Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

XVII

Палаты князя Лубянского быстро опустели, после ареста. Все гости бежали из дома, как если бы он был зачумлён. Только дворня, князя была совершенно, спокойна. Только простой народ, угощавшийся на дворе, отнёсся к боярину-князю участливо...

Туманные намёки на всё случившееся, на причину взятия молодого барина с его другом – проникли конечно тотчас к дворовым князя и перешли к гостям их, т.е. прохожим с улицы... И этот люд сразу порешил дело и рассудил.

– Как? Против царицы замышлял Борис Ильич? Внук князя Лубянского и ныне зять... Пустое! Сего не может быть! Либо враги сильные есть у них, либо так потрафилось, ненароком вышла "ошибка" и всё сойдёт благополучно.

– Ошиблись! Ошибка! Бог милостив! – повторяла дворня, а за ней и серый люд, гость князя на дворе, у которого нашлось больше разума и больше совести, чем у гостей князя, в доме его.

Но скоро опустевший дом замер и затих, хотя в нём никто и глаз не смыкал ещё. Князь был около дочери, первый раз в жизни потерявшейся совсем от отчаяния.

Анюту снесли без сознания и положили на кровать, раздели и привели в себя. Анюта молчала, ломала руки в порыве страшного горя и повторяла одно, будто угрожая кому:

– Ну Что ж! И я умру!.. Не стану я жить на свете. Умру! Не мудрёное дело.

Князь успокаивал дочь всячески и, успокаивая, сам становился менее тревожен. Разум брал верх над неожиданным потрясением, с испуга смутившим его и спутавшим мысли.

– Ведь нешто Борис виноват! Нешто Хрущёв тоже виноват! – говорил князь. – Рассуди, дочушка. Нешто было ему время замышлять на правительство, когда он только о свадьбе думал. Да и Хрущёв не таковский. Объяснится всё и обойдётся.

– Он жил у Гурьевых! – воскликнула наконец Анюта.

– Так Что ж из того. Вот и припутали по ошибке.

– Ах, батюшка, не боюсь я, что Борис и вправду виновен и мне не сказывается. Вестимо припутали. Боюсь я, что без вины виноват будет. Он жил у Гурьевых. Слышал и знал всё... Он мне сказывал давно и не раз про сборища офицеров. Я тогда уж испугалась. Будтосердце чуяло, что будет он без вины виноват!

Анюта металась на кровати и наконец на слова успокоения отца отвечала:

– Оставьте меня. Оставьте Бога ради. Одну оставьте. Я надумаю что-нибудь...

Князь пошёл к себе, но по дороге осведомился о здоровье Настасьи Григорьевны. Агаша сидела и плакала в тёмной комнате, у окна, а в соседней лежала на постели её мать, почти без признаков жизни, едва дышала и не шевелилась.

После первой минуты испуга её, когда Бориса "потребовали по начальству", как ей объяснил князь и увезли – нашлись услужливые люди в числе гостей, которые объяснили ей, что сын её взять под стражу, увезён в острог за то, что злоумышлял против жизни царицы, вместе с другими офицерами.

Настасья Григорьевна, как и серый люд на дворе отмахнулась рукой и усмехнулась:

– Борюшка! Против матушки-царицы! Типун вам и язык. Бельмес какой взвели на Борюшку.

Но перепуг князя и обморок Анюты, которые пустякам не поверят и в разум которых бессознательно верила Борщёва – сделали своё дело. Женщина поняла всё, не поверила сердцем, но поверила недалёким разумом и тоже, как Анюта, лишилась чувств. После недавнего потрясения и болезни от самокрутки сына – второй удар вынести было трудно.

Агаша плакала и об матери, и об "нём», которого уже стала считать своим суженым.

– Полно, полно, – сказал князь в темноте, обращаясь на голос, плачущий где-то в углу. – Что мать?

– Ничего!.. В постели... – отозвалась Агаша.

– Бог даст, обойдётся всё. За матерью пригляди только.

И Артамон Алексеевич ушёл к себе.

"Вот, – думал князь, – не ездил в проклятый Питер... Приехали сюда питерские затейники и смутители и нас зацепили. Может и я виноват буду у них, что не донёс на этого бешеного, когда он был у меня".

