Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

XI

Дом опустел и наверху было тихо, но внизу и в боковых крыльях дома, где помещалась дворня, долго ещё гудели голоса. Там пировала невообразимо вся прислуга князя. Всем в день рождения княжны позволялось шуметь, кричать, наедаться и напиваться, сколько душа примет; только не буянить.

И все, конечно, пользовались широко дозволением, что продолжалось иногда чуть не до утра и в семейниках, и на дворе, и на улице пред домом. Этого пуще всего и боялся хитрый татарин Ахмет. Не пройти княжне незаметно чрез двор, когда всё будет на ногах, празднуя её рождение. Но сам же Ахмет, зная, что выбор дня не зависит теперь от молодых людей и что на утро после рождения будет обрученье – придумал свою затею. И затея удалась. Состряпанная им буза действовала на славу, скорее и сильнее, чем он предполагал.

"Обопьётся кто до дверей небесных – авось меня не засудят, раздумывал Ахмет. Это не зелье какое от колдуньи, а простая нашинская крымская буза. Только малость покрепче и по-российски сделана, на то, что и народ тут покрепче. Князь сам сказал про бузу: Пейте, что хотите. Бузу – так бузу..."

Ещё не было полуночи, как обе бочки бузы были опорожнены и всё стихло, всё спало... Человек с двадцать валялись где попало, в том числе и горничные, молодые и старые, так как последних опившихся таскать и разносить по углам и кроватям было некому.

Громаднейший швейцар Агей лежал на дворе пред подъездом, плечом и головой на каменной ступени. Ещё человек трёх застал и повалил полный хмель и дурман на дворе, а один лёг даже среди ворот, собираясь их запирать...

В сенях, в коридоре нижнего этажа и во всех горницах людских – всё спало мёртвым сном и храпело на разные лады.

Несколько стариков, женщин и детей не спали ещё, не дождавшись своих отцов и мужей, но по тишине в доме и отсутствию движенья, всякий из них думал и объяснял дело по-своему – и наконец собрался тоже залечь спать.

Ахмет тихо и осторожно обошёл сонное царство и, изредка глядя на позы лежащих или шагая чрез некоторых, ворчал:

– Ишь ведь как набузился! Лёг, будто убили. Ей Богу, будто избили! Авось очухаются все. А помрёт кто, мне же зададут жару. А что я? Не могу я ровнять питьё. Я варил, а пил-то ведь всякий сколько хотел.

И обойдя весь низ, татарин пошёл на конюшню.

Около полуночи, недалеко от дома появилась тройка, запряжённая в бричку. В ней были два приятеля и сидели молча. Не прошло несколько минут, как кто-то выбежал из ворот и подбежал к ним. Это был Ахмет.

Кучер слез с козел. Ахмет сел на его место и подобрал вожжи.

– Ну, убирайся! Живо домой! – сказал Хрущёв тихо слезшему кучеру, и тот быстро удалился.

– Свечи как поставила Солёнка у княжны на подоконнике, я и махнул со двора! – бойко сказал Ахмет.

– Стало быть выходит барышня? – спросил Борис.

– Солёнка свечу, по уговору, хотела поставить, когда княжна изволит совсем собраться... Да вот, гляди, и оне...

Борис завидел невысокую женскую фигуру на улице и, быстро выскочив из брички, побежал к ней навстречу.

– А я, барин, как набузил всех! – с восторгом сказал Ахмет, оглядываясь к Хрущёву с козел. – Так набузил, что ей Богу удивительно. Наши всё, что тебе – тараканы морёные порассыпались везде. Кто ничком, кто бочком растаращился весь колесом и лапы раскидал. Боюсь: подохнет пяток, либо более того. Агей, дьявол, как ни пробовал я его отцепить от бузы, прилип, да целых полведра, почитай, вытянул один.

Анюта с помощью Бориса подошла к бричке, Хрущёв тоже вылез и затем, усадив княжну, они сели.

– С Богом! – сказал Хрущёв.

Ахмет снял шапку и перекрестился.

– Татарин, а добрый пример показал! – вымолвил Хрущёв. – А мы было и запамятовали это...

– Да. Надо! – отозвался Борис тихо.

И оба сделали тоже самое. Княжна перекрестилась под чёрным платком, накинутым сверх салопа.

Ахмет, забравший и натянувший вожжи, не утерпел и крикнул на всю тёмную и пустую улицу:

– Эх вы, родимые, выносите!

Лошади рванулись и бричка покатила, тотчас миновала площадь, затем, оставив Китай-город в стороне, покатила вниз к речке Неглинной, а вдоль неё, по берегу, мимо всего Кремля, прямо на Остоженку к Москве-реке.

