несколько сановников. Григорий Орлов провожал высоких гостей, что-то говорил и, особенно весёлый и довольный в этот день, громко смеялся, как самый счастливый человек на свете.

– Rira bien – qui rira le dernier! – с оттенком досады шепнула Екатерина.

IX

Вряд ли когда-либо, где-либо, монарх был в таком трудном, безысходно запутанном положении, в какое стала поневоле императрица Екатерина Алексеевна после переворота 28-го июня и восшествия на престол. Лето миновало, подходила осень, а всё ещё многое как-то не улеглось, не успокоилось...

Ровно через два месяца после переворота, императрица была уже на пути в Москву, чтобы поспешить короноваться.

И теперь, в сентябре, здесь, в подмосковном селе фельдмаршала Разумовского, которое любимец покойной царицы гостеприимно предложил новой царице – Екатерина впервые решилась дать себе льготу, отдохнуть несколько дней от всех треволнений Петербурга и оглядеться.

Положение было такое, при котором всякий, самый энергический человек мог потерять присутствие духа и пошёл бы на уступки и сделки, т.е. признал бы себя побеждённым.

Екатерина и уступала мысленно, чувствуя борьбу не по силам, но молчала и откладывала гласное признанье.

Тому назад месяца три, четыре, ещё в царствование её мужа, – государыне грозило заключение в монастыре или в Шлюссельбурге, где, по приказанию императора, отделывались покои для "неизвестного лица, долженствующего прибыть на жительство".

Но государыня, знавшая об этих приготовлениях, не унывала. Кругом её была масса тайных друзей. Во взгляде всякого придворного, всякого сенатора, всякого духовного лица, от архиерея до простого священника, всякого гвардейца, от командиров полков до последнего рядового, – Екатерина ясно читала одно:

– Не бойся! Мы за тебя!

Недовольны были все, а все недовольные были за неё.

И вот совершилось событие, про которое выразился французский король, что это "un conte de mille et une nuit" – сказка из тысячи и одной ночи.

И с первых дней победы и торжества положение государыни стало невыносимо. Нужна была мужская энергия и женская хитрость – вместе соединённые – чтобы не запутаться, не погибнуть в сетях, расставляемых ей кругом.

Кругом неё всё было запутано и опрокинуто, и совершалось общее брожение всего.

Близкое ей лицо, Григорий Орлов, был ещё недавно, вместе с братом Алексеем, главным коноводом недовольных гвардейцев. У него собирались заговорщики... Теперь, то и дело, доходили до государыни слухи, что есть сборища офицеров, где ведутся "совратительные, вольнодумные речи" уже не о Петре III, как недавно, а о том, что цесаревич Павел, по примеру других государств, должен быть на престоле, над ним же только правительница до его совершеннолетия, а государыне не полагается короноваться теперь в Москве.

На других сборищах, а иногда и явно, публично, – слышалась речь об царственном узнике "Иванушке", как о законном.

Самой гвардии, совершившей переворот в Петров день, показалось всё "действо" на столько удивительно лёгким, что казалось можно бы завтра без всяких приготовлений совершить второе, в пользу Ивана, или в пользу цесаревича Павла Петровича.

Тем более это возможно, что Пётр Феодорович был всё-таки внук великого императора, у него было наконец его любимое и верное ему Голштинское войско. У него были (как думали тогда, но ошиблись) свои верные и преданные ему люди, сановники и генералы.

Нынешний монарх – женщина, принцесса, и у неё не было своего войска, личного...

И гвардейцы, ещё не опомнившись от похмелья удачного петербургского "действа", рассуждали о "статских» делах. Награждённые считали себя всё-таки обиженными, а ненаграждённые были обижены, и с их языка не сходило имя "Иванушки".

Братья Орловы, вокруг которых три месяца назад группировались друзья и приятели, т.е. почти все офицеры гвардии, теперь были уже для них не товарищи, а вельможи и сановники. Дружбу сменила зависть – а зависть скоро сменилась ненавистью.

От Орловых три четверти прежних друзей отшатнулись. Явились другие коноводы, вокруг которых группировались недовольные, завидующие, обойдённые и просто праздные люди и "фрондёры", как обозвала их сама государыня.

Всё, что, бывало, недавно собирались у Григория Орлова на вечеринках, поиграть в карты или выпить и побалагурить – теперь могли являться только в известные часы его приёмов. Цалмейстера "Гришутки", доброго и весёлого малого, молодца на всякую затею и шутку, от медвежьей охоты до простой драки в трактире – не было теперь. А был генеральс-адъютант императрицы, за которым все ухаживали, от первых чинов двора до последнего офицера. Все ухаживали и все ненавидели из зависти.

Прежде, недавно, чрез этого Орлова и его братьев государыня одним словом правила и руководила всем Петербургом. Её слово, её желание, переданное чрез Орловых, было указом для всех, и все повиновались. Теперь, если государыня хотела, чтоб её желание исполнилось, надо было устроить так, чтобы Орловы, хотя бы по-видимому, были тут в стороне.

