Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

VI

Наконец натянутым отношениям и тайным козням молодым людей наступил конец. До сих пор Борис нерешительно, со дня на день, оттягивал назначить день, в который должен был совершиться побег Анюты и самокрутка.

Неожиданная никем и внезапно объявленная князем помолвка дочери с Каменским – решила всё. Однажды утром Артамон Алексеевич объявил Борщёвой, а затем и всей дворне, чтобы готовились все пировать.

– На днях у нас будет на дому празднество давно мною желанное, – сказал князь. – Торжественное обрученье кольцами жениха и невесты.

Тоже самое князь, поутру, здороваясь с дочерью, передал и ей в кратких и сухих словах.

– Через денька три-четыре, вас обручат. Молебен будет. Надо разослать всем приглашенье. Оно за раз для всех и объявлением о бракосочетании твоём будет, так как в городе ещё никому не говорено.

Княжна бровью не двинула и только через минуту спросила шёпотом, который всегда в её пылкой натуре означал внутреннюю борьбу и сдержанный бурый порыв.

– В какой же день? Надо же, приглашая, день означить.

– Ну послезавтра что ли... А то хоть и завтра...

– Завтра моё рождение.

– Ах, и то правда! – удивился князь, но каким-то странным голосом, отчасти притворным.

А княжна вспыхнула немного.

"Неужели он забыл? – подумала она. – Первый раз в жизни забыл".

Этот день был всегда самым главным днём в году; за всё её существование. Рождение княжны отец праздновал всегда на всю Москву, ставил его выше всех годовых праздников.

– Ну вот и прекрасно. В рождение и обручим.

Княжна молчала и собиралась уйти к себе.

– Если не желаешь, можно и на другой день. Рождение справим само по себе.

– Мне всё равно! – сухо, резко, чрез плечо, проговорила Анюта с презрительной и злой усмешкой на губах.

– Лучше на другой, – сказал князь, будто не замечая лица и голоса дочери. В рождение все сами приедут поздравить тебя, мы зараз и объявим всем, что на утро в доме другой праздник – твоё обручение. И рассылать не придётся. Этак будет вежливее. Так что ли?

– Как вам угодно, – вымолвила Анюта и вышла вон, из комнаты.

Через минуту Солёнушка, уже знавшая о новости князя,посылала Ахмета на Плющиху к сержанту, а затем к Хрущёву…

– Скажи поди, обрадуй, что наш-то надумал, – говорила, она. – Мы-то дураки – ротозеи – ждали. Время не ведмедь, в лес не уйдёт. А вот он и ушёл. Собирались, собирались, вот и собрались. А говорила ведь я княжне и Борису – спешить надо.

– Да что ж. Какая же беда? – спросил Ахмет.

– Какая? Да ведь они переда забрали, нас обогнали. Княжна всё твердила, пока сосватают, да объявят в Москве, да пока приданое шить начнут, да девичники пойдут – сто раз обвенчается с Борисом Ильичём.

– Ну, а теперь?

– А теперь, слышал: обручат чрез два дня кольцами. А обручение тоже венчанье. Назад нельзя.

– Отчего. Снял кольцо, да другое вздел на палец.

– Дурак. Закон говорит: нельзя. За это ещё хуже ответишь, коли, обручившись с одним, с другим повенчаешься. Вдвое ответишь.

– Да хоть всемеро! Ведь за семь бед один ответ.

– Ничего ты не смыслишь. Надо скорее господ обоих оповестить. Барин Хрущёв надумает, как дело поправить. Надо хоть сейчас бежать им, если не отложит князь обручение.

– А ты кольца украдь за час до начала, – пошутил Ахмет.

– Дурак ты. Вот что! Ну, беги!

Борщёв был, конечно, смущён известием, принесённым татарином, и отправился тотчас сам к приятелю. Его не было дома и пришлось, в ожидании возвращения, посидеть со старухой Основской.

– Скажи мне на милость: кого ждёт Алексей к себе в гости! – спросила она.

– Не знаю.

– Он меня заставил весь верх в доме вычистить и прибрать ради своих гостей, что приедут на побывку к нему на целый месяц.

– Он вам не сказывает, так и я не могу сказать, – отвечал Борщёв.

И молодой человек теперь вдруг догадался, что это именно и была вероятно та квартира, про которую Хрущёв ему говорил, что нашёл для него с молодой женой.

