Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I

Три брата Гурьевы и Пётр Хрущёв действительно вели себя невообразимо странно и глупо за последнее время. Виноват был старший Семён... Он действовал как бы в чаду собственных измышлений и грёз... Всякий день всё более и более народу собиралось в квартире на Плющихе. Самому Семёну Гурьеву его квартирка уже напоминала квартиру Григорья Орлова, на Морской в Петербурге,где с января до июня того же года замышлялся и готовился удар в пользу государыни.

Семён Гурьев уже воображал, что его дело – дело всей России.

Молодёжь и офицеры, с утра до вечера толкавшиеся в этом доме на Плющихе, собирались от праздности поболтать или просто даром отобедать и выпить на счёт тароватых хозяев. Все они, конечно, соглашались во всём с этими хозяевами, внимательно их выслушивали, поддакивали и вторили им, но за глаза поднимали на смех.

– Вишь, Орловых из себя корчат! – верно определяли некоторые.

Семён Гурьев, чтобы придать себе более значения, а со своего дела снять отпечаток бесцельного празднословия, сочинял всякие небылицы, не только дела, которых не предпринимал никто, но даже лиц никогда не существовавших.

В числе героев этого quasi заговора на Плющихе, явился таким образом полковник Лихарёв или Лихачёв, который будто бы был уже на пути в Шлиссельбург, чтобы спасать принца Иоанна и, похитив его – провозгласить императором. Между тем этот Лихачёв-Лихарёв – никогда и не существовал в действительности. Его выдумал Семён Гурьев с братьями.

Точно так же действовал со своей стороны Пётр Хрущёв. Он постоянно ссылался на участие в их деле, на согласие и поддержку таких лиц, как Панин, Шувалов, Миних и других, менее важных.

Самые недальновидные люди удивлялись дерзости болтливых офицеров на Плющихе или подсмеивались над их водотолченьем.

Но актёры, игравшие сначала пред публикой и морочившие её – скоро увлеклись игрой и стали сами себя морочить.

Они вообразили себя искренно тем, за что прежде хотели прослыть. Они вообразили в самом деле, что они центр, ядро громадного числа недовольных, люди призванные спасти отечество. Они вообразили под собой твёрдую почву, и увидели за собой, как бы находясь в угаре, – всю Россию.

– Мы – сила! С нами теперь хоть Фридриху потягаться! – сказал однажды даже Иван Гурьев.

От слов пустой болтовни пополам с вином и картами – незаметно перешли заговорщики к делу, т. е. к нелепым поступкам. Коноводы – Семён Гурьев и Пётр Хрущёв решили узнать, наконец, наверное от многих сановников, могут ли сторонники принца Иоанна рассчитывать на их прямую и явную поддержку. К самым видным лицам собрались они ехать с опросами. И когда? В самый разгар торжества коронования.

Пётр Хрущёв отправился к знаменитому основателю московского университета, Ивану Ивановичу Шувалову, который по роду жизни и занятий показался Гурьевым в числе самых ожесточённых "недовольных».

Шувалов жил в Москве уединённо, тихо и скромно, почти безвыездно сидел дома, не являясь ни на одно празднество. Он работал с утра до вечера, писал, читал, и заваленный книгами, мечтал только об одной перемене для себя: уехать и отправиться путешествовать за границу. Это было его заветной мечтой, о которой он переписывался с другом Дидеротом ещё в царствование своей благодетельницы Елизаветы. А теперь, при новом правительстве, будучи нелюбим Екатериной и не имея "своего места" при новом дворе – Шувалов решился окончательно покинуть родину, уехать и надолго...

Впоследствии он и исполнил своё желание и пробыл пятнадцать лет под ряд в разных государствах Европы.

Заговорщик и злоумышленник, явившийся к Шувалову – предлагал перевороты; да ещё немного выпивший дома "для куражу" – рассмешил Шувалова.

