Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

XXI

Капитан Победзинский ошибся и обманул князя. Он на утро не появился, а затем, не чрез неделю, а чрез три дня, он прискакал верхом на двор князя, и завиденный им в окно, был встречен на лестнице.

Лицо Победзинского расплылось и сияло, и он проговорил запыхаясь:

– Сержант будет у вас ввечеру... Приказано уже освободить. А завтра... за должком.

– Стой! – крикнул князь, видя, что капитан повернул уже назад. – Стой! Скажи толком...

– Нет. Нет. Князь. Не могу. Сказал всё... Ну вот довольно. Будет сержант ввечеру здесь. А я не могу.

И капитан почти сбежал вновь по лестнице и ускакал так же лихо, как примчался минуту назад.

Князь хотел бежать с вестью к дочери, которой ничего не говорил о первом посещении драгуна, боясь даром смутить её и напрасно подать надежду. То же самое соображение остановило его и теперь.

"Потерплю! О Господи! Если это правда! Колдун! Просто колдун... Или мерзавец! Это вернее... Что-нибудь подстроил. Да нам-то что же. Ведь, мы невиноваты".

В сумерки сержант Борщёв, действительно, был в доме князя и весь дом гудел, как если бы опять пировать собрались все его обитатели. Всё ожило и, казалось, стены дрожали, от беготни, суетни, радостных восклицаний и общей сумятицы.

Анюта, прибежавшая из своей горницы, несколько часов сряду не выпускала Бориса из своих объятий, будто боясь, что он опять исчезнет, как привидевшийся ей во сне призрак. Она улыбалась, плакала, но ни слова не вымолвила. Она не могла говорить...

Агаша сидела и грустно радовалась.

"А он? Он когда?" – думалось ей сквозь слёзы.

Борис был счастлив, доволен, но угрюм. Он изменился лицом, похудел и побледнел и даже выражение глаз его было другое, жёсткое и злое. Он вынес два месяца заключения, допроса, а главное, считая себя вполне невинным, чувствовал себя оскорблённым, что его причислили к "шалым дьяволам», как он называл мысленно Гурьевых, из-за которых терпел в чужом пиру похмелье. И когда же? Чрез несколько дней после свадьбы с той, которую любил так давно и так страстно!..

– Бедный... Бедный!.. было первое слово Анюты, глядевшей, не отрываясь, в лицо Бориса.

Сержант сходил к матери, но она не узнала его. Он поцеловал у неё руку, назвал её, но Настасья Григорьевна только скосила на него глаза, поглядела полубессмысленно и, вздохнув, снова закрыла глаза и будто забылась.

– Мать убили! Шалые дьяволы! – проговорил Борис злобно.

Но ласки Анюты поневоле смягчали его сердце и счастье возврата домой сказывалось глубже и сильнее.

– Теперь надо за Алёшу хлопотать! – сказал князь. – За него пять тысяч дам...

XXII

На следующий день поутру снова капитан Победзинский появился у князя в доме и объявил ему, что дело Борщёва ещё не кончено, ибо дурно обернулось. Его могут опять засадить и засудить. Князь обомлел и не мог ничего выговорить.

– Теперь всё дело однако в пустяках, – сказал Победзинский, – но зная характер господина сержанта, я должен, просить вас убедить его и приказать, ради своей пользы и счастия...

И капитан объяснил, что на утро Борщёв должен ехать с ним к графу Григорию Григорьевичу Орлову, который его требует и ждёт. На один вопрос графа: "Правда ли, что я виноват, а не вы?" Борщёв должен отвечать: "Так точно, ваше сиятельство."

Но князь, любивший загадки загадывать, не любил их разгадывать. Победзинскому волей-неволей пришлось объяснить князю, что когда-то Борщёв был у Орлова, по своему делу о чине, и тот подумал, вследствие особых причин, что сержант является к нему с доносом на Гурьевых, о которых он уже слышал. Не дав сказать ни слова Борщёву о своём деле, Григорий Григорьевич приказал ему ехать вместе с Победзинским к брату Алексею. Так как Орлов и по сю пору не знал зачем был у него Борщёв, то капитан надумал фокус.

– Этим самым обстоятельством я и воспользовался, – объяснил он. – Я сказал графу, что Борщёв действительно приезжал тогда донести на Гурьевых, да вы, мол, не дали ему выговорить ни единого слова, – он, мол, подумал, что вам это не по сердцу, и бросил дело. А теперь, мол, невинно пострадал как соучастник их и заарестован. Ну, граф – добрейший человек и его надуть муха может. Он сейчас и приказал освободить вашего внука... Тут бы и всему делу конец.