Проскучав со старухой, Борщёв всё-таки дождался приятеля и передал ему дурную весть.

– Что ж? Молодец князь. Надумал ловко. Обручение – половина венчания. Надо нам ноги поднимать. После обручения нельзя венчаться. За это ещё того хуже будет.

– Вот и Ахмет от мамки то же принёс. И она то же сказывает.

– Известно, нельзя. Ну что ж? Ведь мы готовы! – сказал Хрущёв.

– Ахмет говорил, что нужна его буза непременно.

– Отчего?

– А завтра рождение Анюты. Пир всегда на весь мир, у князя в доме. Тут и дворовых всегда своих и чужих угощают. Ахмет и говорит, что без его бузы никак не обойдётся, потому что вся дворня будет гулять и весь день рождения и всю ночь до утра. Нельзя будет Анюте уйти. Надо их всех напоить и уложить пораньше...

– Конечно. Бузой. В простой день опоить зато мудренее, а тут все напьются замертво по дозволению самого князя. Только вот что, братец... Хрущёв почесал, усмехаясь за ухом.

– Что?

– Да и в этом опять не финт ли какой Артамона Алексеевича. Вишь как подогнал. К рождению дочери.

– Нет. Обручение он на следующий день сам назначил.

– Да нас-то подогнал крутить в день рождения княжны.

– Ну, ты опять за своё! – махнул Борщёв рукой.

Эти подозрения Хрущёва относительно князя и его желания натолкнуть дочь на тайный брак с родственником, чтобы заключить потом в монастырь и отделаться от неё на всю жизнь, казались Борису настолько глупыми, даже безумными, что он удивлялся – как приятель, человек умный, мог иметь подобные нелепые мысли.

– Поживём – увидим! отозвался Хрущёв. А лучше скажем так: – поживём – посидим! Вы двое в монастырях, а я при полиции в клоповнике. Меня клопы, а вас люди заедят. А люди куда злее на это, всю кровь высосут.

– Полно балагурить, грустно вымолвил Борис, скажи лучше: что же решить!

– Да быть так. В рождение княжны и заваривать бузу Ахметке, а нам кашу. Бузу-то вычистят холопы живо, в один вечер, а мы расхлебаем своё, когда Богу угодно будет.

– Стало быть надо совсем быть готовым?

– А что? Испугался парень? Не дюж теперь?..

– Ну, а квартира? Это вот, наверху ведь... – спросил Борис улыбаясь.

– Тётушка проболталась. Ах, разбойница. Я тебе хотел это подарком поднести. Что ж, разве дурно придумал. Здесь в год не разыщут вас. Целый верх в пятнадцать комнат. И живи хоть всю осень и всю зиму. Тётушка будет радёхонька многолюдству, всё из-за воров же.

– Всю зиму?.. Дай Бог неделю прожить.

– Не лазайте за прощением родительским и проживёте верно месяца три, прежде чем найдут вас здесь. А Ахмет не выдаст. А поедете к князю за прощением, да скажете, где живёте, ну тогда, вестимо, более недели здесь не проживёте.

– Ну, это всё... Что Бог даст... До свидания. Я к Анюте – сказать, что в её рождение вечером и крутить. Стало, так Богу угодно.

– Коли не князю! – буркнул Хрущёв вдогонку выходившему приятелю и, вздохнув, глубоко задумался.

Он думал о себе и о ней... т. е. о сестре Бориса.

VII

Наступил день рождения княжны. Как не похож был он на все предыдущие за всё её существование.

Проснувшись рано утром, Анюта сразу вскочила и села на постели.

– Завтра в эту пору, утром, уж всё будет кончено. Я буду его женой и буду ждать мести родителя! проговорила она вслух.

И в её мыслях, унёсшихся прямо чрез сутки вперёд – этот день её рождения был как бы заранее вычеркнут из жизни. Да и что принесёт он ей? Те же ожидания и волнение, что были и вчера, и неделю назад.

"Хоть бы поскорее прошёл он», – подумала княжна.

Прасковья, явившаяся на зов дитятки в светлом платье и в новом чепце в лентой, улыбаясь подошла в ней и, поздравляя, поцеловала княжну.

– Какое нынче поздравление, Солёнушка, отозвалась княжна. Вот завтра утром будет мне праздник, если за ночь всё обойдётся благополучно.

