Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

III

Хрущёв удивил Бориса своим участием и тем рвением, с которым он начал ему помогать. Он всю душу положил в свои хлопоты, как если б дело шло об его собственной судьбе. Через три дня Хрущёв уже стал бывать ежедневно в доме князя, представленный вдобавок приятелем самого Камыш-Каменского. Сам же сенатор, с которым он тоже познакомился, благодаря хитрым любезностям Хрущёва и ухаживанью, очень благоволил к нему и стал уже поверять ему кой-что о своём предполагаемом браке с княжной, мысль о котором он не бросал, не смотря на странную и бурную сцену с ней. Каменский упрямо, тупо верил, что всё «обойдётся». Он даже не счёл нужным передать князю, какая дикая беседа вышла у него с будущей невестой.

Князю Хрущёв особенно понравился. Князь увидел в нём доброго и честного малого, а главное оценил в нём молодого человека, не захотевшего служить в гвардии и предпочитавшего быть, как и он, князь, "рябчиком», но на воле. Сам себе хозяин. Настасья Григорьевна была окончательно обворожена Хрущёвым тем более, что к ней, как к матери Борщёва – молодой человек относился искренно, почтительно, без всякой хитрости. Что касается до весёлой Агаши, то Хрущёв в один день пленил её совершенно тем, что смешил и потешал. С Борисом они встретились у князя как старинные знакомые, ещё не видавшиеся в Москве. Княжна, конечно, знала через возлюбленного, всё знала, зачем и в качестве чего явился в дом его приятель. Хрущёв выглядывал, соображал, изучал князя, наводил справки обо всём и обо всех. Даже Солёнушку и Ахмета изучил он. И особенно не понравилась ему эта Солёнушка, которая от крещенья стала русской Прасковьей только по имени, но осталась в душе той же Ногайской татаркой Салиэ.

Некоторые из своих соображений и подозрений Хрущёв передавал Борису, но по большей части говорил:

– Это не твоё дело. Я взялся за гуж, ну я один и потяну всё. Или гуж оборву, или надорвусь, или вытяну всё. А бросить, не брошу.

Вместе с ухаживаньями за князем и за его домочадцами, Хрущёв не забыл и всего остального. Вместе с Борщёвым, они объездили уже не мало подмосковных сел, не далее однако десятивёрстного расстояния, и искали осторожно священника, который бы согласился венчать Борщёва. Это было в сущности самое трудное дело. В окрестностях Москвы знали хорошо богача и вельможу князя Лубянского и ни один священник не решился бы венчать его дочь, не только с племянником, но даже просто с каким-либо московским женихом из дворян. Выдать княжну за другую, обманом взять и священника, было невозможно. После недели хлопот, разведок и поездок, молодые люди упали духом. Дело оказывалось мудренее, чем они думали.

– Ничего не поделаешь! – сказал Хрущёв. – Хоть брось!

Они нашли уже четырёх священников, которые легко соглашались венчать тётушку с племянником, при вознаграждении в две и в три тысячи рублей, но когда они узнавали, что дело идёт о княжне Лубянской, то отказывались наотрез.

– Этот вельможа до царицы дойдёт и обе столицы на ноги поставит! был один ответ. С ним не шути! Мало – расстригут, а и в Сибирь угодишь!

Наконец, однажды, когда Хрущёв, окончательно смущённый неудачей, предлагал другу венчаться за пределами Московской губернии – явился на выручку тот же Прохор – Ахмет. Он предложил поехать господам по Калужской дороге в село Лычково. Там был священник девяноста, лет от роду и давно на покое, но временно, по болезни местного священника, справлявший требы.

– Ему всё равно, одна нога в гробу! – решил Ахмет. – Деньги отдаст детям, а сам, как начнут судить – возьмёт да и помрёт.

Хрущёв в тот же день выехал в Лычково, а на утро привёз ответ, что всё улажено. Священник согласился, размыслив точь-в-точь так, как предполагал Ахмет.

– Главное дело теперь, – сказал Хрущёв, – надо мне ещё поразузнать, что могут с вами сделать за это. Засадят, ли вас в монастыри. Да и мне что за это будет. Если и меня припрут – дело плохое. Мне надо оставаться на воле, ради вас же, чтоб вас по очереди выкрасть опять и снарядить к хану или султану.

Борщёв мог за эти слова только расцеловать друга со слезами на глазах.