– Да... – выговорил князь. – Я думал...

– Так и я думал. Ан нет... На грех мне и на нашу беду, г. Баскаков что-то наговорил графу – и Григорий Григорьевич желает г. сержанта видеть лично и спросить.

– Как же быть?

– А ехать и сказать... Граф всегда спешит. Он только и скажет: "правда, мол, вы тогда приезжали ко мне по делу Гурьевых и я вам ни слова сказать не дал и виноват?" Г. сержанту и ответить одно слово: "Правда, мол, ваше сиятельство..." только это одно слово...

Князь задумался и опустил голову.

– Борис этого не скажет, – выговорил он.

– Но тогда его опять возьмут. И я тоже... Я обманщиках буду. Я лгуном буду поставлен! уже плаксиво заговорил Победзинский.

– Борис на это не пойдёт! – повторил князь.

– Тогда всё пропало. Граф поймёт обман. Он оттого я выпустил г. сержанта, что поверил мне...

– Ох, капитан... Я думал вы ловчее. Лганьём да обманом, сударь, не надо было освобождать. Но и назад... Господи? Опят в острог... А я? Анюта моя!.. Второй раз это убьёт её...

– Бога ради, князь... Ведь я... Мне хуже ещё... Я могу пострадать за обман. Господин граф ко мне благоволит, я моту его секретарём быть! И я на веки счастлив. А он выкинет меня... В окно выкинет... Да что это! Хуже! Судить велит. Князь, ради младенца Иисуса я его Святой Матери! Я ваших денег не возьму. Меня спасите! – взмолился капитан Победзинский уже искренно.

– Вам то поделом! Обманывать, сударь, всякого подло, – заговорил князь резко. – А действовать обманом на высокопоставленных лиц – сугубая подлость. У них власть, а вы этой властью играете. Вы червяк – вас никто не знает и знать не хочет. И всё недовольство падает на то лицо, которым вы обманно помыкаете! Я бы вас плетьми высек и в Сибирь отправил, будь я граф Орлов.

– Да ведь не я теперь, а г. сержант в Сибирь пойдёт. Ведь дело я знаю. Его в Якутск предполагалось сослать.

– Неправда!

– Правда. Божусь Богом! – воскликнул капитан. – Божуся памятью отца и матери покойных. И Победзинский перекрестился. Голос его звучал правдой, и князь поверил.

– Господи помилуй! Что же я буду делать? Анюта не вынесет... Она за ним поедет! – громко и отчаянно воскликнул вдруг князь, так как в первый раз мысль эта пришла ему в голову.

Он встал и крикнул Феофана.

– Попроси сюда Бориса Ильича и княжну... Ну, Анну Артамоновну, – поправился он.

Глубокое молчание было в комнате князя до самого появления Бориса с Анютой.

Князь объяснил всё: Победзинский добавил подробности. Борис молча опустил голову. Анюта побледнела.

– Ну, Борюшка? – вымолвил князь.

– Я не поеду! – был ответ.

Наступило молчание.

– Сибирь лучше? – сказал князь. – Тебе Сибирь будет...

– Да... Анюта? Ты за мной поедешь, если...

– Даже обидно! Не переспрашивай сто раз пустяков, – тихо проговорила Анюта.

– Почему же вы не хотите, молил Победзинский. Ведь это пустое дело... Одно слово... Одно слово – и всему конец.

– Я помню теперь. Понял! – заговорил Борис. – Он сам тогда на лестнице нам сказал: вы по одному делу?.. Стало быть – вы доносчик на Гурьевых. Вы их предали!

Победзинский покраснел.

– Ах, пане кохонку, это всё... Дело надо... Дело теперь...

– Я не поеду, батюшка, лгать не стану и на всю гвардию срамиться не стану. Во свидетели, как Шипов, я бы пошёл и сказал бы всё по совести, но в доносчики? Хуже того – не быв доносчиком – теперь им назваться, не могу...

– Так ты Анюту пожалей! Каково ей будет в Сибири! – заплакал князь. – Анюта, ты проси... Пожалейте сами себя и меня...

– Нет, батюшка. Лгать и обманывать нечестно, а обманывать таких лиц, как граф... то тогда и царицу стало быть тоже можно обмануть... Нет... Оставьте, пускай Борю опять берут, а я всё приготовлю, чтобы за ним...

И Анюта, мертвенно бледная, чтобы прекратить разговор, едва передвигаясь – пошла из комнаты отца. Борис, опустив глаза, двинулся за ней.