– Авось, Бог милостив. Я крепко надеюсь, ангел мой, что всё будет слава Богу, хоть наш Ахметка бедовую загадку задал мне.

– Какую?

– Да говорили мы о вас вчера ввечеру, и о Борисе Ильиче, и о выкрадываньи вас из родительского дома. Я говорила, что оно сходственно, как у нас, бывало, прежде в Крыму делалось. Только там уж заведенье было такое – красть жену. Рад не рад, а воруй.

– Неужели так по обычаю?

– Да-с. Деды сказывают, закон такой был. Теперь стало понемногу выводиться. А прежде девиц бывало мало, а молодцов много. Сначала-то стали воровать девушек себе в жёны и уводить у казаков, или с Дуная-реки, а то из Азовских земель. Кто откуда может. А теперь уж в обычай вошло и у себя, друг у дружки воровать. Вот я и говорю Ахмету, что у нас жених ворует невесту и всем то ведомо и родители знают, а всё-таки воруют. А теперь, мол, здесь, что в доме будет после вашего ухода. Трус и смятенье. Стены задрожат.

– Да, смятенье будет страшное! – задумчиво произнесла княжна.

– Вот и я тоже говорю. Ахметка спорит. Да и скажи: полно ты тоже рожи-то корчить со мной. Кабы князь ничего не знал, так разве бы ты допустила княжну бежать, чтобы из-за неё в Сибирь угодить. Вы с князем ловко, говорит, прикинулись. Да это не моё дело.

– Что такое, Солёнушка, я даже ничего не пойму.

Мамка объяснила подозренья Ахмета, что князь всё знает о побеге дочери, но не хочет мешать.

– Ну Что ж, Солёнушка. Дурак он. Какая же это загадка. Просто глуп Ахмет. Зачем батюшке это скоморошество может понадобиться?

– Да он сказывает страшное такое...

– Что же ещё? – улыбнулась Анюта.

– Говорит, князь без души от одной... Ну одной, стало быть, красавицы... И хочет жениться. А та говорит: погуби дочь, тогда я за тебя выйду. А что мне теперь идти под начало к балованной падчерице. А она-то моложе вас на три года.

– Ах, какие выдумки, и как тебе не стыдно мне повторять, – воскликнула княжна, отчасти оскорблённая. – Родитель большой грех взял на душу, да и меня заставляет грешить против себя, обманывать и из дому бежать, но всё ж таки он... Не пойдёт он на такое поганое дело. Он меня любит. А как это всё потрафилось. Чем его этот старый Каменский обворожил? Как он меня за него порешил силой отдавать – это одному Богу ведомо. Это хворость какая-то. Говорят, старые люда из ума от болезней и слабости выживают. Ну вот может и батюшка тоже... А другого ничего нет и не может быть... И ты мне про родителя таких скверных пересудов не смей перебалтывать.

Княжна замолчала, начала одеваться, а Солёнушка, насупившись от полученного окрика, угрюмо стала помогать княжне. Но слова мамки запали в душу Анюты.

Едва только девушка причесалась и оделась, как ей доложили, что князь уже в зале и ожидает дочь – ехать к обедне.

Минут через пять княжна вышла к отцу, поздоровалась сухо и молча, и скорее отвела от него лицо. Слёзы навернулись ей на глаза. Так ли, бывало, встречалась дочь с отцом в прежние годы. Ребёнком, она просыпалась, в кроватке и всякий раз находила себя окружённою всякими безделками и игрушками. У подушки, на одеяле, в ногах, на стульях около постели, всюду лежали подарки. А первое лицо после Солёнушки, появлявшееся около неё, и бравшее её на руки, в одной рубашонке, был отец.

Постарше, она одевалась и бежала скорее сама к отцу за подарками, и иногда, наоборот, его заставала за туалетом и тут, играя, трепала иногда букли его парика, который он надевал для парадного в доме дня, и шаля обсыпала себя и его целым столбом пудры.

Затем, уже барышней-девицей, она являлась в кабинет и если шла по дому более степенным шагом, то с той же детской резвостью кидалась на шею баловника-отца, обожаемого ею.

