Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

XXIX

Солёнушка тотчас явилась к Анюте. Княжна, несмотря на её просьбы, не раздеваясь бросилась в постель и скоро заснула, но спала тревожным сном, просыпаясь и разговаривая в забытьи.

Рано утром та же Солёнушка разбудила своё дитятко.

Княжна чрез силу открыла глаза. Мамка стояла озабоченная и лицо её было даже мрачно.

– Вас князь спрашивает. Князь зовёт к себе, – повторяла она.

Анюта не сразу пришла в себя, не сразу поняла слова мамки.

– Батюшка?

– Да. Зовёт. Прислал Феофана. Просил пожаловать сейчас.

Княжна села на кровати.

– Узнал, что Борис был ночью?.. – выговорила она бесстрастно и ни мало не смущаясь.

– Нет! Что вы! Как можно! А у них был сейчас, приезжал энтот шайтан-сенатор.

– Так чего же ты тревожится? Вишь, лицо какое сделала.

– Боюся, что они крутить хотят. Мы не успеем ничего надумать.

– Пустое, Солёнушка. Тайком венчаются в три дня. А по благословенью родителя надо месяц, два, три... Приданое, девичники, обеды да ужины, да всякое такое... Скажи, сейчас прийду... Одеваюсь.

– Что вы, как можно. Об эту пору вы всегда одеты бываете. Ведь уже скоро и полдень.

Княжна оправилась, отёрла себе лицо холодным полотенцем и подошла к зеркалу.

– Фу, какая раскрасавица! – воскликнула она, глядя на себя. – Мертвец с того свету!

Действительно, от бессонной ночи, волненья и тревог – да ещё не успев отдохнуть вполне – Анюта была сильно бледна, а глаза, слегка впалые, лихорадочно горели.

Однако чрез полчаса она вошла в кабинет отца.

Сенатор вежливо раскланялся и пытливо уставился глазами в её лицо, поразившее его. Князь, конечно, тоже сразу увидел перемену в лице дочери и заботливо, почти тревожно оглядел её. В глазах его и в выраженьи лица сказалось столько боязни, даже испуга, столько любви к дочери, что княжна невольно и тяжело вздохнула.

"Любить – любишь, а загубить не жаль", – подумалось ей.

Князь кротко и будто стараясь чрез силу быть холодным и резким, объявил дочери, что сенатор желает с ней переговорить наедине. Сказав это, Артамон Алексеевич тотчас же вышел.

Княжна села и не поднимала глаз на Каменского, не двигаясь, как бы приготовилась слушать. Лёгкий, едва видимый румянец заиграл на её бледных щеках. Гнев подступал к сердцу, подступал к горлу и давил его.

"Нет, уж я тебя удивлю! – думала княжна. – Ни от одной московской барышни во веки веков никто не слыхал и никогда не услышит того, что ты от меня, крымки, сейчас услышишь"...

– Я хотел, княжна, побеседовать с вами... – вежливо начал Камыш-Каменский, несколько смущаясь и дрогнувшим голосом... – Мне надо... Нам обоим равно надо перемолвиться без посторонних... об разных важных обстоятельствах. Вам известно, что я просил вашего родителя, чрез моего друга, сделать мне честь...

– Вы желаете на мне жениться? – сухо выговорила княжна, всё не поднимая глаз.

– Да-с. Если я могу надеяться...

– На что...

– Могу надеяться, что вы разделяете то чувство, которое есть во мне.

– Я не могу его разделять! – звеняще сухим шёпотом заговорила Анюта, что всегда случалось, когда вся её огненная и сильная натура трепетала под наплывом гнева, который она едва сдерживала в себе.

– Почему же?

– Я не могу разделять... иметь такое же чувство к вам, какое вы имеете ко мне. У меня огромное состояние, куча вотчин... крестьян, куча денег, которым мы с родителем и счёта не знаем, – а у вас, кроме золотого мундира в сто рублей, ничего нету.

Сенатор как-то крякнул, поперхнулся, и если бы княжна подняла на него глаза, то вероятно замолчала бы или расхохоталась и убежала. Каменский сидел перед ней, глупо выпуча глаза. Наконец, вполне убедив себя, что он ослышался, он уже спустя минуты две выговорил:

– Чего-с?

– Ничего. Я жду другого вопроса, чтобы отвечать.