– Чудно это! – заметил Хрущёв. Куда нам дорога легла.

– А что? отозвался Борис.

– Да как это место зовут, где мы Москву-реку то переедем?

– Не знаю.

– То-то, питерец. Это Крымский брод зовётся.

– Анюта. Твой стало быть! – шепнул Борис.

Княжна не отвечала. Она, целый месяц глядевшая на всех с вызовом в лице, с твёрдой решимостью в глазах и в каждом слове – теперь вдруг будто лишилась сил и сидела почти без сознания совершающегося с ней и кругом неё. Отец не выходил у неё из головы.

"Что он скажет? Что он сделает? – думала она как в тумане. – Если это его поразит на смерть! Если она убьёт его. Что лучше: монастырь и заточенье чрез него, или его горе и смерть... Лучше монастырь. Сто раз лучше!"

Бричка скоро выехала из города в заставу и покатила по широкой дороге, по имени "Калужка". Чрез час, всю дорогу молчавшие путники были вёрст за двадцать от столицы и, свернув на просёлок, скоро завидели вдали, среди поля, несколько огоньков.

– Вон и Лычково! – сказал Ахмет. – Село большое, а глушь...

Чрез четверть часа тройка подкатила к маленькой деревянной церкви. В доме священника был свет в окнах и тотчас кто-то выглянул из ворот и побежал в домик.

Хрущёв вышел первый, сходил на паперть и, найдя железные двери церкви отпертыми, но притворенными, потянул одну. Она не подавалась. В окнах было совершенно темно внутри. Он пошёл в дом священника.

Борис и Анюта, выйдя из брички, сели на ступенях паперти.

– Что ты всё молчишь, Анюта... – сказал Борщёв.

– Да что говорить? – грустно отозвалась она. – Говорили, почитай, год. А за этот месяц говорили ещё того больше. Теперь действуем, – не до слов.

– Чего же ты грустишь? Авось беды и не будет. Всё обойдётся.

– Не знаю... Совсем не знаю! Прежде думала, да и ныне ещё думала, что всё обойдётся. А теперь вот кажет... Сдаётся, что мы только начинаем наше мытарство.

– Хоть бы и так?.. Чего же упадать духом и силами, – заговорил Борис громко и бодро. – Я вот прямо скажу: смущался зачинать. А коли теперь поднялся – то уж и рад, и спокоен! Отрезано, не приклеишь, – что ж грустить. А вы, девицы, наоборот – всю свою храбрость загодя истратите. Ну-ка, ободрись...

– А отец?

– Что же?

– Как он посудит? Хорошо если разгневается, круто обернёт всё, без сердца, без жалости? А коли нет?

– Как ты сказываешь? Я не пойму.

– Хорошо, говорю, если родитель с гневом к делу приступит.

– Что ж тут хорошего. Мы надеялись...

– Ах, ты не понимаешь! – нетерпеливо и с горечью воскликнула княжна.

– Как же мне понять, милая моя...

– А лучше мне будет, по твоему, если батюшка ныне ночью либо поутру, узнав всё – помрёт от удара.

– Полно. Господь с тобой. Этого не может быть.

– Всё может быть. Теперь всё темно. Я сама выдумала, что он меня жалея прочил за этого хохла. А, да что говорит...

Из домика вслед за Хрущёвым, вышло ещё три человека, и все подошли к церкви. Это были причетники.

Тяжёлые заржавленные чугунные двери завизжали и зазвенели среди ночи и распахнулись на две стороны, открывая чёрное и пустое пространство, откуда пахнуло сыростью.

– В темноту не хочу... Пускай прежде осветят! – пугливо прошептала княжна и, невольно вздрогнув, устремила глаза в раскрытые двери, откуда гулко приносилось эхо шагов вошедших в церковь.

– Обождём здесь...

Княжна оперлась на плечо Бориса и вся затрепетала вдруг.

– Что с тобой? – изумился он.

– Страшно! – тихо проговорила она и, помолчав, снова произнесла, как бы прося помощи:

– Боря... Страшно...

– Чего? Успокойся. Что же делать?.. – произнёс Борщёв как-то досадливо, и прибавил тише, после раздумья:

– Теперь поздно...

– Нет. Это пройдёт... – зашептала Анюта, опираясь на него и будто не к нему обращаясь. – Я ведь не хотела зла делать! Я себя спасаю от прихоти. Я вас никогда бы не обманула!.. мысленно обратилась она к отцу. – Если б не сенатор – то и за Бориса я не пошла бы так... Да, я не виновата!

И выговорив это, княжна выпрямилась и перестала опираться на Борщёва.