И всегда с тех пор, что она помнила себя, они тотчас вдвоём, в парадной голубой карете, с бархатными козлами, на которых сияли серебряные гербы князей Лубянских, с гайдуками на запятках, ехали в церковь. А красивые под масть кони, белые как молоко, запряжённые цугом, статно выступали вереницей и шли не шибкой рысью, а какой-то торжественной полурысцой, лихо крутясь, но тихо подвигаясь, топчась на месте, отбивая трель копытами по земле. Этот экипаж и этих лошадей запрягали не более десяти раз в году, в особо торжественные случаи.

И теперь подали ту же карету и князь весело спустился, по лестнице на подъезд, а дочь печально последовала за ним.

Спустя часа два, Лубянские вернулись домой, едва перемолвившись несколькими словами за всё время, и вошли в. залу. Князь особым голосом, с оттенком волненья, сказал дочери, направлявшейся на свою половину:

– Пройди ко мне, Анюта.

– Сейчас, батюшка. Я только зайду к себе переменить башмаки. Они жмут.

– Нет. Пройди за мной. Успеешь после. А то, глядя гости нагрянут и не дадут мне...

Князь не договорил. Слёзы показались у него на лице голос оборвался и он вдруг, крепко обняв дочь, припал губами к её лицу.

– Батюшка... – вымолвила Анюта, порывом прижимаясь вдруг к отцу. И многое сразу, поневоле, само собой, сказалось в этом одном слове, в звуке и оттенке голоса растроганной девушки. С сердца сорвалось это слово и князь понял всё, что оно сказало. Если тут и была доля упрёка, отклик пережитого за последнее время горя и отчаяние, то любви всё-таки было много, было больше всего.

– Иди, иди... – заспешил князь, отрываясь от дочери и будто испугавшись за себя.

Минуты ли слабости побоялся он, объясненья, просьб и слёз её! Или другого чего-нибудь?

И идя в кабинет, князь, немного волоча больную ногу и пристукивая палкой по паркету, обернулся два раза на дочь – узнать, идёт ли она за ним. Анюта шла, не отнимая платка от глаз, её сердце, как бы закалившееся за последние дни, вдруг смягчилось теперь. Она чувствовала в себе уже не едкое, отчасти озлобленное горе от всего случившегося между ней и отцом, а тихую печаль, даже более. Готовность пожертвовать своим счастьем! Отказаться от Бориса, но конечно остаться с отцом и жить по-прежнему, не отдавать жизнь ненавистному, глупому человеку.

VIII

Не поднимая головы, тихо вошла Анюта за отцом в его кабинет, предполагая, что он зовёт её за обычным подарком.

"Я скажу ему всё... – думала она. – Я скажу ему и упрошу его. Я признаюсь во всём. Пускай я останусь так и потом пойду в монастырь. С ним, пока он жив, а после него в келье..."

Внезапно раздавшийся голос князя, громкий, суровый, холодный, даже с оттенком какой-то будто вырвавшейся наружу злобы, заставил княжну вздрогнуть и поднять голову. Она была на пороге кабинета отца, а он уже вошёл и остановился в двух шагах пред ней.

– Извините, странно звучал этот голос. Это может быть в Питере обычай: ни свет, ни заря в дом являться и без хозяина располагаться в его покое.

Пред князем стоял, поднявшийся при их входе с места, в мундире и ленте – сенатор Каменский.

Смутясь и оторопев, он даже не кланялся, а стоял,широко тараща маленькие белесоватые глазки.

Княжна затрепетала вся – сама не успев сообразить, почему. Сердце обрадовалось, прежде чем разум понял внезапно случившееся.

– Простите, князь... Я...

– Теперь десять часов, – продолжал князь. – Мы с дочерью помолились в храме, у нас маковой росянки ещё во рту не было... Позвольте же нам, по-семейному, вдвоём, чаю напиться, без чужих людей. Гостям своё время во дню будет.

– Простите, князь, – бормотал Каменский, красный как рак. – Я хотел прежде всех... Я в качестве наречённого... Вас и княжну я хотел с днём... Я ошибся временем.

– Да вас, извините, и швейцар верно не видал? Как же он мне, негодница, не доложил.

– Он точно, князь. Его не было, когда я подъехал.

– Увольте, ваше превосходительство. Я старик и упрямый! Да и меняться в мои годы мудрено. А я двадцать лет в нынешний день привык утро проводить вдвоём с дочкой.

– Простите, Бога ради... – замахал сенатор руками, и не кланяясь, не подходя, пробрался боком мимо князя и Анюты и чуть не побежал вон из дому.