Князь ухватился за голову и сидел как поражённый и раздавленный.

Капитан был тоже как потерянный и глаза его дико бегали по комнате без смысла и сознания.

Князь вдруг поднял голову. Он обернулся к капитану и поглядел на него так странно, что Победзинский оробел.

"Сошёл с ума!" – подумал он.

– Капитан... Я поеду! Я скажу! – глухо выговорил князь.

– Что? Вы? Куда?

– Я поеду... Я князь Лубянский. Артамон Лубянский... Я никогда не лгал – и мне должны верить. Я поеду и скажу Орлову!

– Да это не то... – пробормотал Победзинский.

– Нет – то! – крикнул князь.

– Вы не ответчик за внука. Он должен сам заявить, что приезжал тогда к Григорью Григорьевичу с нарочитой целью выдать с головой смутителей государственных. Его самоличное признание и подтверждение моих слов – важно. А вам г. генеральс-адъютант не поверит.

– Мне? Князю Лубянскому? Не ври, капитан! Не бреши! Вот что...

– Пане ксенжу... Я знаю графа Григорья Григор...

– И я знаю графов Орловых!.. – воскликнул князь... – Знаю какая в них кровь течёт...

– Какая кровь?! Тут, пане ксенжу, не кровь... Я даже не понимаю... Что кровь...

– Да? Ты, шляхтич из хлопов, не понимаешь. Какая кровь? Дворянская! Это раз... А второе сказывать буду – кровь Григория Иваныча покойника, их родителя... Вот не неё моя надежда... Я на Орловскую кровь уповаю!..

Капитан ничего не понимал и начинал думать, что старый князь от горя свихнулся в мыслях и словах.

Наступило минутное молчание. Князь глубоко задумался и, облокотясь на стол, положил голову на руки. Он дышал неровно и старые глаза его горели и искрились не хуже, чем у его "Крымки" дочери, когда она волновалась.

– Но если г. сержант, – заговорил капитан тревожно, – поедет после вас к графу и откажется от ваших слов. Он чудак.

– Нет, капитан, он не чудак. Так прозывать его не надо... Есть два разбора карт игральных, с глянцем и без глянца... И люди-человеки тоже на два покроя... с глянцем и без глянца. Вот ваша братья, капитан, прозывает нашего брата – чудаками.

"Совсем рехнулся! – подумал Победзинский. – Карты приплетает... С глянцем... Без глянца..."

– А мы, я и Борис, а с нами и дворяне Орловы одного разбора... Мы друг дружку поймём... Да, я верю, что г. генеральс-адъютант меня поймём...

И князь, ударив кулаком по столу, встал почти с отвагой на лице.

– Божуся я вам Маткой Божьей... – уныло проговорил Победзинский. – Божуся, пане ксенжу, что г. сержант откажется... Скажет графу, что вы всё неправду говорили... Поедет сам к графу и всю правду раскроет... тогда и вас потянут в суд за обман.

– Не бреши, капитан... Я расскажу что знаю, про всё, а Борис подтвердит и пояснит. Обмана никакого не будет. Ну, прости, ступай откуда пришёл. Нечего нам из пустого в порожнее переливать...

Капитан хотел говорить и усовещевать князя, но старик показал ему на двери. Победзинский вышел как потерянный, будто чуя беду...

XXIII

Чрез два дня князь Лубянский выхлопотал себе чрез графа Ивана Григорьевича особую аудиенцию у генеральс-адъютанта по весьма важному делу, как просил он доложить...

Ещё чрез три дня, в назначенный графом час, около полудня – парадная колымага парадных коней выезжала из ворот дома московского "загадчика". Сам князь сидел одетый в свой парадный костюм лиловатого атласа с золотым шитьём, в тщательно напудренном и завитом парике. Только лицо его, бледное, тревожное, и унылый взгляд старых глаз не соответствовали этому параду.

Князь, измученный душевно за последнее время, теперь был особенно взволнован, так как свидание с Орловым должно было окончательно и бесповоротно решить судьбу его дочери и его собственную, вполне зависящие от судьбы Борщёва. Или спокойное, счастливое существование в Москве, или Сибирь!

Экипаж князя направился в Китай-городу, но обогнул его, объехал Кремль и остановился у часовни Иверской Божьей Матери. Боярин вышел, заказал молебен и долго горячо молился на коленях, прося "Заступницу" помиловать, "заступить" невинных пред кознями злых людей, направить волю сильных людей, от которых зависит их судьба – на правду и добро...

