Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

XIII

Молодые вернулись в Москву среди ночи, в дом Основской, где во втором этаже – Хрущёв с доброй старухой, родственницей, приготовили им помещение. Основская ничего не подозревала и её уверили, что Борщёв приедет в Москву и остановится у неё на время со своей тётушкой. В этом Хрущёв дал ей даже честное слово. Если бы старуха знала, что он среди своей мирной жизни даёт убежище беглецам, то конечно не приютила бы у себя сержанта, женатого на своей тётушке. Браки между родственниками считались величайшим грехом для того поколения, к которому принадлежала старуха.

Рано утром Борис и Анюта собрались к князю в старомодной карете Основской, рыжей и полиняной, и оба были смущены более чем когда-либо. После этого свидания: с Артамоном Алексеевичем, которое могло быть последнее, начиналась новая жизнь, тихая и счастливая, или полная горя, борьбы и всяких мытарств. Когда молодые въехали во двор дома, то нашли и двор, и дом в полном смятении. На улице, даже перед воротами, толпился прохожий и чужой люд и, толчась на месте, слушал россказни, охал, судил и рядил.

– Молодые! С повинной! – сказал кто-то, и все взоры своих и чужих обратились на них, когда они въезжали в ворота.

Дворня окружила экипаж. Лица всех были смущены. Все любили барышню и любили княжого внучка, как звали Бориса – и все теперь боялись за них и за их судьбу. Оказалось, что князя не было дома. Он выехал ранёхонько, чуть не с зарей, из дому, но приказал, в случае если приедет дочь с внуком, сказать им от его имени, чтобы они не смели и глаз казать к нему.

В числе прочих не выбежала Солёнушка и удивлённая княжна спросила о ней.

– Князь приказал пока её запереть на чердак, а там судить будут. Сказывал князь – ей Сибирь будет.

Те же люди, обступая экипаж, передали, что Настасья Григорьевна ещё почивает, хотя и поздно на дворе.

Борису хотелось видеть мать, но войти в дом было невозможно – вследствие переданного от князя указа. Наконец люди рассказали Борщёвым, что в доме три покойника.

– Как! – воскликнула Анюта.

– Двое опились Ахметкиного питья и не встали, в том числе великан-швейцар, а третий и не пил... а так, стало, прицепился для троицы. И Ахметку князь приказал словить в Москве, посадить, заковав в кандалы, и тоже судить будет.

И вся дворня с участием взирала на молодых господ, охала и вздыхала... Некоторые чуть не стонали и крестились, причитая молитвы.

Молодые грустно повернули назад и съехали со двора, снова провожаемые всеми глазами. Но весь этот люд, и свой, и чужой, с участием взирал на них и будто говорили все лица:

– Эх, и рад бы помочь, да ничего не поделаешь.

Борщёвы вернулись назад в дом Основской и нашли у себя Хрущёва, который почти не ложился спать с приезда из села Лычкова и ещё до рассвета выехал из дому.

Хрущёв не удивился их вестям о напрасной поездке к князю. Он уже знал многое, чего не знали молодые. Как и где он успел собрать свои сведения – мудрено было даже и подумать.

– Когда князь узнал о вашем побеге, а от кого, – никому неизвестно, то, чуть свет, он уже выехал со двора, так что люди с перепоя не все его и видели при отъезде. Прежде всего князь был у преосвященного и сидел у него более часу; оттуда поехал к сенатору Каменскому, но здесь только вошёл и вышел. Даже удивительно. Не стоило заезжать. Затем прямо отправился он к новому графу Ивану Григорьевичу Орлову на Никитскую... От него... Ну, догадайся ты...

– Куда? – спросил Борис.

– К графу Григорию Григорьевичу! В Кремль!

– Верно ли?

– Верно! За ним по пятам, встретив на улице, съездил я сам! Чего вернее.

– Это стало быть с жалобой и с просьбой довести дело до царицы, чтобы добиться примерного наказания? – сказал Борис.

– Почём знать! Может и нет. Трудно сказать. Я уж ничего и не соображу! – решил Хрущёв и прибавил после минутного молчания. – А шибко взялся! Если этак-то будет орудовать, то право он чрез трое суток Москву подымет на ноги.

– Пускай! – угрюмо выговорил Борис и поглядел на Анюту. Она сидела молча, слушала, но лицо её было не печально, снова был оттенок раздражения и что-то вызывающее в презрительной усмешке сжатых губ и в блестящих гневно глазах.