– Нахал! Питерский пролаз! Ни свет, ни заря... – проговорил князь громко и швырнул свою палку на диван.

Княжна молчала, вся встрепенувшись, и сердце дрожало в ней радостью, которая чудной волной проливалась по всему её существу.

Это ли не подарок в день её рождения. Но что будет! Приведёт ли этот пустой случай к серьёзному результату?

– Наречённый! Знаю... Что ж из того? Нахал этакий, право... Тут бумаги наконец на столе, письма есть. Прочитать всё мог. Мои дела все узнать.

И князь озабоченно осмотрел стол свой. Глаза его искали что-то и не находили на столе. Он поспешно передвинул несколько вещей и бумаг.

– Нету! – воскликнул он в смущении.

Затем, быстро достав из кармана ключи, князь отворил средний ящик стола, глянул в него, и тотчас снова захлопнул ящик. Лицо его просветлело. Он уже добродушно и слегка ухмыляясь пробурчал что-то. Княжне послышалось слово: шут парадный.

– Батюшка, – заговорила Анюта, тонко приступая к намеченной цели. – Он в качестве наречённого мог приехать раньше всех. И вы теперь его очень оскорбили...

– Пустое, – сказал князь. – Чрез час поеду сам за ним, привезу, обласкаю и всё сойдёт с рук.

Анюта не ожидала этого.

– Я погорячился, сглупил... Ну, прощенья попрошу. Простит. Разумеется, я виноват. Разумеется, он, как жених, хотя и не объявленный, мог утром приехать.

Княжна снова грустно опустила голову и вздохнула.

– Вот тебе, Анюта, мой подарок ко дню рожденья. Иди...

Князь прошёл в спальню, ведя дочь за руку, и стал пред киотом с образами. На полке, выступавшей несколько вперёд, княжна увидела новый и ей неизвестный, большой, великолепный образ в золотой ризе, весь осыпанный жемчугом и драгоценными каменьями.

– Помолимся, – шепнул князь и, перекрестившись несколько раз, он с трудом опустился на колени, помогая себе обеими руками. Больная нога заставила его тихо ахнуть.

Княжна, смущённая и встревоженная, тоже стала на колени и крестилась, но молиться не могла... Мысли её путались, бились тревожно в голове.

Ведь это ей образ! Это благословение отца, в первый раз после того образка, который она получила от него же ещё при рожденьи и который всегда висит на постели около её изголовья. Что же это значит? Почему теперь, в этот раз, – ни прежде, ни год назад? Это благословенье, когда речь идёт о насильственном браке... Но ведь она его собирается обмануть.

Князь поднялся с полу. Перекрестившись и приложившись к образу, он взял его в руки. Княжна осталась на коленях.

– Храни тебя и помилуй Господь, Анна. Это моё тебе отцово благословенье на брак. Будь счастлива, люби и почитай супруга, научай детей правде, чести и любви к родителям. Сама люби их и положи живот свой за них, за их счастие, если то нужно будет.

Голос князя оборвался от волненья... Через мгновенье он прибавил:

– Когда умру, поминай меня детям чаще. Я с вами этак по памяти, по имени – жить буду. А то ведь обидно будет... в гробу лежать забытому совсем... Приложися...

Княжна горько заплакала, целуя образ.

– Третий дам, когда умирать буду... Ну, встань... Возьми, – тихо проговорил князь, обливаясь слезами, и его дрожащие руки передали образ поднявшейся дочери.

– Батюшка... Бога ради позвольте мне ни за кого не выходить, остаться при вас.

– Полно! Полно!

– Пока вы живы, – горячо воскликнула Анюта, – мне другой жизни не нужно. А после вас, я в монастырь...

– Замолчи. Пойдём.

И князь двинулся. Анюта бросилась к нему, останавливая его...

– Батюшка, я умоляю вас. Оставьте меня с собой, при себе... Я этого человека видеть не могу, он мне ненавистен. Я поневоле должна от него спасаться... Возьмите назад слово. Ведь вы любите меня. За что же вы хотите всё так запутать. Ведь я не буду его женой. Ведь я...

И Анюта едва не высказалась. Она чувствовала, что готова сейчас признаться во всём, потому что должна признаться отцу!

– Ни слова более. Ни единого! – строго вымолвил князь.