Он лёг в постель, решив на утро объездить всех своих друзей и покровителей, чтобы просить за невиновного, зря припутанного к делу внука и зятя, за которого брался отвечать головой и даже состоянием.

– Не может быть никакой беды, – успокоился наконец князь. – Ведь ныне не Бироновы времена, ныне какие люди у трона... Воронцов, Панин. Тот же Иван Григорьевич Орлов и его братья. Шаховской, князь, Яков Петрович, мой кум! Нешто они людоеды какие и Шемякин суд творить станут! Ну виноват – не донёс, когда знал всякое празднословье, а более того ничего и не знал. Да и не до того было – жениться хотел, хлопотал... Нет! Бог милостив... А эти все... дурни! Хуже дурней, вспомнил князь гостей. И я у них Гришкой Отрепьевым стал сразу. Так и бросило их всех от нас, так и расшвыряло из дому во все стороны! Как из пожара выскакивали на улицу. Князь Обольский с княгиней своей и с дочерьми – пешком, не дождавшись кареты, убежали, сказывали люди. А сорок лет хлеб-соль водили. Пуд вместе съели.

Наутро князь рано выехал из дома и отправился по знакомым, друзьям и сановникам, людям нужным в новом деле, которое стряслось на голову. Они все много, охотно, даже усердно хлопотали за него, ещё на днях, когда надо было добыть прощенье за брак дочери с его внуком. Князь помнил, как радушно все принимали его и всякий брался услужить чем мог.

Чрез три часа, после нескольких визитов – князь, как потерянный, сидел в карете, крестился и молился путаясь в мыслях. Наконец, однажды, переезжая какую-то улицу, он вдруг закричал громко...

Крик сам вырвался у него из груди...

– Да чем же мы виноваты! Мы не виноваты! Что вы! Бога не боитесь! Что вы!!

Князь был поражён и испуган той переменой, которую он нашёл во всех друзьях и покровителях, когда явился за помощью и объяснил в чём дело, к которому припутали его зятя и внука.

Повсюду был тот же холодный приём, или тот же ужас от положения князя и желание явное от него отделаться, выпроводить его скорее из дому, а не только хлопотать за его зятя. Его даже не спрашивали о подробностях, а только отделывались словами;

– Что же я? Где же мне? Какой я помощник!

Один только новопожалованный граф, Иван Григорьевич Орлов, знал уже всё довольно подробно и отнёсся иначе. Они знал имена всех арестованных и причины их заключения под стражу. И он один стал успокаивать Артамона Алексеевича и обещал поговорить брату, генеральс-адъютанту. Спросить его о Борщёве и Хрущёве.

– Заступитесь! – взмолился князь. – По старой памяти и дружбе... Будьте заступником.

– Нет, дорогой князь, в таком деле всякому гражданину честь и совесть не повелевают быт заступником. Поговорить, спросить братца Григорья – я охотно беруся... Но просить за злоумышленника государственного – у какого же верноподданного хватить дерзости и отчаяния.

– Да ведь Борис припутан. Он ни причём...

– Коли не виноват – чист выйдет. Но посудите сами... Ведь вот меня же или вас не взяли, не засадили... Стало быть есть и за ним хоть малая толика преступного поведения. И граф Иван Орлов обещал всё-таки "спросить братца".

Другие друзья и покровители ничего не обещали, пугались даже одного предложенья князя – похлопотать за Борщёва. А некоторые поступили ещё проще, будучи дома и узнав лошадей и экипаж князя Лубянского, приказывали отвечать, что дома нет, уехали в вотчину...

– Дома нет, уехали в вотчину! – значило, что и завтра не будет, т. е. не желают быть знакомы.

Не мудрено было после этой резкой перемены во всех – потерять голову и умственно запутаться.

Князь Лубянский, вернувшись домой, сам смутно начинал уже, казалось, считал себя преступником государственным...

XVIII

Сборища на Плющихе у Гурьевых и нелепая игра в злоумышленников, ограничивавшаяся одной праздной болтовнёй, но вместе с тем и бранью на разных лиц, – стоявших высоко – конечно не могла сойти с рук.

В сумерки того дня, когда князь праздновал свадьбу дочери, было указано произвести аресты в городе всех лиц, список которых был в руках графа Григория Орлова.