– Много вас, таких политиканов, г. Хрущёв? – спросил Шувалов у оратора-гостя.

– Нас тысячи... Вся гвардия!.. – сказал офицер, искренно веровавший в своё собственное измышление.

– Да вся гвардия, – сказал Шувалов, – два месяца тому назад... Больно скоро уж обернулись. Этак и у диких племён самоедских не бывает.

На все расспросы и на всё красноречие Хрущёва – Шувалов отвечал шуткой.

– Стало быть, вы за нынешнее правленье? Вам Орловы по сердцу? – сказал наконец Хрущёв.

– Нет... Лгать не стану. Говорю вам прямо, платя вам тою же монетою, т. е. откровенностью. Я веду опасные речи, в надежде, что это останется не оглашённым.

– За кого же вы стоите? Кого бы вы желали?

– Елизавету Петровну.

– Она же скончалась?!

– Да. Царство ей Небесное. Раньше времени. Дожить бы ей до совершеннолетия Павла Петровича и было бы благоденствие.

– И за нас вы стоять не будете?.. – спросил Хрущёв.

– Выеденного яйца не дам. Да и вы, извините, впотьмах бродите. Принц двадцать лет в безумии. Он сам есть не может. Его кормят как младенца. Это я знаю от верных лиц.

Хрущёв вытаращил глаза.

– Вот видите. Вы хлопочете сами не знаете за что.

– Да правда ли это?

– Моё вам в этом, молодой человек, дворянское слово... Я никогда ещё не солгал. Моя честь вам порукою.

Между тем Семён Гурьев, снарядив товарища к Шувалову, к "фрондёру", как его звали со слов императрицы, т.е. "frondeur", сам отправился к Н. И. Панину. Вельможа удивился, что незнакомый и вдобавок армейский офицер желает его видеть и настоятельно просит принять по важному "статскому" делу. Подобные разъезды офицеров и появленья их у вельмож бывали зачастую, за прошлые полгода, в Петербурге, перед июньским переворотом.

"Но теперь-то?!" – подумал озадаченный Панин.

И он послал своего дворецкого, умного старика, спросить у офицера Гурьева, не от Орлова ли он приехал?

Гурьев велел ответить, что он с господином Орловым был приятель, но раззнакомился, а приехал от себя самого. Панин заставил дворецкого два раза повторить себе этот ответ.

– А, вот как?! Ну, так поди скажи, чтобы он к себе самому обратно ехал и отвёз бы ответ, что такой рекомендации мне слишком мало.

Дворецкий точно исполнил поручение.

– Хорошо. Мы это, скажи Никите Иванычу, запомним, – дерзко ответил Гурьев и уехал.

– Однако имя и фамилию, на всякий случай, записать надо, – решил Никита Иваныч и в записной книжке вписал, улыбаясь иронически и ядовито:

"Семён Гурьев, поручик ингерманландского полка. Первый волонтёр будущего легиона "фрондёров».

Гурьев, как собирался, объехал ещё трёх лиц. Одного не застал дома, другого удивил приездом и его, с первых слов, хозяин попросил удалиться, приняв за пьяного, хотя Гурьев не выпил для куражу, как Хрущёв.

Третий, для визита намеченный Гурьевым, был москвич и, по собранным сведениям, "ведмедь", домосед и коритель всего питерского. Это был сам князь Артамон Алексеевич Лубянский.

Здесь Гурьева наивно приняли тотчас, даже любезно и ласково. Князь знал все дворянские фамилии и не раз слышал об офицерах Гурьевых от Борщёва. И он объяснил себе этот визит по-своему.

– От внука пожаловали? – спросил он, приняв и усадив офицера в гостиной.

Но с первых же слов предисловия Гурьева – князь раскрыл широко глаза, раскрыл рот и не знал, что с ним творится: бредить он, или в яве видит пред собой умалишённого.