– Ну, – обернулся к ней Хрущёв, – вы что скажете, княжна... Тьфу! Вы как, Анна Артамоновна, посудите?

– Так лучше! – отозвалась Анюта сухо. – Для меня – так лучше. Это его право – разгневаться и мстить. Он – обиженный отец. Да и мне легче. Много легче! Я боялась иного. Если бы он был убит горем – я бы ума решилась. А так лучше.

– Что же нам? скрываться пока здесь? – сказал Борис. – Или объявиться?

– Увидим. Только я боюсь – Ахмет выдаст нас со страху. Я приказал ему жить здесь не отлучаясь, пока всё разъяснится, а он уже с ночи пропал.

После долгого молчания Хрущёв снова заговорил взявшись за шапку:

– Сидите тут. А я опять по городу за вестями. Ввечеру буду обратно, что-нибудь привезу.

И он вышел, не прощаясь, задумчивый и унылый.

Молодые остались одни и долго не проронили ни слова.

– Что же, Боря? – заговорила Анюта первая. – Чего же отчаиваться? Подумаешь, мы обманулись... Ведь так и должно было всё случиться. А ты уж приуныл. Да так и лучше. Ей Богу, так лучше. Я бы не вынесла, если бы батюшка захворал и, пожалуй, помирая один, не приказал бы меня к себе на глаза пускать...

– Правда твоя, милая. Давай ждать.

– Ну в монастыри, самые хоть дальние... А там, убежим! с помощью Хрущёва, сойдёмся, и...

– И к хану! – рассмеялся Борщёв.

– Я говорила и клятву дала: на край света. Помнишь? Ещё при всех вчера за обедом.

– Да. Господи! Вчера только... А кажет сто лет прошло. А что сенатор? А? Что сенатор? – воскликнул вдруг Борис.

И будто по данному знаку, будто сговорившись, Борис и Анюта громко расхохотались.

– Да, это был самый глупый день в его жизни! – сказал Борис. – Куда он теперь в Москве глаза покажет.

И они снова начали смеяться, но этот смех был прерван внезапно появлением на дворе кареты, которую Анюта узнала сразу и оторопела. Это была её любимая четырёхместная карета, которую она считала своей собственной, в отличие от других, а князь звал "Анютиной".

– Кто это? Что?.. Как сюда? Выдали? Ахмет?! – заговорили они оба шёпотом и припадая к стёклам окон, чтобы скорее разглядеть, кто в карете.

Экипаж подъехал и они увидели в ней Агашу с Солёнушкой.

Испуг прошёл сразу.

Оба бросились как дети вниз, навстречу к сестре и мамке и скоро целовались на подъезде, как если бы не видались года.

Солёнушка заговорила первая:

– За вами мы, княжна. За вами и за Борис Ильичом.

– Да, дедушка требует, подтвердила Агаша. Приехал, меня снарядил и требует вас обоих немедленно. Всей дворне приказано в сборе быть. Судить вас будет, говорит.

Агаша была взволнована, говорила смущаясь и глаза её были красные.

Молодые опешили и переглянулись боязливо. Одна и та же мысль явилась у обоих. Мысль о скорой разлуке.

– Кто же выдал нашу квартиру? Ахмет? – спросил Борис.

– Да. Ахметка. Его заковали. Он и выдал со страху! – сказала мамка.

– Если сегодня же, чрез час – и разлучат! – вымолвила Анюта, бледнея и прижимаясь к мужу.

Но мамка обняла своё дитятко и, целуя горячо её руки, зашептала нежно:

– Не опасайтесь. На вид страсть гневается князь. Буря сама ходуном ходит. А на душе не то. Будь я проклята и на том и на этом свете, если он вам что худое сделает. Меня засадил, а вот уж и выпустил и за вами послал. Не тронет он вас пальцем.

– Как?

– Простит. Верьте мне. Простит! Давно я его знаю. За прощением зовёт. Или уж я совсем из ума выжила.

– Да ведь он объездил всех! Во дворце был! Жаловался чуть не царице? – воскликнул Борис.

Солёнушка удивилась, даже смутилась...

– Не знаю. У преосвященного, слышала я от людей, что они были и долго сидели. Бог милостив... Собирайтесь. Ну, барышня... А вы что ж своё не сказываете, обернулась Солёнушка к Агаше. Говорите. Что ж делать. Бог даст и это обойдётся.

Агаша со слезами на глазах хотела заговорить, но заплакала. Тут только Борис заметил её заплаканное и красное лицо.