Когда боярин, приложившись к иконе, вышел и сел снова в колымагу – ему почудилось, что его дело совсем не такое страшное, пагубное.

"Как же это невинным идти в Сибирь! – думал он. – Быть сего не может! Бог-то – на что же на небеси?" И более спокойный, уже приготовляя свою речь, которую он скажет любимцу государыни, князь бодро выглядывал из окна кареты.

У подъезда генеральс-адъютанта стояло пропасть разнородных экипажей, несколько офицерских лошадей держали под уздцы денщики, или водили по площади.

Когда князь объявил своё имя придворным лакеям, они вызвали молодого офицера, который в свою очередь попросил князя "пожаловать" и провёл его в особую, небольшую комнату, где не было никого.

– Граф Григорий Григорьевич приказал, – вымолвил офицер, – проводить вас сюда, отдельно от всех прочих лиц. Это не приёмная, а уборная графа... Но здесь удобнее беседовать...

– Всё равно... Всё равно... – пролепетал князь, как бы снова смущаясь близости минуты, в которую всё должно решиться.

Князь остался один, чутко прислушиваясь и ожидая звука шагов и появления юного, вновь народившегося вельможи русского государства – о добродушии которого уже ходили слухи...

– Никакой важности! Добрая душа! Нараспашку! – говорилось в Москве.

Прошло около часу в состоянии ожидания... Наконец раздались тяжёлые шаги, распахнулась дверь, и красавец-богатырь появился в комнате пред князем. Это не был вельможа, или генеральс-адъютант, сияющий в золотом мундире с брильянтовым аксельбантом на плече... Это был простой, молодой дворянин, гладко остриженный под гребёнку, улыбающийся, только что проснувшийся и вышедший в свою уборную без пудреного парика и в шлафроке из тёмной турецкой материи...

– Прости, князь... утреннее одеяние... – сказал ласково Орлов, протягивая руку... – Не взыщи...

– Помилуйте... – прошептал князь и хотел что-то ещё прибавить, но Орлов усадил его и прервал словами:

– О зяте дело. Борщёв, сержант?

– Да граф. Зять мой и внук...

– Пред ним виноват я кругом? Он ещё летом был у меня, заявить об этих вралях... Но вот, что диковинно... Будучи тогда у меня в Петровском, он чудные речи вёл с моим приятелем, офицером Баскаковым. Мне хотелось это разъяснить. Зачем он сам не является?

– Он не может, граф. Ему надо явиться и сказать, что он был у вас тогда с доносом на Гурьевых, а вы...

– Ну да, ну да, – прервал опять Орлов.

– А это неправда! – выговорил князь. – Идти к вам и лгать... Обманом вас взять он не может. Он дворянин.

– Я что-то не пойму. Поясни, князь...

И лицо Орлова стало сумрачнее...

Лубянский начал свой рассказ и чем далее, тем горячее говорил он, входя в малейшие подробности. Он рассказал правдиво всю историю загадочной самокрутки дочери, которой сам помогал, сознался в своей неосторожной шутке над сенатором Каменским, объяснил поведение капитана Победзинского, за деньги освободившего его внука от пристрастного суда сенатора... Всё искренно, прямо и горячо поведал боярин юному вельможе. Орлов слушал, опустив голову, не прерывая речи князя, и играл кистью шнура своего шлафрока...

Наконец князь кончил и прибавил:

– Буди справедлив и милостив, граф. Защити нас от врагов. Защити старика, российского дворянина, с детьми, от мести хохла и от ухищрений поляка...

Орлов молчал долго и наконец вздохнул.

– Стало быть, князь... ваш внук всё-таки виновен.

– В чём?

– В недонесении правительству государыни о кознях своих товарищей...

– Да. В этом виновен. Но другие более виновные чем он и Хрущёв – на свободе, прощены... Прости и их.

Орлов молчал.

– Неужели мне, на старости лет, – заговорил князь, – всю жизнь соблюдавшему честь дворянскую и в деле, и в слове – теперь жалеть, что я не захотел обманывать и лгать моей царице. Приди я или мой внук и солги одно слово – и всё было бы благополучно... А не захотели мы себя порочить – виноваты... Полно, граф, ты ли сын досточтимого московского дворянина Григория Иваныча? Его, покойника, во свидетели беру я. Будь он жив, я поехал бы к нему, и знаю, что сказал бы он своему сыну и как посудил бы это дело. Что ж, времена что ли ныне другие? Дворяне другие? И честь дворянская другая, из-за моря на корабле привезённая... За что прадеда вашего, участника бунта стрелецкого, пощадил Великий Пётр, почему голову на его плечах оставил, когда других сотнями казнил? А он был виноватее других. Почему?