– Будете ли вы, князь, всячески, даже иждивеньем, денежной помощью, стоять за наше дело, – говорил Гурьев, уже успев нагородить кучу всякой всячины о своём плане.

– Что вы, государь мой?.. Да Что ж это ваши родственники смотрят... Как же это так вас на свободе гулять оставляют? – искренно, прямо, но наивно высказался князь, полагая, что можно безумного убедить в его безумии и посоветовать что-либо.

– Я не безумный, князь! – рассмеялся Гурьев. – Братьев Орловых тоже называли в Петербурге безумными и озорниками за весь великий пост. В апреле они уже были молодцами, в мае уже запахло от них вельможеством, и сановники к ним ездили запросто в гости, а в июне, как вам известно, они вышли герои. А ныне, ныне они – всё!.. Пока Гурьевы их не заместят при перемене правительства! прибавил он самодовольно.

– Да неужто же мой внук, Борис, надоумил вас ехать ко мне с такими речами? – спросил князь.

– Нет. Я сам вас наметил. Вы богач и не любите нынешние порядки; вообще – вы боярин с твёрдым нравом. Вы нам очень можете быть полезны.

– Полезен? Скажи на милость... – прыснул князь. – Да на какое же дело?

– На всякое. И на главное наше дело!

– А какое же ваше главное дело, смею спросить?

– Перемена... Прежде всего искоренить Орловых. Хоть перебить их из ружей.

– Палить-то в них вы мне же поручите?

– Если угодно, вы можете быть с нами.

Князь говорил медленно и с довольно серьёзным лицом. Гурьев, увлечённый своими грёзами, а главное, своею ролью "действователя", говорил громко, горячо и довольно складно, слушая свою речь и не наблюдая за князем. Но вдруг он пришёл в себя.

– Которого же из братьев мне прикажете застрелить? – спросил князь.

– Которого хотите.

– А нельзя ли уж парочку?..

И князь вдруг закатился таким раскатистым хохотом, что, повалившись на спинку кресла, начал вскоре уже стонать, держась за живот обеими руками.

– О-ох! О-ох! – стонал князь.

Двое слуг прислушивались из передней, но так как они не могли разобрать сдавленного смеха, а расслышали только странные стенанья барина, то перепуганные, бросились в гостиную.

В то же время, в другую дверь, появилась с озабоченным видом Настасья Григорьевна, а за ней на смерть перепуганная Агаша.

– Ой-ой-ой! – стонал князь и, отпадая туловищем от спинки кресла, качался из стороны в сторону и ложился то на одну ручку кресла, то на другую.

Гурьев сидел пунцовый от злобы и стыда. Слишком поразительно искренен был смех князя Лубянского.

И действительно, Артамон Алексеевич, быть может, уже лет двадцать не хохотал так, от всей потрясённой весельем души.

Наконец он вдруг смолк и лицо его стало даже серьёзно. Сильная колика схватила его и уже причиняла страданье...

Несколько раз при возвращавшейся мысли и при виде сидящего пред ним Гурьева, снова срывался было смех, но боль превозмогала тотчас же и князь удерживался, едва переводя дыхание и утирая слёзы на лице.

Люди стали почтительно у дверей. Настастья Григорьевна подошла и, узнав, что дядя только смеялся, начала улыбаться...

– Ну, сударь, увольте... – выговорил наконец князь, вставая и показывая на передний угол, где висел образ... и на дверь. – Спасибо, что распотешили старого. Я этак смолоду не смеялся. Но более не могу. В мои годы это вредно и даже может выйти смертельно. Прощайте.

Гурьев встал, и злобно, презрительно окинув всех глазами – молча и быстро вышел из гостиной.

– Ох, шалый... Ещё бы минуточка, обратился князь к племяннице, и он бы меня, голубушка, укусил.

– Бешеный! – воскликнула Настасья Григорьевна.

– Совсем. Поди, теперь, что народу перекусает, пока не засадят самого.