Ещё два дня рыскал Хрущёв по городу, перебывал у многих духовных лиц, которых не мало приехало на коронацию, побывал даже у одного архиерея из Киева, и в результате своих совещаний со всеми на счёт брака таких родственников как Борис и Анюта добыл сведения всё те же.

– Если родители простят брачущихся, то никто не вступится по всей строгости законов, разве только под церковное покаяние на два года отдадут обоих, у себя же в вотчине, к местному священнику. А если вступятся родные, доведут дело до синода, до царицы, которая, говорят, строгая-престрогая – тогда всё может быть. Разведут и засадят обоих в монастыри.

– Стало и впрямь у крымского хана при дворе кончите свои земные приключения! – сшутил печально Хрущёв, который не мог и в грустные минуты отделаться от привычки к прибауткам.

Оставалось последнее: иметь в распоряженьи лихую тройку и бричку. Экипаж Хрущёв достал тотчас и поставил у себя на дворе, к удивлению старухи Основской, что племянник был всегда степенный, а тут вдруг стал деньги тратить на ненужные предметы.

– Продай назад. Я тебе свою берлину подарю.

– Да, ей, тётушка, сто лет. Она развалится на первой версте. Мне надо лёгкую бричку, чтобы сказать можно было.

– Куда? Зачем скакать?

– Всюду, куда вздумается.

– Поскачешь, шею сломишь.

– В вашей-то берлине непременно, и даже в двух местах сломищь, отшучивался Хрущёв.

Тройку лошадей разыскал Ахмет напрокат, на один, день. При этом он, к удивлению Хрущёва, а отчасти и Борщёва, стал проситься участвовать в самокрутке молодого барина и заменить кучера.

– Да ведь тебя князь в Сибирь сошлёт. Что ты? Ты его крепостной, хоть и татарин.

– Пускай. Я хочу послужить! – твёрдо стоял на своём татарин.

Устроив всё что нужно было, даже сделав кой-какие покупки – Хрущёв занялся отыскиваньем квартиры для молодых после венца, предполагая, что князь прогонит их со двора, когда они приедут с повинной. Вскоре он объявил, что квартира есть и готова, но не сказал где её нашёл.

Теперь оставалось обсудить серьёзно – как и когда бежать княжне и как её выкрасть.

Оказалось, конечно, что княжне выйти одной из дому было невозможно. Выехать с Солёнушкой и бежать, бросив мамку, она отказалась наотрез, боясь, что отец обратит на татарку весь свой гнев. Да и сама Ногайская татарка показывала менее самоотверженья, чем Ахмет. Она подбивала Анюту бежать одной, а себя не предлагала в жертву.

Поневоле решено было, что княжна выйдет одна, пешком и ночью, и минует только сторожей на дворе при помощи того же Ахмета.

Приходилось поэтому и венчаться ночью, а поутру быть, в Москве. Так находил более удобным и священник села Лычкова.

В этом деле подробностей самого побега татарин явился советником и было решено, что если понадобится бежать рано вечером, а не ночью, то будет так, как он придумал, а не так, как хотел Хрущёв. Ахмет заявил, что коли нужно, можно бежать и в сумерки.

– Верьте слову. Всё дело тут будет в бузе! – сказал он.

– В бузе? Какой бузе?! – спросили молодые люди.

– Да-с. Я сварю бузу, какую у нас варят на свадьбах.

– Да что это?

– Ну, брага что ль, пиво ли, по вашему, только куда забористее! Камень валит. Хлестните бузой на камень – и он пьян. Я угощу всех в дому. Вот тогда не только княжну, а простите за смелое слово, хоть самого князя выкрадем и увезём, и никто не заступится. Всё ляжет и всё будет лежать часов с десять, а то пятнадцать. Хоть ездите по головам и давите, хоть ножом режьте. Бузы нашей сам шайтан, сказывают, пить боится, чтобы петухов не проспать спьяна.

– Ну, авось, обойдёмся и без этого! – сказал Хрущёв. – Выйдет княжна в полночь, когда все спят, а сторожей ты отведёшь.

– Я сказываю, коли княжне надобность будет бежать, когда всё ещё на ногах и могут завидеть... Тогда позвольте бузу загодя варить и в этот день начать угощенье с обеда. А от бузы, говорю, забор свалится – пьян, коли хлестнуть в него.

Всё было решено, обдумано, приготовлено – оставалось сделать только роковой шаг.