Генеральс-адъютант, бывший сам три месяца назад простым цалмейстером артиллерии и сам искусным заговорщиком, быть может искренно смутился, узнав о заговоре в пользу Ивана Антоныча, а быть может понял, что это только "дерзостное самомненье" нескольких честолюбцев, метящих подражать ему с братьями.

Григорий, Алексей и Фёдор Орловы помнили хорошо трёх братьев Гурьевых, которые бывали у них в квартире на Морской и потом "отстали", и даже одно время заставили их опасаться доноса на себя правительству Петра III. Из них только старший, Семён, был, по мнению Орловых – умный и смелый малый, остальные были подражатели брата.

Так или иначе, но Григорий Орлов, узнав ещё до коронации императрицы о сборище и краснобайстве на Плющихе – приказал наблюдать за квартирой Гурьева. Дошёл и до него слух, что офицер Чихачёв поехал в Петербург, с целью освободить из крепости Шлиссельбургской содержащегося там принца Ивана. По наведённым немедленно справкам оказалось, что Чихачёв послан командиром его полка по поручению свыше и что Чихачёв верный слуга царицы.

Наконец дошёл до Орлова слух, что заговорщики, считая его дерзко замышляющим чуть не насильно жениться на государыне, обязанной ему с братьями своим престолом, решили тайно убить его при первой возможности. А это было далеко не трудно. Генеральс-адъютант и верхом, и пешком появлялся постоянно на улицах Москвы, так как по прежнему любил, вопреки этикету и своему возвышенью – простые прогулки и уличную жизнь.

Если Орловы не верили в серьёзность заговора в пользу принца Ивана, то поверили легко в намерение убить Григорья Орлова. Это дело было возможно и представлялось даже не очень важным.

Общественное мнение ещё не успело, так сказать, вполне привыкнуть считать Григорья Орлова сановником. Все слишком недавно, всего каких-нибудь несколько десятков дней тому назад, видели простого дворянина, москвича родом, в простом мундире. "Ну, убьют – три офицера одного своего недавнего товарища "Гришуху!" – Преступленье, конечно, как и всякое убийство, но государственного значения тут нет».

Так поняли Орловы. Так было и в действительности! Для Гурьевых, Орлов был, положительно, по старому, выскочка, "Гришуха – Ведмедь", которому вдруг повезло от слепой фортуны.

По докладу всего дела, слухов и россказней очевидцев о квартире и сборищах Гурьевых – государыне,она конечно повелела обратить на них особое внимание, назначить ловких людей и всё выведать. Это оказалось легче, чем думали. Двери Гурьевых были открыты длявсех; а их языки болтали всё что угодно и чуть не на всех перекрёстках Москвы.

На другой день коронации государыни, вечером, Гурьевы, на новом сборище в их доме, заявили товарищам, что пора действовать, что Лихарёв или Лихачёв уже вероятно освободил принца и везёт в Москву и что надо искать, случая встретить где-либо и застрелить Григория Орлова.

Наутро всё подробно было доложено генеральс-адъютанту человеком, наиболее принимавшим участие в сходках за последнее время.

Этот офицер-драгун даже предлагал свои услуги заговорщикам убить Орлова, которого он никогда близко не видал и в лицо не знает – но которого ему покажут накануне. Предложение драгуна было принято сочувственно...

Этот же самый драгун и передал принятое на сходке решение – самому Орлову, так как это был сам капитан Победзинский, давно наметивший себе наживу и отличие по службе при помощи выдачи отчаянных болтунов с Плющихи.

Граф Орлов снова передал всё государыне при первом же свидании.

Государыня не была встревожена и даже улыбнулась:

– Я уже это знаю, слышала, Григорий Григорьевич. Не одни Гурьевы и их товарищи шумят. Вся гвардия мятётся и негодует от слуха, что я иду за вас замуж. Волнение растёт, – продолжала она серьёзно, – и пора положить этому предел. Надо взять всех зачинщиков, распускателей этого слуха. И кроме того надо скорее опровергнуть этот слух, для меня зловредный. Я с нынешнего дня сама приближённым моим буду говорить о моём женихе ради смеху... Вы видите сами теперь, как я была права, думая, что вся гвардия взволнуется от подобного слуха, что русская царица собралась замуж за простого дворянина... убить даже грозятся его, и пожалуй успеют... Их много, а он один...