В церкви засветились огоньки и засияли ризы местных икон.

– Я не виновата, – снова едва слышно прошептала Анюта и, глянув в раскрытые двери, она перекрестилась, потом взяла Бориса за руку и двинулась.

Маленькая церковь оживилась от зажжённых свечей, и её белые, недавно подновлённые стены как бы блеснули. Всё взглянуло чисто, уютно и даже будто весело кругом Анюты, и эти тишина и сияние сообщились её сердцу. Она почувствовала себя легче.

– А вот и образ! – сказала она сама себе в ответ на какую-то не ясно сказавшуюся мысль. – Всё-таки благословенье отца.

Она приблизилась к налою и положила на него образ, который был у неё в руках всю дорогу, затем стала на колени и, сделав три поклона, поднялась, бодрая, твёрдая, спокойная. Лицо зарумянилось немного, глаза, потускневшие было, снова засветились, как всегда. Когда она смотрела на образ отца, ей показалось, что вся церковь переменила вид свой. Она шепнула:

– Теперь всё...

Да, ей показалось, что теперь "всё" вокруг неё "как следует». Точно будто и отец здесь, и гостей званных толпа, и на дворе день, а не ночь, венчанье будет не тайное, строптивой беглянки из родительского дома, а напротив: "всё как нужно".

Священник уже прошёл в алтарь... Причетники хлопотали, ходили, переговаривались... В церковь пришли две бабы и один крестьянин с белой бородой. Они из своих ближайших изб завидели свет в храме и удивлённые поспешили сюда. Они не понимали однако и не сразу сообразили, что делается. Догадавшись, что будет в церкви среди ночи, тайком от людей, они посудили по-своему.

– Эх, не гоже... – сказала одна баба.

– Господу Богу ведомо. Пред людьми грех, – сказал старик. – А Он, Батюшка, всё видит. Почём мы знаем с тобой?

– Вестимо. Почём мы знаем?..

– То-то. А ему, Создателю, видно всё это. Мало что на свете деется! А Господь либо накажет, либо простит. Почём мы знаем...

И при первых словах причетника, взявшего в руки книгу, они принялись усердно класть земные поклоны и молиться. За себя ли? За брачующихся ли? Они сами не знали...

XII

После обручения – Борис и Анюта стали пред налоем среди церкви. Они были в странном, новом для них состоянии духа. Тревога, ожидание чего-то особенного с минуты на минуту, не страшного, не дурного, а только особенного, невидимого, что вот явится сюда, случится с ними...

Оба ждали, пугливо вглядываясь во всё: и в лицо священника, дряхлого и белого как лунь старика, который едва двигался, но отчётливо, добрым и благозвучным голосом произносил молитву, и в образа, сиявшие перед ними в лучах огней, и во всякий предмет, попадавшийся под глаза. Но всё окружающее их плавало как бы в тумане, сливалось для них в одно чувство духовного смятения и трепетного ожидания неведомого и невидимого, что они ждут с мгновения на мгновение...

Княжне казалось смутно, что всё кругом неё ещё не то, всё идёт не так, как она думала и ожидала, а вот скоро, сейчас начнётся... А это, пока – всё ещё не то...

На душе Бориса было сначала отчасти то же чувство, но затем глянув случайно в лицо Хрущёва, стоявшего около него – он несколько смутился на иной лад.

Хрущёв, всё время хлопотавший, выходивший из церкви к бричке, чтобы взять запасённые кольца, свечи, даже коврик, а затем входивший два раза в алтарь, вообще распоряжавшийся, – теперь был озабочен и даже видимо встревожен. Он, глянув в лицо Бориса, спокойно стоявшего перед налоем, не мог скрыть своего волненья.

Борщёв заметил беспокойство Хрущёва, но не мог, конечно, понять, что это значит. Случиться нового ничего не могло. Борщёв приписал тревогу на лице друга – нравственному волненью от совершавшегося пред ним обряда.

"Он больше нас растревожился!" – подумал Борис и мысленно был благодарен другу за это сочувствие.

А Хрущёв опасался иного, хотя сам вполне не знал чего именно. Но опасаться было возможно!

Когда он выходил из церкви к бричке, то нашёл около неё двух крестьян, беседовавших с Ахметом. Они говорили ему, что у них на дворе такая ж тройка стоит с вечера. Барин приезжий из Москвы. А куда сам девался, неведомо. Его и не видал никто.

– Проезжий! – сказал Ахмет, уже при Хрущёве.

– Вестимо. Да у нас они не часто. Мы ведь не на дороге.

На вопрос Хрущёва, о чём они беседуют, вызванный подозреньем и смущеньем его – Ахмет махнул рукой.