– Но подумайте, что же это будет, если я...

– Замолчи! – вне себя произнёс князь. – Я тебе, я, отец твой, приказываю замолчать!

И князь, отклонив объятья дочери, быстро вышел из спальни...

Анюта пошла за ним, рыдая судорожно.

"Нет, я скажу ему!.. – думала она. – Я всё скажу..."

В кабинете появилась Настасья Григорьевна и Агаша. Княжна только теперь вспомнила о них, о присутствии их в доме. Она так привыкла за всю жизнь проводить утро своего рожденья наедине с отцом и в церкви, и дома, после обедни, что именно эта привычка и заставила её забыть гостей.

– Ну, поздравляем, поздравляем, – говорила Борщёва за себя и за дочь. – И она, поцеловавшись с князем, расцеловала и Анюту. Агаша, удивляясь слезам княжны, поцеловалась с ней, вопросительно глядя ей в лицо и на образ, который был у неё в руках.

– Что ж это? Нешто это подарок? – возразила Настасья Григорьевна. – Нешто образами дарят.

– Самый лучший! Другого не надо! – сказал князь.

– Благословили бы при обрученье! А Что ж нынче то? В рожденье! – развела руками Борщёва.

– Будет об этом, племянница, – сурово произнёс князь. – Всякий делает по-своему и никто никому не указ. Будет! Заговорим о чём другом.

Наступило на минуту молчание.

Все четверо сели вокруг стола, где был накрыт чай. Князь стал шутить с Агашей, спрашивая, что она видела, во сне. Вскоре после этого явился Борис. Князь принял его в объятья и горячо расцеловал. Анюта тоже поцеловалась со своим племянником и опять тихо заплакала. Наступила снова тишина. Никто не знал, что сказать, и это всех стесняло. Молчанье прервал князь, собравшись одеваться, чтобы выехать.

– Ну, ступайте в парадные комнаты. Принимайте гостей, оставляйте на обед. А я поеду к нашему наречённому, выпрошу прощенье и привезу с собой.

Выйдя от князя, Настасья Григорьевна заговорила первая и забурчала:

– Это не подарок... Образами не дарят. Старый человек, а что делает. Свет на выворот!

– Батюшка меня благословил на брак, – вымолвила. Анюта и взглянула на Бориса. – Ведь сегодня объявлять будем всем о моей помолвке.

– Всё равно. Образами нельзя...

– Что ж! – прервал Борис свою мать и обращаясь к Анюте. – Пускай! Объявляйте! Так и следует. Пора объявлять. Ведь всё готово.

И он глядел на Анюту пристально.

– Что готово? – произнесла она тихо.

– Всё. Всё готово! Хоть сейчас венчаться! – повторил Борис. Анюта поняла и вздохнула.

– Что ты путаешь, чего готово, – забурчала Настасья Григорьевна. – Ничего не готово. Чулка одного нету, не то что приданого. Что ж ей, как найдёнышу за бобыля выходить, в дарёной сорочке, да в прокатных сапогах. Агаша не богатая у меня невеста, а замуж пойдёт – я по моде кроить да шить-то буду. Всех засажу. А тут княжна... Объявят... Обручат. А ей даже и на обрученье нового платья нет. В старом выйдет. И срам, и грех. Нет, видно, в столицах басурманятся люди. Пройдёт ещё мало и отатарятся все русские дворяне. Козами оденутся, по-звериному заговорят как немцы, и веру свою всю шиворот на выворот вывернут. Не то христиане, не то болване. Не Богу, а истукану молиться учнут, как сто лет назад, сказывают, в Киеве на Днепре было – истуканам люди кланялись и огонь ели.

Долго бурчала Настасья Григорьевна, но её никто не слушал.

Княжна глубоко задумалась, держа мокрый от слёз платок около побледневшего лица и снова горящих лихорадкой глаз. Борис, молча, печально смотрел на неё, не отрывая взгляда, и нерадостные мысли роились в его голове.

Одна Агаша была одинаково спокойна, бодра и весела. Она отошла к окнам и смотрела на двор...

– Гости! Гости! – воскликнула она вдруг и подпрыгнув захлопала в ладоши.

– Пойди к себе. Умойся, – заспешила Настасья Григорьевна. – Видать, что плакала. Нехорошо.

– Пускай все видят... – тихо отозвалась княжна.