Орлов молчал, сумрачно потупив глаза в пол.

– Я прикажу заарестовать тех, кто мешается в государственные дела... – проговорил он сурово и гневно.

– Всех офицеров гвардии не арестуешь, Григорий Григорьевич. С кем же тогда остаться, с одними солдатами. Да, и как знать, может быть рядовые ещё более офицеров оскорбились этим слухом. Если дело кого и занимало прежде, то теперь, после объяснения и клятвы графа Алексея Разумовского, надо всё бросить. Всё кануло в воду. И нечего стараться его со дна вылавливать мирным гражданам на соблазн. Бывали примеры в истории, что королевы выходили замуж за своих подданных, но что возможно за морем для Россиянина, – он считает грехом или соблазном у себя на Руси. И так... Прикажите взять этих болтунов и их товарищей и строго расследовать дело. Во-первых, узнать, кто пустил смехотворный слух о нашей свадьбе.

Орлов поднял глаза на государыню и переменился в лице от гнева, но промолчал, ибо Екатерина весело и добродушно усмехалась, чуть не смеялась.

– Во-вторых, продолжала она, кто поехал будто бы за Иваном, да и поехал ли?.. В-третьих, кто ищет вашей смерти, кто предложил злодейство и кто брался совершить его?

Генеральс-адъютант, не промолвив ни слова, вышел от государыни и поехал к брату Алексею.

До вечера пробеседовали вдвоём эти два брата, два героя июньского переворота, два русских сказочных молодца, олицетворение удали и удачи – идущих об руку.

Да, действительно, это были "удальцы – удачники" – любимые герои народных грёз и сказок за века! Те молодцы, которые и не ищут, а находят, и не желают, а получают, которым само всё в руки лезет, само на службу просится,так, зря... Ни за что, ни про что!.. Всё к ним в батраки идёт: и ковёр-самолёт, и шапка-невидимка, и жар-птица, и конь-шестикрылат!.. И все они доставляют избраннику своему, добру-молодцу Иванушке: и горы золота и серебра, и целые королевства заморские, царевну красоту со звездой во лбу...

Поздно расстались братья Орловы, и генеральс-адъютант вернулся домой во дворец в свои отдельные покои – грустный и печальный. Наутро уже был у него список всех офицеров, посещавших сборища Гурьевых.

На другой день по всему городу были произведены аресты единомышленников.

По собственному желанию, вызвался быть и был назначен в число расследователей дела один сановник, дельный, влиятельный, юрист-буквоед, за которым слепо шли другие коллеги...

Это был сенатор Камыш-Каменский. Совесть серого люда, угощавшегося у князя, не обманулась...

XIX

Дело о злоумышлении конечно затянулось.

Наряженное следствие над арестованными выяснило, что был заговор освободить бывшего императора Ивана, чтобы возвести снова на престол, но что к этому – никаким, действием соумышленники не приступали, а только об этом рассуждения имели промеж себя... Равно выяснилось и намерение убить графа Григория Орлова. И то, и другое вместе не вязалось! Коль скоро было злоумышление на лишение новой императрицы престола в пользу принца Ивана – то зачем же было нужно освобождать её от дерзновенного, стесняющего её действия и требующего чрезвычайной награды за свои услуги!

Розыски повсюду и допрос всех заключённых на счёт Чихачёва, или Лихачёва, или Лихарёва – разъяснили, что первый ни при чём: с преступниками не водился и командирован начальством по особому служебному делу. Второй и третий не существует, а их однофамильцы даже не офицеры. Никогда о Гурьевых и сборищах у них не слыхали. Главный виновник, "заводчик» всего и, как доказано, "персональный оскорбитель на пустых словах её величества" – Семён Гурьев, сознался, что у них было "только одно враньё", а "в предмете" особого ничего не было, только хотелось, по злобе на Орловых, пошуметь, чтобы дали тоже какую награду за июньский переворот, "коей были лишены" по забывчивости или по злобе на них Орловых, за то, что они "отстали" ещё весной и "тянули на сторону бывшего императора". Главные виновники и их большие приятели были заключены в остроге, в секретном отделении, и содержались строго. Все остальные были вскоре освобождены, с увещанием ничего не разглашать о выдержанном допросе. Но в числе освобождённых не было ни Борщёва, ни Алексея Хрущёва.