– Создатель мой! – ахнула Борщёва. – Бедняга... Отчего, не знаете? Волк укусил?

– Нет, племянница... Это такая особая хворость... – заговорил князь серьёзно, – недавно в Питере стала ходить. Вдруг захватит человека... А теперь, вот, жди, ещё хуже будет народ, т.е. офицеров перебирать...

– Что ж так!

– Орловы братья – виноваты!

– Орловы! – ахнула Настасья Григорьевна. – Колдуют? Хворость в народ пущают!..

Князь начал снова хохотать до упаду...

II

В Москве, после торжественного въезда императрицы, всё готовилось к празднеству коронации, которая была назначена на 22 сентября.

Человек, наименее обращавший внимание на всё совершавшееся вокруг него, на хлопоты и празднества, и всеобщее радостное смятение во всей белокаменной столице – был, конечно, сержант Борщёв.

Он был поглощён одной мыслью: спасти Анюту от брака с сенатором Каменским и решиться наконец на отчаянный шаг, – женитьбу, которая, по всеобщему убеждению, должна была привести обоих к заточению в разные монастыри. Но так как они оба решили не сдаваться и не оставаться добровольно келейниками, то, стало быть, после такого исхода приходилось быть готовым на новую борьбу и новые подвиги мужества.

"А что если и впрямь придётся бежать из пределов российских, – думал Борщёв, – и идти на службу к Крымскому хану. Мне, гвардейцу и православному. Фу, Господи! Какое в свете бывает на людей диковинное стечение обстоятельств. Хорошо Анюте. Она и впрямь не русская духом и силою... Может ей там, у хана-то, покажется привольно, как на родине. Кровь крымская заговорит, материнская... А я то ведь совсем туляк, а не татарин".

И молодому человеку представлялся вопрос, печалиться или смеяться, в виду своего будущего. Выходит и грустно, но забавно.

Вдобавок Борис был убеждён, что князь, оскорблённый в своей отцовской и боярской гордости, на всё пойдёт. Он воспользуется конечно пребыванием в Москве нового правительства и многих друзей-сановников, чтобы лихо отомстить внуку за позор и за поругание его дома. На увоз дочери из дома и венчание самокруткой, без согласия и благословения родителей, всё общество смотрело почти как на преступление, равное грабежу и даже убийству. А тут ещё родственные отношения, т.е. преступление против законов церковных, стало быть – поругание религии.

– Да, богохульством так и поставят! – решил Борис. – Захотят, – кто в силе, да во власти, так из меня злодея хуже Стеньки Разина сделают, а за богохульство не монастырём уже пахнет, а Сибирью.

Однако, вместе с этими рассуждениями, Борис не падал духом и, получив деньги от матери, тотчас принялся за хлопоты. Прежде всего он разыскал квартиру Алексея Хрущёва. Он вспомнил ласковую речь молодого "рябчика" и предложение любовное и дружеское услуг и помощи в тот день, когда он просил его одолжить ему простое платье.

Хрущёв жил неподалёку от Плющихи, остановившись у одинокой старушки, родственницы по матери, госпожи Ооновской.

Большой дом, деревянный с балконами, в роде усадьбы, представился глазам Борщёва, когда он с трудом разыскал его за Пресненскими прудами. Вокруг дома не было никаких построек, никакого жилья. Громадный двор, или скорее поляна, сплошь покрытая осенней жёлтой травой и лужами, расстилалась перед домом, и по ней, извиваясь как просёлок, зигзагами, шла наезженная дорога, от ворот к крыльцу барскому. За домом был большой сад, в две или три десятины, за которым начинался заросший, густой лес, протянувшийся вплоть до Москвы-реки, и до села Петровского. Основская, действительно, жила здесь не в качестве обывательницы города Москвы, а в качестве помещицы. Деды её выстроили дом в купленном имении под Москвой, стараясь построить на краю своей земли, поближе к городу. И вот, понемногу, за сто лет, матушка-Москва всё ползла и наконец подползла к самому имению и дому Основской. Царь Алексей Михайлович ещё на охоту сюда ездил, хотя место и тогда было уже плохое для дичи, слишком бойкое, но всё ж таки бывали дикие утки, пролётом отдыхая на прудах. Теперь же тут была окраина города.