Вскоре после того, как Анюта передала свой ответ отцу, что она подумала и всё-таки за сенатора не пойдёт добровольно, князь ничего не ответил, но за столом стал говорить при Хрущёве, что в его года многие женятся, бывают счастливы и детей имеют.

Всех поразила эта беседа равно. Все промолчали и все почувствовали, что князь говорит "неспроста", а с умыслом.

Хрущёв насупился и призадумался более всех.

– Дочь за старого, сам на молодой! Что ж, не дурно! – сказал другу после обеда Борис.

– Теперь я понимаю зачем он дочь гонит из дому за сенатора, – сказал Хрущёв. – С рук сбыть скорее хозяйку в доме и другую на её место. Дело бывалое, не новое. А коли мы своё скрутим – то в монастырь! И приданого не надо давать.

IV

День коронации императрицы прошёл, конечно, шумно и торжественно. День этот был Рубиконом для самой государыни. Положение её было трудно среди борющихся вокруг неё за влияние и за власть придворных, среди зазнавшейся гвардии, вообразившей себя руководительницей судеб отечества, среди духовенства, волнуемого отобранием вотчин и ожидающего от нового правительства возврата всего отнятого. Наконец среди неурядиц в администрации всей Империи и опасных волнений крестьян.

Императрица и спешила с коронованием и была в Успенском соборе, для принятия венца царского, менее чем чрез три месяца по восшествии на престол.

Въезд в Москву уже отчасти разогнал мрачные думы проницательной императрицы.

Восторженный приём, сделанный ей в Москве народом, придал ей бодрости, да и на кружок влиятельных вельмож придворных подействовал, умеряя их заносчивость.

В Москве Екатерина сразу стала на должной высоте, а всё это важное, дерзкое, притязательное и заносчивое в Петербурге, здесь нравственно слилось у её ног с волнами народа и утонуло в нём, как мутный, пенистый поток, прыгающий бурно по земле, исчезает и тонет незаметно в великом, всё поглощающем море.

После въезда в Москву и после торжества коронования не случилось ничего нового при дворе, не было сказано, ни сделано ничего особенного, царица была по прежнему милостива – ласкова и предупредительна со всеми, от Панина до Миниха, от братьев Разумовских, первых вельмож в Империи, и до возвращённого из ссылки Бестужева. – А между тем все сановники и вельможи почуяли пред собой не прежнюю терпеливо предупредительную "матушку Екатерину Алексеевну". Они увидели пред собой уже священными правами облечённого и высокостоящего монарха, с твёрдой волей, не нуждающегося в их поддержке, в их непрошенных советах и уходе за ней.

Одно обстоятельство ещё смущало царицу – притязание Орловых.

В день коронации Москва узнала, что дворяне Орловы, все пять братьев, от москвича и домоведа, уже пожилого Ивана Григорьевича и до юноши кадета, Владимира – возведены в графское Российской Империи достоинство.

Но на этой милости императрица пожелала остановиться и положить предел честолюбию и замыслам не столько Григория Орлова, её генеральс-адъютанта, сколько смелым мечтам и грузам Алексея, хотя не для себя, а для старшего брата.

Помощник для действия из среды близких трону людей – был давно уже намечен царицей ещё в Петербурге и теперь тонко приближен... Это был всеми уважаемый сановник, канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов.

С другой стороны нужно было найти почву для иного действия в слоях, лежащих много ниже трона.

Почва оказалась готовою сама собою, именно на Плющихе, в квартире братьев Гурьевых. Дерзкое празднословие "заговорщиков на словах» и "фрондёров» – стало даже отчасти на руку.

Вдобавок имя Орловых и ненависть к ним были у них на языке как лозунг движенья. Всё улыбалось новой монархине, даже её враги бессознательно и неумышленно действовали в её пользу.

Но в одно утро у Гурьевых произошла маленькая перемена: "матушку-царицу" порицали не так как прежде, но за то озлобленье сугубо направилось и сосредоточилось на двух новых графах Орловых.

– Надо их покончить! – было решено в доме Гурьевых и говорилось без стеснения чуть не на улицах. – Надо царицу спасти и избавить от дерзких, зазнавшихся выскочек.

В квартире Гурьевых появился какой-то человечек, но виду чиновник из подьячих. Пётр Хрущёв так и прозвал его "приказная строка".