Оба отвечали и показывали на допросе своём всю истину... Они были замяты совсем иным делом и с самокруткой им было не до Гурьевской компании. Но в обвинении их судьями в "знании и недонесении" о заговорщиках – оправдаться было трудно.

Подобной виновности не отрицали ни тот, ни другой. Но обоих молодых людей держали менее строго и позволили им даже видеться с князем, который, упав было духом временно, – снова энергично начал хлопотать и просить всех о заступничестве за зятя и его приятеля.

Многие офицеры, арестованные сначала и выпущенные, стали свидетелями по делу.

Более всех и подробнее всех показал драгун Побездинский, просидевший под арестом всего одни сутки. После него не менее знал и показал офицер Лев Толстой, затем измайловец и товарищ "заводчиков» Михаил Шипов. Эти три офицера отозвались равно хорошо о Борщёве и об Алексее Хрущёве, так как первый, не сочувствуя заговору, переехал даже с их квартиры к Шипову и был озабочен своим частным делом и женитьбой, а второй при многих свидетелях называл всё "пустобрёшеством» и убеждал не раз брата родного, тоже "заводчика", Петра Хрущёва, бросить "всё враньё" и переехать к тётке Основской, подальше от отчаянных братьев Гурьевых.

Однако многих офицеров, знавших о "празднословии на сборищах» и не донёсших, освободили тотчас и они почлися свидетелями, а сержант Борщёв и рябчик Хрущёв обвинялись в этом преступном деянии и не освобождались. Разница была в том, что оба не находили Гурьевых в своих ответах преступниками, а считали по совести и называли в показаниях своих при допросах "болтунами" или "шалыми".

– Мало ли кто что врёт ныне! – говорил Хрущёв. – Все врут! Ходить доносить – в сыщики попадёшь!

– Моя обязанность и желание были удалиться добровольно от болтунов! – говорил Борщёв. – А идти на них с доносами – почитал негодным, тем паче, что был уверен, что они сами, без меня, доврутся до беды.

Когда Борщёву заявили, что офицер-преображенец Баскаков очень дурно о нём отозвался, то Борис отвечал твёрдо и даже гневно:

– И слава Богу! Если бы такие офицеры как г. Баскаков меня хвалили и за приятеля выдавали, то это было бы для меня срамом.

Прошёл месяц, а друзья сидели в заключении. Князь Лубянский выбивался из сил. Наконец он подал прошение государыне, и получил обещание правого и милостивого суда...

Анюта сидела тоже в добровольном заключении и не переступала порога своей горницы, дав слово выйти только навстречу к освобождённому Борису.

Бывшая красавица и блестящая княжна Лубянская теперь похудела, постарела. Глаза потухли, лицо осунулось... Всё существование сводилось к мысли и вопросу: – когда она увидит его? А если не увидит, то это существование и не нужно! Тогда она покончит с собой.

Настасья Григорьевна лежала в постели без языка и без ясного сознания окружающего и близилась к концу.

XX

Однажды зимой, уже чрез два месяца после ареста заговорщиков, князю доложили, что неизвестный офицер желает быть принятым.

– Зачем? Что ему? Феофан, поди узнай.

Феофан отправился вниз и вернулся с ответом.

– Он сказывает – по важному делу, до вас касающемуся, за которое вы ему благодарны останетесь.

Князь стал осторожнее от несчастья. Прежде широко отворялись двери его дома пред всяким чужим человеком. Теперь он помнил визит "шалого Гурьева" и его безумные речи. Он мог и его, князя, припутать к своему бешеному делу.

"Прогнать!" – думалось князю. Но последнее заверение о "благодарности" его остановило.

– Ну, зови. Да возьми двух чертей и будь тут за дверями, на часах. Коли кликну и прикажу гнать его вон, то подхватите и чтоб он у меня торчмя головой выкатился из дому.

Чрез минуту в горницу вошёл офицер и отрекомендовался.