– Я об ваших вотчинах не думал говорить. Я говорю о той любви и преданности... О желании моём... Поверьте, княжна, что даже в Петербурге никакая девица, никогда во мне не возбуждала такой глубокой, могу сказать, священной любви, какую я теперь... Я от вас разум потерял...

– Потерять всё можно! И чем что меньше, тем легче человеком теряется!

– Чего с?!

– Иголку легче потерять, чем дубину!..

– Да-с... это... это точно... Только я, княжна... Я что-то в толк не возьму... Позвольте спросить вас... Вы желаете разделить со мной?..

– А у вас есть что... чем вы можете поделиться, кроме мундира?

– Я говорю о моём чувстве, а не... Я не понимаю, наконец, вас. Извините. Вы говорите очень удивительные вещи.

– Желаю ли я идти за вас замуж? Вы это хотите узнать? Понятное дело, что совсем не желаю. Но до моего желания или нежелания вам нету заботы. Вы с батюшкой меня скрутите и повезёте силком в храм! Но скажите: Что ж я, так всю жизнь связанная, и буду ходить? Ведь когда-нибудь вы меня да развяжете. Ну вот я и скажу: в тот самый день, когда меня развяжете, я и уйду от вас.

– Пустое... – вымолвил Каменский, вдруг меняя тон голоса и любезную манеру. – Всё пустое. Никто об таких обстоятельствах не думал. Ни князь, ни я... Вы девица умная и не захотите срамить себя на всю Москву.

– А что хуже: срам или горе?.. – воскликнула княжна. – Что лучше: осрамиться или умереть? Мне за вас идти, ведь это хуже смерти!.. Вы мне в отцы годитесь, а не в мужья. Посмотрите на себя.

– Признаюсь вам, княжна, первый раз я слышу и вижу, чтобы российская дворянка и девица такие речи вела, обиженно вымолвил наконец сенатор. Это не в обычае, чтобы...

– Я не совсем русская девица, – резко прервала его Анюта. – Я татарка по матери.

– Вот как? Ого, как вы однако...

– Даже вера православная и та мне на половину чужая. Матушка была магометанка!

– Ох, Господи! Мои ли уши слышат! – с неподдельным ужасом воскликнул сенатор. – Да, я вас совсем не знал. Я полагал, судя но внешнему виду вашему, ласковому и обходительному, что вы кроткая как ангел девица, а вы...

– Чёрт – чёртом.

– Нет, эдак я не скажу, но...

– Чёрт! – выговорила Анюта и в первый раз подняла глаза на Каменского. – Я вам сама говорю: как есть сатана!

И всё лицо, глаза, всякая жилка в бледном лице княжны, казалось, двигались и дрожали. Она была вне себя. Она почти не понимала, что говорит, и не знала, не ручалась за то, что сейчас скажет. Помимо злобы на этого старика жениха – ей хотелось его испугать и заставить отказаться самому от безумной мысли жениться на ней.

– Найдёте русскую девицу, которая могла бы зарезать своего супруга? А я могу! Потому что я не русская, – выговорила Анюта, гордо меря глазами старика.

– Тьфу! Господи помилуй! – проговорил Каменский, поверив не столько словам, сколько лицу княжны.

– Всё ли вы от меня узнали, или ещё вам что нужно?

– Да, я знаю. Я сбился с толку... Я полагаю, что мы это всё ради шутки сказывали. Так что мне хоть с начала начинать или бросить всё, опаски ради... И уйду-то я! И зарежу-то я!.. – проговорил Каменский другим голосом, как бы подделываясь под голос княжны. – Просто страсти Господни!..

– Не верьте... Мне всё равно. После увидите. Но знайте всё-таки, что венчаться по доброй воле я не буду. Вам батюшка говорил про это?

– Про что? Ничего он не говорил!

– Я батюшке сказала уж давно, что меня скрученную по рукам и ногам надо везти в церковь. А сама не поеду. Под венцом я буду не молиться, а песни петь. Как мне руки и ноги развяжут – я уйду к тому, кого люблю. Батюшка ничего вам этого не сказывал?

Сенатор молчал как убитый. Княжна сочла нужным добиться ответа.

– Вы слышали, что я сейчас сказала?

– Слышал-с.

– Батюшка вам это всё говорил или нет?

– Нет-с, не говорил.

– Угодно вам, чтобы я сейчас при нём всё это вам повторила?