Виноваты ли были братья-богатыри, что вдруг остались одни, оттолкнули от себя самых лучших друзей и верных людей в среде гвардии. Отчасти – нет! Отчасти – да!

Если видное положение любимца Григория Орлова породило кучу завистников и все тоже метили и мечтали быть тем же, то не вина его, если нельзя было всех офицеров гвардии сделать генеральс-адъютантами.

Но, с своей стороны, Григорий и Алексей Орловы в два месяца, как если бы прошло десять лет – забыли, что они – простые русские дворяне и простые офицеры гвардии.

Честолюбие Алексея для брата Григория не имело границ. Он первый крикнул на паперти Казанского собора 30-го июня:

– Да здравствует императрица – самодержица!

Простой народ подхватил слова, а из сановников никто не посмел промолчать. И Алексей Орлов понял, оценил этот случай по достоинству.

– С ними всё можно сделать. Только покруче, да пошибче! – говорил он брату. – Так же как мы медведей бьём с маху, так и в делах государских надо. Собери ты мне все сенаты иноземные и свой в одну горницу, и я тебе заставлю их единогласно подписать резолюцию, чтоб они сами себя перепороли розгами.

И самовластье, надменность, даже дерзость с гвардейцами и полное презренье ко всем придворным явились в Алексее Орлове тотчас же, на первых же порах. А после смерти императора, Алексей уже стал мечтать о большем...

X

Первые друзья и помогатели государыни, княгиня Е. Р. Дашкова, воспитатель и пестун наследника Панин, «делопроизводитель действа» Теплов – все трое были теперь заклятые враги Орловых.

Екатерина Романовна Дашкова теперь ненавидела обоих братьев. Григорий Орлов оскорбил княгиню своей шуткой, прозвав её "наша муха", намекая на басню об мухе, которая, сидя на рогах у вола, говорила потом: "Мы пахали". Это была верная оценка действий княгини во дни переворота и, как правда, – ей глаза уколола.

Он говорил, что княгиня ограбила сестру Воронцову, любимицу покойного императора, отобрав себе всё, что было у неё: и подарки Петра, и имения, и золотые вещи, и даже платья её.

Про орден св. Екатерины, который княгиня получила от государыни одновременно с запрещением Воронцовой носить его, Орлов пошутил:

– Даже ленту Екатерининскую сграбила у сестры наша муха.

Относительно другого брата Орлова, княгиня сама поступила неосмотрительно, объявив на похоронах императора, что никогда в жизни не подаст руки Алексею Орлову, даже постарается не стоять никогда близко к нему, чтобы даже платьем своим не коснуться до него нечаянно.

Отношения княгини с государыней были натянуты, отчасти вследствие ненависти её к Орловым, отчасти и вследствие другой причины.

Императрица была раздражена словами и действиями княгини в первые же дни после воцарения. Дашкова начала было распоряжаться в столице как главный начальник города.

Государыня была слишком умна и дальновидна, чтобы не видеть княгиню насквозь. Она помнила, что княгиня, в памятную ночь на 28-е число и всё утро, осторожно просидела дома.

Когда государыня прискакала из Петергофа и явилась в измайловский полк, а затем к семёновцам и к преображенцам, и наконец в собор на молебствие, т. е. в самые критические минуты её жизни, когда все окружающие её близкие люди играли своими головами, – княгиня не была с ней. Сестра фаворитки была дома, и зная всё происходящее, не могла выйти на улицу, приехать в полк или в собор и присоединиться к царице, ссылаясь на то, что её заказанный мужской костюм не был готов. А этот костюм или мундир был бы даже и неуместен в соборе.

И Григорий Орлов после того несколько раз пошутил:

– Княгиня, портного-то перемените. Он, разбойник, опять вас в конфуз какой поставит.

Другой прежний друг – Никита Иваныч Панин, в июне месяце уже считал себя, в случае удачного переворота, "быть в правлении дел статских первой персоной". Иначе говоря, ему было обещано регентство до совершеннолетия Павла Петровича.

Сановник, наиболее поражённый криком толпы крутом паперти Казанского собора, приветствовавшей "государыню-самодержицу" – был Панин.

Когда все чины двора, сената и гвардии подхватили этот крик – Панин промолчал от несогласия своего, да отчасти от изумления и негодования. Его провели и обманули как ребёнка. Бог знает, дал ли бы он своё согласие на перемену, если бы не это регентство. Быть может он раскрыл бы глаза императору и взялся бы сам за расправу с заговорщиками, которых знал, если не всех в лицо, то почти всех по именам.

Теперь, когда дело регентства было проиграно, Панин придумал другое и упорно стоял на своём проекте. Он предлагал учреждение верховного совета из шести членов. Этот совет должен был взять на себя всё бремя правления государством.

За Панина и его проект были многие сановники. Государыня подписала проект, но медлила с манифестом об учреждении, отлагая его до коронации.