– Капитан Победзинский!

– Что прикажете?

Капитан объяснился кратко, деловито, вежливо, сладким голоском, отчасти нараспев, что он может быть именитому князю Лубянскому очень полезен, так как берётся освободить его зятя от следствия и суда.

Князь даже оторопел и невольно ахнул.

– Каким образом?

– Это тайна. Но какое вам дело? Лишь бы он был на свободе и прав.

– Вестимо. Вестимо... Но что я должен сделать? К кому ехать? Я уж царице подавал...

– Я знаю, пане ксенже...

– Кто такой... панаксешь... что? Такого я не знаю.

– Не то, не то... Я знаю, князь, что вы прошение императрице подавали. Вам ничего делать не придётся. Ни к кому ехать не надо...

– Так как же? Само что ли сделается?

– Я сделаю. Всё сделаю. И господин сержант будет свободен чрез... Ну чрез неделю.

– Родимый. Отец родной... Да не врёшь... заговорил князь со слезами на глазах. Я тебя... Я вас озолочу.

– А сколько именно, прошу сказать?

– Что, сколько?

– Что я могу... за труды и хлопоты надеяться...

– Да что хочешь. Коли деньги – так что хочешь. Прямо бери сколько на ум взбредёт.

– Десять тысяч рублей! – выговорил капитан несколько робко и заикаясь.

– Ты возьмёшь... Виноват... Вы возьмёте десять тысяч и Борис чрез неделю будет у меня здесь, прав, чист, на свободе?

– Да-с!

Князь, с быстротою юноши в движениях, полез в карман, достал ключ и стал отпирать ящик стола.

– Что? Деньги? Тетерь? Не надо! После! – заговорил Победзинский быстро. – Я и так верю ксенжу Лубянскому.

И капитан поднялся с места.

– Ну, задаток бери.

– Нет.

– Бери, ради Создателя. А то я буду бояться, что это всё пустое бреханье было. Бери.

И князь выкинул на стол пять отдельных пачек, перевязанных нитками.

Победзинский при виде денег колебался.

– Бери, родимый, совестно будет надуть. А то этак подумаешь, да на понятный. А задаток возьмёшь, будешь поневоле действовать... Забатрачишься...

– Ну вот... это... Пожалуй. Чтобы не прекословить пану князю.

И Победзинский взял три пачки со стола.

– Ничего не сделаешь – я на тебя донесу, что ты грабитель! – сказал князь грозно, когда деньги были в кармане офицера.

– Всё сделаю... Скоро сделаю. Завтра я опять буду у пана-князя на совещанье, и много раз зайду.

– Милости просим хоть всякий день.

– А теперь, князь, прикажите принести из моей брички ящик маленький. Я вам покажу и докажу что я не вру, а могу всё сделать. А то вы деньги дали – будете в тревоге. Прикажите эту шкатулку сюда принести.

– Гей, люди! – крикнул князь от радости во всё горло.

Феофан, а за ним двое здоровых слуг-гайдуков, в секунду ворвались, как по команде, в горницу и, подойдя к самому столу, уже поднимали руки, готовясь по второй команде "вон» подхватить гостя.

Князь забыл своё распоряжение и удивился, но теперь вдруг, по глазам одного из гайдуков, рослого парня, самого усердного и глупого из всей дворни – вспомнил.

– Стой! Стой! Черти! Не то... Не то... – закричал князь, даже испугавшись недоразумения. – Пошли вон!.. Вы, пошли вон!.. А ты, Феофан, сходи сам и принеси сюда своими руками шкатулку из брички господина.

Чрез несколько минут Победзинский показал князю из отворенной клюнем шкатулки – несколько бумаг. Это были допросные пункты Борщёву и его ответы и подпись.

Князь узнал почерк внука.

– Да вы в судьях что ли?! Его судите?

– Нет. Но теперь верите, что я не вру и могу...

– Да верю, верю и так...

– Ну до свиданья... Прощайте. Завтра может быть буду опять, а может быть и не буду. Как дело пойдёт.

Князь, оставшись один, перекрестился три раза.

"Вот Господь Бог благодетеля послал! Вот не чаялось... А ведь он... Он, но всему видать... мерзавец отборный!"