– Нет-с. Я... я верю... Вы и впрямь – по всему... Махомедова происхожденья. Извините.

– Да-с. И горжусь этим.

– Чем же тут гордиться! – уже язвительно начал говорить Каменский.

– А хоть бы тем, что вы вот жениться на мне совсем собрались. Не глядя в святцы – бух в колокол. А теперь испугались и раздумываете.

– С такой девицей как вы... Извините... Счастлив никто не будет.

– Нет. Тот, кого я люблю и за которого выйду замуж теперь ли, или после вас, тот будет счастлив.

– Как же это после, т.е. меня?

– Если меня родитель силком повенчает с вами хоть вот завтра... тогда уж после вас придётся с другим венчаться.

Наступило молчанье. Сенатор, опустив голову и глядя в пол, раздумывал. Княжна молча разглядывала его чисто выбритое, но шершавое, будто глиняное, лицо, с морщинами на лбу и у носа, с жилками под глазами. И вдруг она выговорила:

– Вы на вид старше батюшки!

Но сенатор, очевидно, не слыхал этой выходки. Он был поглощён своей думой.

– Ну-с. Кажется, всё мы перетолковали, можно мне уйти?

Сенатор молчал, но княжна встала и движеньем своим привела его в себя.

– Мы кончили беседу? – спросила она.

– Да-с.

– Когда же наша свадьба? – уже усмехнулась Анюта, хотя досада и злость звучали в голосе.

– Свадьба? Да это... Это как князю угодно будет.

– Так вы... – изумилась княжна. – Так вы стоите на своём?

И она, стоя, наклонилась над стариком, как бы собираясь его растерзать.

– Изволите видеть. Я старше вас. Я, правда, уже не молодой. Я много испытал. Много перевидал в жизни. Знаете, что я вам скажу, княжна. Есть поговорка умная: стерпится – слюбится. Вот и вы так. Сначала вы меня будете ненавидеть, а там понемногу привыкните и полюбите.

– Это ваше последнее слово? – прошептала княжна.

– Д-да-с! – нерешительно произнёс Каменский.

– Ну-с... Моё последнее слово, – и вот вам крест, ещё тише проговорила княжна. Я даю клятву, что если я буду вашей женой, то я уйду от вас при первом случае.

– Это я уж слышал. Но ведь это часто так сказывается. Да мало ли, что на словах легко, а на деле – не под силу.

– Ну, с таким безумным стариком, как вы, тратить слов не стоит! – воскликнула Анюта.

– Позвольте. Я никому не позволю себе такие речи держать, – воскликнул Каменский вставая. – Вы – невоспитанная девица.

– Я – княжна Лубянская. Самая богатая невеста во всей Москве. Я отказывала не таким, как вы. Мой родитель теперь... хворает. Инако я не могу пояснить себе его действий. Коли он очнётся, перестанет хворать, то сам не поверит, что хотел со мной сделать.

– Отца в умалишённые произвели! – воскликнул сенатор.

– Да-с. А вас в подьячего, пролезшего в сановники и желающего получить за мной большое приданое.

– Да как вы смеете, сударыня... Я... Я... – И сенатор, наступая на княжну, топнул ногой. – Я старинного малорусского рода. Мой дед при Мазепе первым был...

– Это тот, которому у нас в соборах ежегодно анафему провозглашают! Верю. Таким-то ваши дедушки и должны были служить. Но награждали их верно худо, эти анафемы Мазепы, коли у вас теперь за душой и алтына нет.

Княжна расхохоталась, повернулась спиной и вышла из кабинета.

Сенатор остался среди комнаты и долго стоял, как истукан, не двигаясь и даже бровью не шевельнув. Он был окончательно ошеломлён и потерял способность мышленья.

– Мазепа? Анафема? Зарежу! Мундир!.. – шевелилось у него в голове.

XXX

Борис побывал днём, как обещал княжне, но её не видел. Она сказалась больной после беседы с Каменским и легла в постель среди дня. Впрочем на этот раз Анюта только думала, что притворяется. Она сама не сознавала вполне, что она действительно больна. Душевные волненья за все дни и, наконец, подъём гнева в объясненье с сенатором – сломили и её крепкую натуру. Она лежала в лихорадочном жару, и вспоминая всё, что сказала сенатору, то не верила своей памяти и находила своё поведение с ним недостойным и неприличным для княжны Лубянской, то вдруг, тотчас же, сожалела, что не сказала больше, не пустила в старика жениха каким-нибудь предметом. И впрямь, должно быть, много было крымской крови в жилах Анюты.