Старуха жила одна, но с полсотней дворовых. Родни у ней, кроме двух братьев Хрущёвых, не было. Они же были, конечно, и её единственные наследники. Основская любила больше Алексея, а Петра считала за буяна и пьяницу. А главное – Пётр Хрущёв был не достаточно почтителен к ней, не приезжал и не писал ей поздравительные письма в дни именин, рожденья, или больших праздников. Алексей иногда забывал тоже эту обязанность, но старуха извиняла его заботами по хозяйству. А Пётр был, по её мнению, забывчив и непочтителен от карт, да от пьянства. Наконец Алексей был скорее москвич для старухи, а Пётр, гвардеец, Питерский житель и, стало быть, чуть не басурман. Основская знала наверное, что в Питере не более пяти храмов Божьих, а не "сорок сороков» – и этого для неё было достаточно, чтобы всех жителей считать наравне с чужестранцами и иноверцами.

Сержант, ещё ни разу не бывав прежде у Хрущёва, был удивлён не мало, узнав как мирно и тихо поселился он.

"И в Москве, и в деревне, – в одно время", – думал он, проезжая верхом двор.

Хрущёв увидел сержанта в окно и тотчас выбежал к нему на встречу на крыльцо.

– Добро пожаловать. Спасибо, – крикнул он. – Вот не ждал. И тётушка будет рада тебе. И недавние приятели, бывшие когда-то в Петербургу в довольно холодных отношениях, дружески расцеловались. Борщёва тотчас обступила куча дворовых. Лошадь люди приняли и увели, а барина, в диковинном для них мундире, с поклонами приняли чуть не на руки. Хрущёв был искренно доволен я рад.

– Иди прямо ко мне, приятель. А потом надо будет и к тётушке на минуту завернуть и посидеть. А то обидится. У нас гости диковинка. Один только Пондурский капитан бывает и всё про царя Гороха рассказывает,как при нём легко на свете жилось. Он ещё Стрелецкий бунт в Москве помнит. Может врёт, да выходит, складно, так что и не разберёшь: самовидцем был, или от мамки наслышался...

Хрущёв, весело болтая, ввёл гостя в маленькую горницу и усадил на мягкий диван.

– Вот и всё моё помещение. Видишь, и кровать тут же. А тётушка живёт в трёх горницах. В остальных – дворня и кошки. Кошек, братец, регимент целый!.. И бурые, и серые, и белые, и даже есть одна пунцовая с двойным хвостом. Сказывают, – индейского происхождения и с родни самому китайскому императору.

Борщёв молчал и невольно смеялся... Ему стало немного совестно того, что Хрущёв не подозревал даже причины его посещения. Борщёв приехал по делу, с просьбой просить помощи и совета в пагубном деле, а Хрущёв, думает, что он просто по дружбе заехал навестить приятеля.

"Как это я раньше не заглянул к нему, – думал теперь сержант. – Было бы лучше, а то прямо с просьбой".

– А знаешь почему мы теснимся так внизу, – весело болтал Хрущёв. – Знаешь ли из-за какого рассуждения мы имеем по одной горнице, когда на верху пятнадцать светлых горниц, полных как чаша всяким скарбом, или мебелью. Тётушка грабителей боится!

– Как грабителей? А дворовые...

– Да. Она говорит, что коли кто залезет теперь в тесноту нашу, то его и накроют; а как мы, говорит, разбредёмся по всему дому, нас грабители как мух перехлопают. Да и я, говорит, здесь, коли крикну, все сейчас прибегут, а наверху, в пятнадцати горницах, голосу не хватит кричать. Меня, говорит, и убьют в пространстве ненаселённом людьми...