– Так. Болтаем тут вот. У них проезжий остановился. Сказывают, кони уж очень хороши.

– Кони ничего, – сказал один мужик. – Кони, как кони. Я не про то!.. Вестимо, барские кони. А я про то вот, удивительно, что он в эфту пору...

– Полно лясы-то точить... – прервал Ахмет. – А нам-то что до ваших проезжих. У нас своё дело. Шли бы спать! Чего сюда прилезли горлодёры. А то в кабак бы шли... Полуночники!

Хрущёв понял что "что-то" есть новое... Село действительно стояло в стороне от большой дороги и присутствие тройки из Москвы, в полночь, одновременно с ними – могло смутить его.

– Сколько проезжих? – спросил он у мужиков.

– Сказывает Федосья – один.

– Вы видели его?

– Мы никого не видали. Федосья видела. К нам токмо средь ночи кони въехали с тарантасом, что у нас двор самый просторный.

– Может проезжих-то и четверо, пятеро? – проговорил Хрущёв тревожно.

– Баяла Федосья – один барин. А може и пятеро.

– Да где они?

– А кто ж его знает. Кучер токмо ругается, а ничего не сказывает. Сказывает, полтину дадут за постой. А нам Что ж?.. Пущай его.

Хрущёв, смущённый, вернулся в церковь, прошёл в алтарь и, передав священнику свечи и кольца, остановился с боку, думая и соображая, есть ли причины опасаться каких-то проезжих в селе, или, вернее назвать – приезжих. Оглядываясь полусознательно вокруг себя, Хрущёв заметил сбоку алтаря, прямо за северными дверями, углубление, забранное досками, оклеенное и с дверцей. За этой перегородкой, очевидно, была убогая ризница сельского попа. Ему, Бог весть почему, даже впоследствии он не мог отдать себе отчёта в этом движении, захотелось видеть эту ризницу, взглянуть за эту перегородку. И это было не пустое праздное любопытство, а что-то другое.

"Что ж? Пятеро проезжих что ли там спрятались? – поднял он сам себя на смех. – Вот сейчас выскочат оттуда князь, Каменский и дворня, или солдаты. И будет битва..."

Когда священник вышел из алтаря, Хрущёв быстро подошёл к перегородке и потянул маленькую дверцу за ручку. Она была заперта и заперта на крючок изнутри. Он ясно слышал и ощущал, как крючок прыгает и держит дверцу. Малейшего усилия было достаточно, чтобы сорвать всё, даже расщепать дряблую дверцу, сколоченную из тонких дощечек, чуть не из драни. Но он этого не сделал и смущённый вышел из алтаря.

Он пересчитал всех, кто вошёл в храм вместе с ним. Все были на лицо. С тех пор никто не входил вновь; он же сам дальше паперти и брички не отдалялся. Стало быть те, кто там запёрся, были там заперты в тёмной церкви до их приезда.

– Всё глупости! – пробурчал Хрущёв сам себе. – Глупости, а на дело очень похожие. Ну Что ж? Что ж я-то сделаю? Спросить священника? Зачем? Что проку?..

Он подумал:

"Если ихний какой? Глупость только и срамная робость для дворянина. Пуганая ворона куста испугалась, или на, воре и шапка горит. Если там враг – если там они... Тогда Что ж пользы. Уж коли тут, так венцу не бывать... Ведь не сражаться же с родителем на кулачках. Венчаться и драться вместе нельзя. По всему вероятию, драться не будем и венчаться не будем».

И Хрущёв, совершенно смущённый, как потерянный, вернулся и стал близ Бориса и Анюты. За всю свою жизнь, он не был настолько смущён и встревожен! Всё он предвидел, казалось. Но всё им предвиденное и ожидаемое, всё, чего он опасался, – должно было случиться или в доме, или на дворе князя, при побеге дочери, или после венчанья в доме Основской. Но в селе, здесь, в церкви, во время начавшегося обряда – он ничего не ожидал заранее. Такого и на ум не приходило!

Хрущёву то казалось, что он с ума спятил в своих вечных подозреньях, то он снова принимался ждать с минуты на минуту – срамной сцены, чуть не свалки в церкви, увоза княжны домой, их ареста...

А обряд венчанья подвигался вперёд.

Наконец надели венцы на обоих. Вот повели в первый раз вокруг налоя.