Борис справился о здоровье княжны и, узнав, что она хворает, подумал:

"Хочет отоспаться от нашей бессонной ночи!"

Князь зато показался Борщёву особенно весёлым и довольным. Он узнал от матери, что в полдень был у князя сенатор, что и Анюту вызывал князь к нему.

– О чём-то долго беседовали втроём, сказала Настасья Григорьевна и многозначительно поглядела в лицо сына.

Борис вздохнул и промолчал.

"Чему же радуется дед? Своей бессмысленной затее! – думал он. – Или Анюта их обманула. Наговорила и наплела турусы на колёсах, чтобы успокоить и выгадать время".

Но разум подсказывал Борису, что это не может быть, так как Анюта лгать и притворяться совершенно не может и никогда не могла. Ложь, игра и двуличность не укладываются в её резкую, огневую и порывистую натуру.

Борис, побеседовав с матерью о пустяках, перешёл к главному. Он пришёл обманом выманить у матери денег. Стыд и смущенье долго не позволяли ему заговорить. Совестно было честному Борису лгать и обманывать старуху, и он только утешал себя тем, что берёт деньги не на глупые траты, а для устройства своего счастья. Пускай мать до поры до времени думает, что эти деньги пойдут на подкуп Григорья Орлова, ради полученья офицерского чина. После, узнав, что они пошли на его свадьбу-самокрутку – старуха простит и не попрекнёт.

Деньги получить оказалось не трудно. С первых же слов сына, Настасья Григорьевна согласилась и даже обрадовалась:

– Как же ты, соколик, говорил, что он богач-вельможа и наплюёт на наши деньги? А теперь, вишь, согласится.

– Да я, матушка, опросил... Сказывают люди, надо дать... Я вот и хочу попробовать.

– А не обманет он?

– Как можно.

– Возьмёт денежки-то, профинтит на разные финты, а тебя по губам помажет. А?

И Настасья Григорьевна, уже принёсшая и поставившая на стол свою заповедную шкатулку из корельской берёзы, где хранила деньги и документы – вдруг остановилась в сомненьи и нерешимости.

– Ведь они все разбойники и обманщики! – сказала женщина убедительно.

– Кто, матушка?

– А эти... ваши питерские вельможи.

– Ну, этак сказывать, знаете, в Сибирь угодишь.

– Да ведь это я с тобой, глупый, глаз-на-глаз. Что ж, ты что ли на меня "слово и дело" скажешь... в каторгу мать родную упечёшь?

Борис рассмеялся.

– Так как же, Боря... А? Деньги-то? Я боюсь. Пропадут они даром...

– Ну, как хотите! Коли жаль – не давайте... – выговорил Борис и встал, будто собираясь прощаться.

– Дурак ты, дурак... – укоризненно закачала головой Настасья Григорьевна. – Ей Богу, дурак... Кому же я их скопила да везла? Себе что ли на гулянье? Мне всего в семи рублях нужда будет, когда помру.

– Зачем? Почему семь? – невольно спросил Борис.

– А на гроб. Самый лучший серебряный, с ручками и с кисточками, в нашей стороне за семь рублей купишь...

– Полноте, матушка... Охота всё этакое выдумывать.

Между тем Настасья Григорьевна достала деньги из шкатулки и передала сыну две большие пачки.

– Две тысячи, батюшка?.. Ты когда их ему отдашь... Энтому-то?

– Сегодня же, – солгал Борис.

– То-то. А то потеряешь, или выкрадут.

– Нет. Не бойтесь.

Настасья Григорьевна оглядела карманы сына, попробовала, крепок ли правый, и передав деньги, задумалась глубоко.

– О чём вы это, матушка, пригорюнились?

– Да всё думаю, Борюшка, о том, что вот чуден свет. Почему? – часто так-то я думаю... почему делят детей не поровну? Родительскому сердцу, особливо материнскому, дети равны: что сын, что дочь, – всё едино. А начнут делить достояние – неправедно делят. Сыновей поровну, а дочерям объедочки, да урывочки, да кромсатушки.

– Кромсатушки! – рассмеялся Борис.