– Что ж. Ведь это истинно! – рассмеялся Борщёв. – Это и нас учат по воинскому уставу, не рассыпаться перед неприятелем, чтоб в одиночку не перебил враг.

Выждав несколько времени, Борщёв перевёл разговор на Гурьевых и брата Хрущёва, чтобы затем перейти к своему делу.

– Ох, и не говори, не поминай лучше. Брат у меня из головы не выходит. Связался с этими беспутными Гурьевыми и погляди – беда будет. Знаешь что, братец, я здесь сидя подумал. Какое великое зло и какой соблазн – вы все, гвардия Питерская.

– Что так? Помилуй!

– Да с той поры что Преображенцы пошли, хотя и против Бироновых порядков, за матушку Елизавету и дщерь Петрову ратовали, как сказывается... А всё-таки с той минуты пошло в гвардии всякое зло. Попали мужичьё-солдаты в дворяне, стали они лейб-кампанцы и помещики, и вот как померла императрица – гвардия опять за то же взялась. Пример соблазнил!.. Удача тех. Дай награды. Чем Пётр Фёдорович был плохой государь. Мы здесь с тобой одни, можем говорить смело. Тётушкины кошки и холопы ничего в этих делах не смыслят. Если и услышат – не поймут...

– Пётр Феодорович неметчину завёл... Он даже...

– Всё враки, – перебил Хрущёв. – А Пётр Алексеевич нешто немцев не любил. А какой царь был? Орёл. Лев. Дракон шестикрылый, как в сказке, о десяти головах, да умных, а не глупых.

Борщёв, чтобы не затягивать разговора, молчал. Хрущёв долго бранил гвардию за июньский переворот и наконец прибавил в заключение:

– Не будь примера лейб-компании, не было бы теперь и этого Орловского дела в Петров день. А не будь этого переворота – не стали бы теперь и Гурьевы сумашествовать да врать. Вот погляди, не пройдёт трёх лет, вы, в Питере, гвардейцы, опять взбунтуетесь.

– Как можно. Нешто это гвардия! Ты не был тогда в Питере, а я был... Тут зараз и весь двор и сенат и всякого состояния люди, все были заодно.

– Примазались к вам, родимый, примазались. А без вас сидели бы смирнёхонько, будь не только Пётр Феодорович, а хоть Иван Грозный. Эх, я бы теперь батюшку Ивана Васильевича напустил бы на Плющиху в квартиру Гурьевых... Ах мои светики-голубчики, что бы он из них понаделал... Петушков бы бумажных нарезал из них для потехи ребятам! – Хрущёв сказал это таким, пискливым голосом, что Борис невольно начал хохотать. Однако время шло, а Хрущёв своей болтовнёй не давал, ему заговорить о деле, которое его привело. Борщёв улучил минуту молчанья и, решившись, выговорил:

– Приятель, ведь я к тебе с поклоном. Я не спроста. Я давно собирался к тебе, да недосуг был. Я так и решил, когда всё перемелется и мука будет, или лучше сказать, когда каша заварится и придётся расхлёбывать – то ехать к тебе прямо с поклоном. Заступи и пособи по силе и охоте.

– Что такое?

– Дело, братец, кровное, сердечное и к тому же погибельное дело. Вот на этакое-то дело я тебя и зову в чужом пиру опохмелиться. Знаю, что только истинные друзья на такое зазыванье не отказывают. Но ведь ты мне сам тот раз заронил слово в душу. Сам сказал, что готов пособить. Ну, вот, я и пришёл. Откажешь в содействии, не откажи в совете. Ты старше меня, да со стороны и дело всякое видней. А у меня туман в голове. Я только вижу, да чую, – чего хочу. А как сего достичь – не вижу, не чую и могу на полдороге погибнуть... Да не один... Вот что!..