Княжна идёт, румяная от волнения и красивая, глаза её искрятся на всё, горят ярче свечей, чудно освещая её воодушевлённое счастьем лицо... Борис идёт смущённый важностью минуты, но своими помыслами далёк теперь от страха чего-либо мирского. Но вот он взглянул, проходя, в лицо друга и легко смутился кажется иным. Тем же чувством, что и Хрущёв, – простой робостью, простым беспокойством блеснул его взгляд. Но вот, двигаясь тихо, за медленно и слабо переступавшим девяностолетним стариком-священником – жених и невеста раз обошли налой, затем во второй и пошли в третий раз. И придя на место, крестятся, молятся... Они уже муж и жена пред людьми, пред законом. Теперь поздно остановить и помешать. Теперь только можно разлучить мужа с женой.

Хрущёв вздохнул полной грудью. Будто гора свалилась у него с плеч. Он перекрестился и шепнул, обращаясь к себе с азартом:

– Экая дубина, прости Господи! Как малое дитя сам себя застращал насмерть!

Венчание кончилось. Молодые и Хрущёв стали целоваться. Священник и причетники поздравляли. Мужик с бабами, тоже подступили ближе к господам и разглядывали их.

– Ах ти, родимые мои! Вот раскрасавица-то писаная! Вот уж, из себя-то красота вышла. Вот так вышло!.. – воскликнула одна из женщин настолько искренно, что даже княжне, давно привыкшей к этим похвалам от всех, стало вдруг приятно.

Молодые были как-то особенно и радостно смущены, торопливы в движениях, все озирались на почти пустую церковь; только в лице княжны была едва заметная доля печали... Она всё взглядывала на образ отца, лежащий на налое, и будто его звала в свидетели, будто вопрошала молча и от него чего-то ждала ещё.

Хрущёв снова захлопотался, быстро двигался, весело говорил, раздавая деньги всем поздравляющим его, как распорядителя. Расплачиваясь в алтаре со стариком-священником и передавая ему условленную крупную сумму денег, Хрущёв невольно пожалел:

– Ишь ведь, батюшка, куш какой.

Священник вздохнул и поглядел на Хрущёва своими маленькими, ввалившимися глазками, которые столько и столько всего на веку своём видели.

– Не мне, господин честной, пойдут они, тихо отозвался он.

Увидя снова перегородку, Хрущёв вспомнил свои опасения.

– Батюшка, у вас кто-то тут запёрся изнутри.

Старик поглядел, помолчал и проговорил:

– Кому нужно, господин. Это не ваше дело. Больно уж вы глазасты да замечательны... Мой парнишка внучек там сидит, чтобы всё цело было.

– Полно, так ли?

Священник промолчал, будто не слыхал, и отошёл.

Хрущёв глянул вновь на перегородку и подумал:

"Мне-то какое дело? Может и впрямь внучек баловался и не пускал. А вернее, что он меня побоялся и от страху запёрся".

Молодые уже одевались, беседуя с дьячком и с бабами, которые оглядывая Анюту, трогали её, щупали платье, тыкали пальцем браслет на руке и чуть-чуть не собирались даже за лицо её взять или по щеке потрепать за то, что она такая "из себя вышла", что по всему, просто, "миру на аханье".

Чрез четверть часа молодые и Хрущёв, среди темноты ночи, усаживались в бричку и небольшая кучка высыпала из церкви на паперть, их провожать.

– Ну, незваные гости, счастливо оставаться! – сказал весело Хрущёв.

Бричка тронулась, Ахмет гаркнул лихо и тройка понеслась мимо двух, трёх крайних изб.

– Смотри, не убей! – сказал Борис. – Ни зги не видно.

– Это нам так со свету, – заметил Хрущёв. – А он тут, как филин, присмотрелся и всё видит... Ну вот и всё... дорогая моя! – весело добавил он, нагибаясь к Анюте.

– Всё ли? Сердце то боится, то не боится... Сама не знаю...

– Бог милостив, княжна, Бог милостив.

– Не ври. Никакой княжны тут тебе нету, – усмехнулся Борис. – Где ты тут княжну выискал? Тут Анна Артамоновна Борщёва.

– И то правда.

И молодые люди стали смеяться.

И после отъезда из села обвенчанных, через полчаса, другая тройка с проезжим выехала в Москву по той же дороге.

Когда заперли церковь и старик-священник вошёл в свой домик, пожилая женщина встретила его словами:

– Ну что, батюшка...

– Что? Ничего!.. Век живи, да век дивися! – вздохнул старик. – Вот и я, сто лет без семи годов прожил, а такого никогда не чаялось увидеть... Путано, перепутано.

– Что ж им будет?.. Ведь оно всё ж таки – самокруткой!

– Всякое может быть... Хорошего только мало...

– А вам-то?.. Родимый... Вам-то?!

– Мне, сказываю... Ничего... Я чист.