– Да. Сыновьям равные части, а дочерям малые малюсенькия накромсают части... А ведь у дочери тоже сыновья будут и теми же родными внуками причтутся. Внуки от сына богатые выйдут, а внуки от дочери – бедные. Грех это! Неправедно это!

– Отчего это вам вдруг такое на ум пришло? – удивился Борис.

– А вот отчего. Был у князя одного московского, богатейшего вельможи, сын и была дочь. Обоих детей он любил равно. Это было давно. Он помер. И вот теперь внучка его, от сына, богатейшая на всю Москву приданница.

– Это Анюта, что ли? – усмехнулся Борис.

– А внучка от дочери, так мелкопоместная дворянка...

– Это, вы, стало быть!..

– Самой-то ей ничего не нужно, а у неё сын есть – умница да и красавец. Вот ему бы богату быть! А вышло то совсем инако. У него ничего почитай нету.

– Это я, стало быть... – весело уже рассмеялся Борис. – Мне, матушка, и не нужно. Ей Богу! Я на богачке-внучке женюсь, вот и сравняется всё опять.

– Ну, про это мы говорить не будем. Это грех. Это дело беззаконное. Я об нём и думать не хочу. Да и сам, ты знаешь, что это дело непокладное, которое надо из головы выбросить. Архиерей сказал дяденьке, что за такой брак в монастырь заключают на покаяние.

На этот раз Борис задумался.

– Давно ли архиерей это говорил дедушке?

– Недавно.

– Стало быть, дедушка речь заводил, выспрашивал?

– Уж не могу тебе сказать. Но он мне сказывал, что преосвященный ахал и пояснял, что в заморских землях двоюродных братьев с сёстрами венчают; у китайцев, да турок, да персидов, отцов на дочерях женят... А у нас, православных, это строго всё возбраняется. Мы люди Божьи, а они все пёсье отродье.

– Что же сделают, если бы мне жениться на Анюте?

– В монастырь, говорит, её заключат на покаяние на всю жизнь. А тебя, как офицера, в острог, а то и в Сибирь.

– Это он врёт, матушка. В монастырь, пожалуй, а в острог – не за что. Это ведь не душегубство.

– Ну, уж не знаю, а по моему тоже душегубство. Две души сами себя загубляють во грехе.

Борис махнул рукой, расцеловался с матерью и быстро пошёл из горницы.

– Борюшка! Борюшка! – нагнала его мать уже на лестнице.

– Что вы?

– Деньги-то не потеряй!

– Постараюсь, маменька...

– Как постараешься?! Что постараешься?!

Но Борис был далеко и Настасья Григорьевна не расслышала его ответа.

XXXI

Вернувшись в сумерки домой, т. е. на квартиру Шипова, Борщёв удивился не мало, узнав, что хозяин его в гостях у Гурьевых.

"Мне советует не ходить, а сам у них вдруг очутился", – подумал он.

Прождав Шипова более часу, ради ужина, сержант, чувствуя, что совсем проголодался, отправился тоже к Гурьевым, где со стола почти не убиралось никогда и съестное, и вино. Вечно играли в карты и вечно ели и пили у них все товарищи. Только и бывал перерыв игре и еде, когда спор зайдёт об делах государских.

"И теперь, небось, или едят, или голосят».

Борщёв не ошибся.

Квартира Гурьевых была битком набита офицерами, в числе которых он нашёл много новых, ему совершенно незнакомых лиц. Но одна личность в числе прочих оказалась ему знакома особенно и присутствие этого человека у Гурьевых поразило его. Это был драгунский капитан Победзинский.

– А, пане-сержанту! – воскликнул он, и вскочив с места, стал обнимать и душить в своих объятьях Борщёва.

– А, вы знакомы? – воскликнул Семён Гурьев.

– Други мы... Други!.. – воскликнул Победзинский и потащил Борщёва в угол горницы.

Борщёв был так удивлён, что молчал и соображал, только про себя:

"Здесь ругают Орловых от зари до зари, а он адъютант его, или так, прислужник какой что ли, – затесался сюда".

– Удивился пан, что я здесь... Удивился! Вижу! Я ушёл от Григорья Григорьевича. Бросил! Такой дерзкий, такой невежа! Я ему покажу... Я его... Он меня познает! – частил и сыпал словами поляк. – Познает он капитана. Победзинского!