Этот чиновник назвался сенатским секретарём Ивановым и родственником камер-лакея при императрице. Он не приходил при всех офицерах на сборища, а являлся по утрам и сидел наедине с хозяевами квартиры. Он объяснил, что будто прослышал какие речи добрые ведут тут и как не любят Орловых. Он клялся и божился, что знает чрез родственника, как убиваются и плачут от дерзости Григория и Алексея Орловых. Он уверял – довольны будут, если избавят от этих озорных людей.

Хрущёв и Гурьевы были настолько наивны, или от своих деяний и слов за последнее время настолько лишились рассудка, что вообразили себе Бог весть что. Они приняли "приказную строку" за агента тайного, действующего и идущего к ним по указанию свыше. Но это всё-таки послужило в пользу.

V

Прошла ещё неделя. Борщёв бывал всякий день в доме деда, свободно видался с Анютой и сообщал ей всё, что было нового относительно их приготовлений к побегу.

Анюта была в особенном настроении. Прежней её весёлости и беспечности не было и следа. Она была сумрачно серьёзна, а главное – что совершенно не шло в её природе – была холодна и спокойна во всём, что говорила и делала. Незнакомый подумал бы, глядя теперь на молодую девушку, что эта с южным типом лица, черноокая княжна Лубянская – самое бесстрастное существо, равнодушное ко всему на свете и как бы застывшее от праздности и лени среди скучной обстановки.

А внутри Анюты была буря!.. Она твёрдо и бесповоротно решилась на отчаянный шаг и знала, что не остановится ни пред чем в достижении цели. Побег и венчанье представлялись ей пустым делом, только первым шагом, только началом всего того, чрез что придётся пройти, что придётся ей преодолеть. И она не робела, не смущалась ни на мгновенье.

Только одно тревожило её, и только при мысли об этом – робость с примесью печали закрадывались в душу. Она боялась за Бориса, боялась, что у него не хватит духу идти на всё и одолеть всё...

"Если он уступит и сдастся? – думала Анюта. – Тогда, что делать. Если он, заточённый в монастырь и даже сосланный куда-либо – не захочет или не сумеет снова быть на воле, чтобы вместе бежать на край света".

И княжна часто, подолгу всматриваясь в румяное, полное и весёлое лицо Бориса – искала в нём будто опроверженья своих подозрений, но находила только подтвержденье.

Добрый и весёлый малый мало был похож на человека, способного к борьбе на жизнь и на смерть с судьбой своей.

В эти минуты княжна тревожно задумывалась. Вспоминая иногда, даже среди бессонной ночи, выраженье лица сержанта или какой-нибудь его взгляд, какое-нибудь слово – княжна приходила в отчаянье. Ей чудилось, что счастье будет не достигнуто из-за него. У него не хватит сил. И тогда кого винить!

И вдруг возникал в голове пылкой и своенравной девушки странный вопрос:

– Почему я его выбрала?.. Почему я его полюбила? Чем он лучше других? В нашей любви, в нашем браке – он будто невеста, а я – жених.

Но Анюта, проверяя своё давнишнее чувство к Борису, не находила раскаяния, или охлажденья. Напротив, ей казалось и даже удивляло её, что она именно за то и любит этого племянника, что он противоположность ей самой: мягкий, ласковый, спокойный, весёлый и добродушный!

Она сравнивала Бориса с новым своим знакомым, Алексеем Хрущёвым, человеком с нравом, волей, смелым и решительным, и видела ясно, что такого она не избрала бы в мужья. Добрый и мягкий Борис был привлекательнее её своенравному и властолюбивому сердцу.

Молодой сержант, наоборот, был теперь раздражительно и беспокойно весел. Тревога сказывалась в нём всё сильнее по мере приближенья рокового шага. Он страстно любил свою Анюту, но при мысли о той борьбе, которую придётся выдержать, при мысли, что придётся в самом деле выбирать между кельей монастыря и горницей во дворце хана в Бахчисарае, вообще выбирать ссылку и заточенье, или свободу на чужой стороне, – Борщёв робел и какое-то новое чувство, в роде раскаяния, начинало закрадываться в душу.

– Теперь Что ж?.. Раньше надо было! – часто восклицал сержант, наедине со своими думами. А "что" раньше надо было, он не досказывал, даже старался как бы не додумывать, ибо и себе не хотел сознаться, что он способен на отступленье.

Хрущёв, деятельно хлопотавший за друга, взявшийся за гуж, как говорил он: "по-российски", т. е. чтобы и "живот положит», если нужно, – смущал Бориса ещё более своими подозреньями.