– Не один? С кем же? С возлюбленной?

– Да.

– Ну слава Богу! – воскликнул Хрущёв и вскочил с кресла. До тех пор он молчал и с тревогой слушал Борщёва. Ему чудились в сержанте Гурьевские затеи.

– Слава Богу... – повторил он и, протянув руки Борщёву, прибавил: – Располагай, родимый, – весь твой. Как брату родному готов помочь. И более того! Потому что, вот родному брату Петру, если с ним будет какая беда, я помочь не могу, да и охоты не будет... Дело глупое и такое, к которому у меня сердце не лежит. Не наше помещичье, и не ваше офицерское дело статскими и государскими делами заниматься. Я знаю соху да борону, да оброк, а ты знай артикул, караул, да вахтпарад... Ну, а вот этакое дело, любовное, мирское дело – тут я готов за друга хоть шею себе свихнуть... Говори в чём дело.

Борщёв, ободрённый согласием приятеля, подробно всё рассказал. Хрущёв изредка перебивал его расспросами. Когда сержант кончил, – он провёл руками по лицу и задумался. Наступило молчание.

– Ну, родимый, – заговорил наконец Хрущёв, – сразу я тебе ничего не могу сказать. Дело твоё путаное. А путает пуще всего меня поведение князя. Он либо бестия хитрая, прости, что дедушку твоего так называю; либо он пенёк в опёнках. А дело известное, что сии грибы садятся на самые что ни на есть старые и гнилые пни, которые и на дрова-то не годятся. Боюсь я, шибко боюсь...

– Чего?

– Не того, чего ты... Боюся я того, чего тебе и в голову не приходило. Орудует тут князь и тебя на самокрутку ведёт. Ему этого и нужно.

– Зачем? Что ты! Господь с тобою!

– Есть за ним такие дела, что ему нужно дочь в монастырь упечь...

– Да он её обожает, боготворит, не надышится на неё... Что ты?..

– А за старого пса неволит идти. Полно! Сказки. Ну, да погоди, оставь меня день, другой. Я москвичей знаю не мало. Потолкаюсь, повыспрошу, познакомлюсь с этим камышовым сенатором, представлюсь и к князю, только не через тебя, а сам по себе. И вот как войду в дом, то и буду тебе в помощь. Это, голубчик, главное. А найти попа, тройку, украсть девицу да повенчаться – это и сонный сделает без запинки. Тут мудрёного ничего.

Приятели решили повидаться через день снова. Борщёв зашёл к старухе Основской, отрекомендовался ей и посидел с четверть часа.

Основская была очень польщена визитом внука князя Лубянского, у которого в доме бывала в молодости, ещё при жизни его отца, Алексея Михайловича, а затем однажды на бале, уже при княгине Лубянской, супруге нынешнего князя.

– Ух, какая красавица была, эта княгиня. И к тому же огонь была! – вспомнила Основская.

– А что князь, тётушка, простоватый? – спросил Хрущёв.

– Князь хороший боярин, умный. Ему прозвище "загадчик» в Москве.

– Вона как? Слышишь, сержант? Стало быть он хитёр, тётушка?

– Да, палец не клади... Да Что ж... Кому, Алёша, нынче можно палец класть в рот! Люди – воры нынче.

– Да, ныне и беззубым нельзя в рот палец класть! – сострил Борщёв.

– Если я, тётушка, примусь князя надувать, надую я его?

– Зачем такое... Зачем тебе его надувать?

– Так, к примеру, тётушка... Надую? Или он меня обморочит?

– Где? Ни тебе, ни мне... Князь – сама морока! Загадчик!

– Слышишь, сержант, – рассмеялся Хрущёв. – Сама морока!

Старуха верно передала мнение москвичей о князе. Хрущёв, расставаясь с приятелем, почесал шутливо за ухом и повторил:

– Сама морока!!