И капитан быстро рассказал Борщёву, что Григорий Орлов, за три дня пред тем, оскорбил его и выгнал, от себя вон.

"Не выпил ли ты у него на дежурстве? – подумал Борщёв, вспоминая свой последний визит к Орлову. – Поделом тогда... "

Он молчал и слушал поляка, но так как Победзинский на разные лады стал повторять всё то же самое, то Борщёв стал озираться и прислушиваться.

– Да ты расскажи! расскажи опять! – кричал Иван Гурьев, стараясь голосом заглушить общий гул.

Отдельные группы собеседников смолкли.

– Нечего мне рассказывать! – злобно крикнул Пётр Хрущёв. – У нас в согласье, говорю, до семи десятков вельмож... А кто не верит этому – наплевать нам. Нам нужнее такие люди, как Иван Иванович Шувалов или фельдмаршал Миних, чем простые субалтерн-офицеры. Говорю – наплевать!

Пётр Хрущёв вышел сердито в другую горницу. Шум снова поднялся.

Три горницы были полны офицерами разных полков. Всё ело, пило и громко говорило, стараясь перекричать друг, друга. Голоса сливались в общий бессвязный гул. Только сильный голос Семёна Гурьева иногда заглушал остальные. Он горячо, дерзко и почти безостановочно говорил на свою обыкновенную, любимую тему. Некоторые офицеры спорили, и, казалось, подзадоривали хозяина, другие молчали и прислушивались, так же как и Борщёв. Большинство ело и пило и по-видимому за этим одним собственно и пришло сюда.

Борщёв вспомнил поневоле, зачем сам пришёл, и бросив Победзинского, уселся к столу, где лежал огромный окорок ветчины.

Едва он успел немного утолить свой голод, как из дверей второй горницы показался Шипов, увидел его и прямо пошёл к нему.

– Зачем ты здесь? – сказал он тихо и садясь около сержанта.

– Проголодался как собака. Ждал тебя два часа и пошёл. Тут вечный трактир.

– Ну поешь и уходи, – сказал Шипов. – Здесь тебе не место.

– Что так... А тебе место?

– Полно, голубчик. Я не шучу... Впрочем я с тобой тоже уйду. Я по делу приходил. Поешь, скажи – вместе выйдем.

Шипов встал и хотел отойти, но в эту минуту подошёл к нему красивый молодой человек. Это был офицер конного полка Лев Толстой.

Он обратился к нему со смехом:

– Какой шум... Мне, знаете, сударь, что напоминает эта квартира, этот гвалт?

– Синагогу? – усмехнулся Шипов.

– Нет. Квартиру Григорья Орлова на Морской, когда мы у него весной собирались и обсуждали как действовать. Вот совсем так бывало, всё тоже...

– Нет, господин Толстой, – возразил вдруг Шипов сухо и едко. – То же, да не то!

– Что вы хотите сказать? – спросил молодой офицер, загадочно глядя в лицо Шипова, как бы стараясь отгадать вперёд его мысли.

– Я сказал: то же, да не то... – повторил Шипов.

– Тогда бранили все порядки Петра Фёдоровича и ругали голштинцев, да превозносили государыню, а теперь бранят Орловых... – сказал Толстой непринуждённо и стараясь будто придать голосу беззаботность пустой болтовни.

– Да. Это верно, – выговорил Шипов так же сухо. – Там собирались действовать в пользу государыни Екатерины... А здесь... здесь...

Шипов запнулся... Толстой вопросительно ждал и наконец сказал:

– Здесь собираются ратовать за императора Ивана.

– Такого императора нету! – отрезал Шипов.

Борщёв перестал есть от голоса Шипова и уставился с любопытством на собеседников.

– Да и сборища, извините, были у Орловых не те, что у Гурьевых. Там бывали обсужденья важного государственного предприятия, а здесь одно враньё и горлодёрство да пустобрёшство.

Толстой странно глянул в глаза Шипова и молчал.

– Там бывали товарищи и приятели Орловых, – продолжал Шипов. Допускались одни единомышленники. А здесь иди кто хочет, хоть с улицы, как в кабак. Поэтому здесь меж нас много соглядатаев, доносчиков, которые не ныне, завтра, Гурьевых выдадут головой за их враньё.

– И там могли бывать все, тоже могли быть и соглядатаи, могли тоже донести и...