– Моё дело всё обсудить и обхлопотать, – говорил он. – Зададут, вестимо, и мне такого трезвона за вас, что на всю жизнь гул в ушах останется и будешь потом креститься день и ночь, да в храм собираться, думая, что на соседней колокольне к обедне ударили. Но вот, что не моё дело, а я должен вас упредить. Князь, говорю и буду говорить, сам вас на самокрутку толкает. Нужна она ему!

– Зачем? Рассуди ты, голубчик, что ты говоришь. Ведь тут здравого разума ни на грош, – восклицал и спорил Борис, а сам смущался.

– Лисица он! Вор он! Продувной! – повторял Хрущёв. – Стоит мне ему в глаза глянуть и кажет мне, что он меня, тебя, дочь и всё, что мы думали и готовили – всё как есть насквозь видит и знает. Нужна ему эта затея наша. Он первый возликует и... ахнет по нас чем-нибудь.

– Поленом, что ли? – рассердился Борщёв.

– Нет, хуже! Что поленом? Законами российскими двинет по башке. А их много, голубчик, так и обсыпет нас всех как горохом или картечью на войне. И пуще всех от него достанется твоей княжне бедной. Она ему поперёк дороги. её погибель ему нужна!.. А на тебя ему плюнуть! Ты только орудие её погибели.

– Да ты дурак совсем? – бесился Борис. – Он дочь боготворит. Он из-за этого одного нас простил бы. Да и простит.

– Ну вот, погляди, как простит. Так же, как сатана в аду грешников прощает.

Эти подозрения Хрущёва ничем однако не оправдывались.

Он судил только по лицу князя, в котором находил какое-то хитрое выражение. Кроме того Хрущёва удивляло, что князь, сватая дочь и даже на словах насильно выдавая её за сенатора – позволял Борщёву бывать в доме всякий день, видаться и говорить с княжной. Кроме того у Хрущёва было доказательство наблюдательности князя и того, что он, по-видимому не обращая ни на кого и ни на что внимания, видит и замечает всё до мелочей.

Хрущёв, бывая тоже почти ежедневно у князя по его же приглашенью, стал понемногу всё более и более увлекаться весёлой и беззаботной хохотушкой Агашей. Красивая девушка, деревенская барышня, не имеющая понятия о столичной жизни и её развлеченьях, любящая родимые поля и леса, где родилась, провела жизнь – нравилась Хрущёву, тоже добровольно променявшему город на деревню, и званье гвардейца на кличку рябчика.

Хрущёв, болтая с Агашей по целым вечерам о деревне, даже о хозяйстве, понемногу, незаметно для самого себя, стал влюбляться в милую и наивную сестру приятеля. Он уже смутно представлял её себе хозяйкой в его усадьбе, вместе с собой на поле, и в лесу, и на работах, и на гумне.

Но Хрущёв, до тех пор ещё ни разу в жизни не будучи ни в кого влюблённым, был новичок в этом отношении и наивно сам прозевал в себе зародыш чувства.

Когда его манило в дом князя поболтать с Агашей, то ему казалось, что просто хочется от хлопот душу отвести с хохотуньей.

И кто же не только видел и заметил всё, но даже первый объяснил ему, что это любовь. Князь Артамон Алексеевич.

– Сердце твоё, молодец, не ошиблось, сказал он однажды, мимоходом трепля Хрущёва по плечу. Она по тебе, и ты по ней. Оба добрые, честные, богобоязные и скромные. Оба шумиху городскую не любите, а любите мир и тишину сельскую. Там люди к Богу ближе, дольше живут и бестрепетно умирают. Вы пара, суженые. Скажи слово, и я сам буду твоим сватом, а мне отказа не будет.

Хрущёв был вдвойне смущён этими словами князя, которые услыхал совершенно внезапно и неожиданно, после ужина, когда все уже расходились, а они очутились вдвоём с князем в стороне от других.

Доброго малого смутило открытие, что он любит! Он сразу почуял, что князь правду сказал. "Да, ты любишь!" будто вторил кто в нём самом. Но кроме того в нём смутился честный человек. Ласковая и добрая речь князя, обращённая к нему, и готовность устроить его счастье заставили его устыдиться за себя. Ведь он, совершенно наоборот, в эти самые минуты – ведёт козни и хлопочет за дело, к которому князь, Бог знает, ещё как отнесётся. Может быть сочтёт нечестьем и позором своего имени.