Члены этого совета, название которым ещё не могли придумать – пока назывались "статскими секретарями". Панин в проекте своём дал им название: "министры".

Государыне не нравилось иноземное слово, и она поручила придумать другое, русское.

В проекте эти "министры" или "статские секретари" являлись в своём составе выше всего в государстве и пожалуй чуть не выше самой монархини. Повторялась старая история при восшествии на престол Анны.

Государыня соглашалась, но втайне считала это учреждение равносильным отречению от власти. Она обратилась ко многим лицам, с просьбой помочь и посоветовать ей, в какой форме долженствует явиться это учреждение.

Один из спрошенных, генерал фельдцейхмейстер Вильбуа определил значение будущего учреждения лучше всех и доставил государыне большое удовольствие.

"Мне кажется, писал он, что составитель проекта, под видом защиты монархии, тонким образом склоняется более к аристократическому правлению. Обязательный и государственным законом установленный, императорский совет, и влиятельные его члены, могут с течением времени подняться до значения соправителей. Разум и дух императрицы не нуждаются ни в каком особенном совете; только здравие её требует облегчения от невыносимой тяжести необработанных и восходящих к ней дел. Императорский совет слишком приблизит подданного к государю, и у подданного может явиться желание поделить власть с государем».

Будущие члены совета были уже названы в проекте и известны при дворе. И здесь не обошлось без раздражения, вследствие поправки, сделанной императрицей.

Членов верховного совета предполагалось шесть человек: граф Бестужев, канцлер граф Воронцов, гетман Разумовский, князь Яков Шаховской, князь Волконский и сам автор проекта, Н. И. Панин.

Государыня прибавила ещё двух человек, из коих одного отсутствующего из пределов Империи, главнокомандующего войсками в Пруссии, графа Захара Чернышёва, что было конечно по заслугам. Но вместе с ним государыня прибавила восьмым членом не сановника и не заслуженного генерала, а вчерашнего молодого поручика, Григория Орлова.

Панин, умный и тонкий, уже чуял однако лучше всех, что после коронации и помазания на царство самодержицы Екатерины II – будет поздно говорить об императорском верховном совете.

Третье лицо, "делопроизводитель переворота" Теплов, был и теперь близкое лицо к государыне и призывалcя всякий раз, когда надо было исправить слог указов и манифестов. Русский язык ещё не давался царице и нужен был грамотей-учитель. И первое лицо в государстве по части грамматики и правописания был Теплов. Но и только...

Вследствие этого Теплов, честолюбивый и предприимчивый человек, из побочных детей духовного лица, достигнувший относительно высокого положения, – был уязвлён теперь, считал себя вполне обманутым в надеждах.

Эти три лица, Панин, Дашкова и Теплов, не расставались. Как в Петербурге, так и теперь в Москве, почти ежедневно обедали оба у княгини и за обедом велись смелые речи, переполненные острот и насмешек...

Здесь говорилось то же, что на сборищах офицеров. Только форма была другая, имя полу-идиота "Иванушки" конечно не произносилось и его имя заменялось именем Павла Петровича. Регентство и верховный совет – не выходило из ума и не сходило с языка этого триумвирата.

От этих трёх лиц государыня уже сторонилась и,обращаясь ласково, в душе боялась и не любила. Разумеется, опасен был лишь Панин.

Но не один Панин докучал государыне. Не было сановника, который бы не являлся к ней с своим непрошенным советом, со своим проектом устроения государства, направления политики внутренней и внешней.

У Миниха были свои проекты покорения Константинополя, восстановления Византийской империи, соединения каналом Белого моря с Балтийским и т. д.

У Бестужева, тотчас же возвращённого из ссылки, но состарившегося, был десяток проектов первейшей важности по части иностранной политики, сокрушения Фридриха и завоевания чуть не всей Австрии при помощи Франции.

У Ивана Ивановича Шувалова, любимца Елизаветы и особенно нелюбимого теперь государыней – тоже были бесчисленные советы и планы учреждений на пользу наук и искусств.

У всех сенаторов, у всех вельмож, был непрошеный совет на устах, горячая любовь и преданность на словах и недовольство на душе за недостаточное вознаграждение прошлых подвигов, в июньские дни.

– Теперь все "помогали!", – говорила государыня с досадливой и презрительной улыбкой. – И все эти "помогатели" хотят быть "только" регентами Российской Империи. А самые верные мне люди, не двоедушные, оказываются те, что "не помогали".

Таких, не докучавших царице своими проектами, или жалобами и просьбами о наградах, было мало. В числе их однако были такие люди, как оба брата Разумовские, помогавшие когда-то её воцарению своим молчаливым согласием и присягнувшие одни из первых. После них наиболее преданный человек, по странному капризу судьбы, был родной дядя как павшей фаворитки, так и княгини Дашковой – канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов. На всяческую честную помощь этих трёх лиц в Москве – государыня вполне рассчитывала.