– За то дело, государь мой, – перебил Шипов, – было всякое российское дворянское и честное сердце. А за это пустобрёшство Гурьевское – какой шальной станет. Всё это одно враньё, а не дело.

– Однако я слышал, что г. Лихарёв тайно поехал освободить принца и привезти сюда.

– От кого вы слышали?

– Да вот от многих. Я только фамилий их хорошо не знаю, – сказал Толстой.

– Хороша же тайна, коли вы от незнакомых слышали и мне, мало знакомому, эту тайну сказываете, – рассмеялся Шипов. – Вы поехали бы с этим Лихарёвым?

– Н-нет... Я... Я ведь так здесь... Я не... – замялся Толстой. – Я об этом Лихарёве и не слыхал прежде никогда.

– Не Лихарёв, а Лихачёв! – выговорил Борис.

– Извините, я слыхал, что Лихарёв. Так и Гурьевы говорили. Впрочем, я не знаю...

– А я вам говорю – Лихачёв.

– А ты откуда эту глупость знаешь? – спросил Шипов досадливо.

– Я... Да чёрт его знает! – добродушно отозвался Борщёв. – Я и не помню. Стой! От Хрущёва.

– Чихачёв, есть у нас офицер, отозвался Шипов, и действительно он поехал в Петербург, но не к Ивану Антоновичу, а по поручению полкового командира. Впрочем мы с Гурьевыми, да Хрущёвым на словах самое Марию-Терезию сюда привезём.

Шипов рассмеялся досадливо и отошёл от Толстого.

– Борщёв. Иди! Пора домой, – крикнул он, взял свою шапку с окна.

Борис выпил стакан вина и двинулся.

В сенях его догнал Победзинский и стал уговаривать вернуться, ради того, чтобы побеседовать о важном деле.

Борщёв колебался, но Шипов ответил резко:

– Ему не время, капитан. У нас дело есть ещё важнее вашего. Ваше дело поглядывать, да наушничать, чтобы алтыны, или по вашему злоты, зашибать, а у нас с Борщёвым честное и серьёзное дело.

Капитан Победзинский пробормотал что-то едва слышно, и как ошпаренный, отскочил от Шипова.

– Что ты ему сказал? Господь с тобой! – воскликнул сержант.

– Ну иди, младенец неповинный, иди... Да отряси пыль с сапогов и больше сюда ни ногой, коли ты себя любишь... – ворчал Шипов выходя со двора на поляну.

– Что ты всё меня просишь, а сам ведь вот ходишь, – нетерпеливо сказал Борщёв.

– Я был, тебе говорят толком, по делу.

– По какому? Всё выдумки.

– А, ну тебя... Младенец.

– Да ты мне не родитель и не дядька...

– Скажи на милость... Обиделся.

– Не обиделся... А не считаю тебя за указателя как мне себя вести.

– Ах, ты... Ах, ты, гусь лапчатый. Да ведь я из дружбы. Не стыдно ли тебе это. Не грех ли, мягко и сердечно – сказал Шипов. – Ну, слушай меня. Обещаешь ты мне недели две, три сюда ноги к Гурьевым не ставить? Ну из дружбы что ли?

– Да я и так не собираюсь к ним ходить. Я же ведь сам перешёл к тебе от их галденья и день и ночь. Сегодня меня голод пронял. Но ты чуден тоже. На всех лезешь. Сейчас этого поляка доносчиком назвал. Толстому тоже что-то такое... камешки в огород швырял. А у него этого, так сказать, и огороду нет.

– А если есть?

– Почём ты знаешь? Во сне пригрезилось?

– А если знаю? И верно знаю? – воскликнул Шипов.

– Так говоришь со зла.

– А если чрез месяц всё это на яву окажется? Если эти сходбища уже известны, кому ведать надлежит?

– Донесли!

– Да. А то что ж. Молчать что ли?

– Я бы не донёс. Потому что это только одно враньё и правительству опасности нет.

– Соблазн!

– И соблазну нет! Пьют, играют и врут. Вот Лихачёв этот – другое дело. Если это правда. Скажи, ты разве пошёл бы на них с доносом?

– Нет. Но и к ним больше не пойду. А засадят их в крепость, скажу: поделом, – не ври!

– Да, это пожалуй! – согласился и сержант. – Если все россияне начнут врать да ругаться как Гурьевы, что ж это будет? Содом!

Они вошли в свой домик и, простившись, разошлись по горницам спать.