"Ведь я вообразил себе, что он кознодей! – подумал Хрущёв. – А может он помрёт с горя от нашей самокрутки. Одно мне утешенье – не выдавал бы дочь за старого дурака".

И Хрущёв теперь, бывая в доме князя, волновался душевно не менее Бориса и княжны. Он стыдился князя, постоянно намёками говорившего ему об его чувстве к Агаше и готовности служить сватом, а с другой стороны самое чувство к девушке росло и сказывалось всё сильнее. А между тем обстоятельства так складывались, что о собственном счастье теперь нечего было и думать. Что-то ещё будет! Чем кончится погибельная затея, которую он ведёт. Если Борис с княжной пропадут, то жениться на Агаше будет совершенно немыслимо. Он для неё будет злейший враг, участвовавший в погибели брата. Для матери же он станет олицетворением самого сатаны. Понятно, конечно, и не подлежит сомнению, что Настасья Григорьевна, как всё матери, всё свалит на приятеля сына. Хрущёв будет во всём один виноват. Он и подбил, он и свёл, он и венчал, он и погубил всю семью, даже две семьи.

Наконец ко всему примешалось новое обстоятельство. Сенатор, бывавший тоже довольно часто у князя, как посторонний, но желанный и почётный для князя гость, избегал говорить с княжной, чтобы не вызвать "срамной беседы", как мысленно говорил он. Ни Каменский, ни князь и виду не подавали о том, что они затевают и что решено между ними. Дело было как бы отложено до поры до времени, чтобы дать княжне время освоиться с решеньем отца, успокоиться и привыкнуть к сановному жениху, бесповоротно избранному отцом, но ещё ради приличия не объявленному в городе.

Сенатор, всегда встречаемый княжной одинаково ненавистно, с явным, чрез силу сдерживаемым отвращением, разумеется, не мог много говорить с ней. Поэтому после князя оставались для бесед сенатора или Борщёва, или её дочь. С Настасьей Григорьевной беседовать сановнику было не очень занимательно, да и не весело. Умного или делового разговора быть с ней не могло, шуточной болтовни её года не допускали. Для сенатора поневоле якорем спасения постоянно являлась весёлая Агаша, которая вдобавок была с ним столь же наивно мила и любезна, болтала с такой же охотой, как и с молодёжью. Каменский был даже отчасти польщён этим вниманьем девушки и кроме того она как бы доказывала княжне воочию, что не всё же девушки, как она, находят его непривлекательным и скучным.

Но эти беседы сенатора с девушкой и всё увеличивавшаяся их дружба и короткость отношений – явились яблоком раздора.

Хрущёв начал с досадливых выходок и скоро кончил бурной ревностью. Он сам себя не узнавал, не понимал и сам не знал, что чувствует и что делает.

И скоро отношения всех постоянных посетителей дома князя так перепутались, что только один князь был весел, смеялся и шутил. Остальным было не только не до смеху, но все чуяли, что в доме "совсем не ладно!" Даже Агаша перестала смеяться и два раза уже плакала, насмерть перепугав свою мать таким необычным для себя деянием.

Хрущёв первый заметил всё и сказал Борщёву.

– Как мы перепутались. Ничего уж и не разберёшь. Кто за кого? Кто кому враг, кто друг? Кто чего хочет, кто что делает?.. Как есть Вавилонское столпотворенье!

– Да ты отчего на мою Агашу так иногда кидаешься, как собака злая, извини за слово! – несколько сумрачно отозвался сержант, вспоминая, но не понимая значенья последней вспышки друга у князя в гостиной.

Но этим вопросом Борис ещё подбавил путаницы взаимных отношений, так как Хрущёв ему не мог отвечать откровенно. У них была теперь важная общая тайна и они ничего не скрывали друг от друга за последнее время... Ничего, кроме одного... Борис скрывал свою робость пред роковым шагом. А Хрущёв скрывал от него своё чувство к его сестре.

– Что же ты молчишь? Ты ведь очень чуден, братец. Ты – деревенщина. Не будь ты мне друг, разве бы я дал тебе волю так кидаться на мою сестрёнку с своими насмешками и обидными словами. А этот старый хрыч Каменский вдруг выходит её защитником от тебя и твоих придираний. А мне это обидно. За что ты невзлюбил Агашу! Скажи?

– Я невзлюбил?! – воскликнул Хрущёв, но тут же отчаянно махнул рукой и прибавил: – Нет, голубчик, уж мы лучше это бросим. Тут сам чёрт ногу сломает.