Орлов поднял опущенные глаза и глядел в лицо Лубянского.

– За то пощадил, – воскликнул князь, – что старшина стрелецкий Орлов поступил по чести русской, дворянской. Он громко крикнул царю у самой плахи: "Руби головы, руби! Ни единой не оставляй стрелецкой головы! Все мы крамольники! Нас один Господь простить может по своей благости..." И вот за сие раскаяние, за сии горячие и прямые слова – царь пощадил жизнь своего подданного. Казни он стрельца Орлова, не было бы на свете дворянина Григория Иваныча, не было бы сыновей его – вас, графов Орловых.

Выражение лица генеральс-адъютанта вдруг изменилось. Он быстро протянул руку князю и вымолвил:

– Нет, князь, честь дворянская во дни великой государыни Екатерины Вторые не новая, как сказываешь, из-за моря привезённая... А всё та же, старая... Какая была при моём родителе покойном. Спасибо тебе, что меня на разум наставил... Я, видишь, по молодости своей, да от дел и забот, спутался на мыслях. Стал, вишь, жалеть, что меня лишний раз не обманули. Стал негодовать, что двое дворян российских, Лубянский и Борщёв, не лгуны подлые, меня дураком не поставили, взяв обманом... Поезжайте домой и скажите внуку – когда будет ему нужда в каком деле, чтобы обращался прямо ко мне... Завтра доложу государыне обо всём и заранее говорю вам, что Борщёв и Хрущёв – чисты будут... Пускай верой и правдой служат царице, а в сомнительных случаях жизни – обращаются за советом и научением к московскому боярину, князю Лубянскому. Он их так же образумит, как меня на разум наставил...

Слёзы показались на лице Артамона Алексеевича.

– Как мне благодарить... – пролепетал старик.

– Нет, князь, мне благодарить, а не вам меня. Ну, а я вас сумею отблагодарить, да и не словами, а делом... Пускай сержант готовит себе офицерский мундир...

Орлов расцеловался с боярином... Князь вышел как в тумане, от восторженного чувства на душе.

XXIV

Чрез месяц пир горой в палатах князя Лубянского дивил всю Москву... Опять сотни гостей наполняли гостиные дома, а густые толпы народа, угощаемые на широком дворе князя, заливали всю улицу как волны морские ... Князь справлял свадьбу внучки Агаши и второй раз праздновал свадьбу дочери. Две счастливые пары молодых принимали поздравления.

Около Рождества, стал известен в городе приговор над осуждёнными преступниками, замышлявшими государственный переворот в пользу принца Ивана.

Дело это было первое в летописи уголовных государственных дел, в котором высочайше повелено было производить следствие и чинить допрос без пыток и пристрастья.

Сенат, в полном собрании, при участии президентов всех коллегий, присудил: Семёну Гурьеву и Петру Хрущёву – отсечение головы, двум остальным братьям Гурьевым – каторжную работу, а остальных более или менее виновных в соучастии, лишив дворянства, чинов, имения, подвергнуть телесному наказанию и сослать на поселение.

Императрица смягчила приговор. Семён Гурьев и Пётр Хрущёв были сосланы в Камчатку, двое младших Гурьевых – в Якутск. Остальные лишились чинов и были высланы на поселение в разные места Империи, менее отдалённые.

Одновременно с этим, давно больная, Настасья Григорьевна скончалась, но в сознании, на руках сына, и знала умирая, что он не замышлял ничего против царицы.

Чрез несколько лет палаты князя Лубянского огласились весёлым смехом и шумом его правнучат, мальчиков и девочек Борщёвых и Хрущёвых. Прадед обожал малюток, исполнял все их прихоти и затеи и всегда называл их: "мои командиры". Часто и много шутил князь по тому поводу, что дети Борщёва приходились ему и внуками и правнуками, а детям Хрущёвым приходились не то двоюродными братьями и сёстрами, не то дядями и тётками...

– Живём мы, – говорил князь, – российской загадке в пример: шли полем вместе: брат с сестрой, муж с женой, да шурин с зятем? Сколько всех? Шестеро! То-то нет!

И хотя в доме было ровно двенадцать человек всей: семьи – князь в шутку насчитывал около тридцати.

– Все мы перепутались, – смеялся князь, – но живём, счастливо. Стало быть, Бог благословил!..