– Что такое? – изумился он, совершенно недоумевая, что может заставить добродушную сестру горевать. Но одно её слово объяснило ему всё.

– Матушка...

– Что?! Беда какая приключилась? – воскликнул Борис.

– Как они узнали поутру, ещё в постели, обо всём, так легли опять на подушки и в себя не приходят! сказала Солёнушка.

Наступило молчание. Агаша плакала тихо.

– Что же с ней? – Взволнованно сказал Борис.

– Бог их знает. Князь послал уж за немцем вашим. Карл Иваныч сейчас поможет.

– Господи. Вот не ожидал. Да что же это с ней? Обморок что ли от испуга? обернулся Борис к сестре. Ты первая сказала об нас матушке?

– Я... – Она поглядела большими глазами на меня и спросила опять – плакала Агаша. – Сказала: мой Борюшка, на тётке своей... женился?.. Душу свою... губит.

– Ну...

– Ну и упала так... прямо... на подушки.

– И с тех пор не приходила в себя? – спросила Анюта.

– Нет... будто спит.

– Поедем скорее! – воскликнула Анюта. – Что там ни будь. Господи благослови!

Чрез минуту все четверо молча съехали со двора; всю дорогу, чрез целую почти Москву, никто не проронил ни слова.

XIV

Когда молодые во второй раз въехали во двор, то встретили три гроба с покойниками, которых выносили со двора в церковь.

– Хорошая примета! – сказала Солёнушка. Удача будет.

– Хороша – хорошая. Из-за нас же! угрюмо проворчал Борис.

Анюта перекрестилась и выглянула на открытые гроба, которые проносили их люди мимо них. – Она узнала только мёртвое лицо великана-швейцара.

– Бедный, – шепнула она. – И не нужно было. Я ушла по задней лестнице.

– Вольно было напиваться, решила мамка.

Карета остановилась у подъезда и Феофан с тремя лакеями вышел, чтобы высаживать приезжих. Лицо его было важно и строго. Он вероятно, наглядевшись на своего князя, невольно приобрёл такое же выражение лица.

– Пожалуйте. Все в сборе. В зале! – сказал он, высаживая Анюту.

– Кто в сборе, Феофан? Гости есть?

– Нету, дворовые одни нашли.

– Что матушка? – спросил Борис.

– Всё тоже-с!

Они поднялись наверх... Анюта чувствовала, что силы и решимость покидают её. Что будет? Неужели сейчас возьмут и разлучат их.

Большая зала была полна народу. Вся дворня князя была в сборе, но в числе прочих был знакомый Анюте старик-келейник, справлявший должность дворецкого или эконома у преосвященного. Около него стоял какой-то подьячий в мундире.

Князя не было в зале.

Агаша побежала к матери. Солёнушка смешалась с толпой горничных, стоявших отдельно от остальной дворни, где были и кучера, и садовники, и пекаря, и домашние портные, и сапожники, даже кузнецы и слесаря и т. д. Анюта даже не всех знала в лицо. Все тихонько переговаривались, и лёгкий гул шёл по зале.

Молодые сели на стульях у окна, в ожидании князя, которому Феофан пошёл доложить...

Им обоим было неловко, стыдно...

"Что это за подьячий? – думалось Анюте. – Зачем он здесь? Зачем и келейник здесь!"

Наконец показался князь Артамон Алексеевич и, войдя, остановился на пороге.

Молодые двинулись к нему навстречу с поникнутыми головами, при безмолвной, вдруг воцарившейся в зале, тишине.

Князь поднял на них руку, как бы приказывая не подходить к себе. Оба остановились шагах в четырёх от него.

– Вы преступили божеские и человеческие законы, заговорил князь громко и сурово. Вас будут судить! Вы обманули меня: ты, дочь, своего родителя, а ты – деда. Но в таком преступном деле – уж не это главное. Главное – кровосмесительный брак ваш. Я вас прощаю и Бог вам судья за преступление его божеских законов. Но церковное начальство и гражданские власти вас простить не могут, вас будут судить. Каждому будет наказаньем – заточение в монастырь на всю жизнь и церковное покаяние. Ты, Борис – будешь не гвардеец, а монах. А ты, дочь, – монахиня, да кроме того лишаешься мною наследства, так как всё имущество моё – души, вотчины и дома – отдаю по духовной, после моей смерти, на благоугодные дела. Вот всё, что я должен объявить вам по указу, мне данному свыше, при всех моих крепостных людях. О вашем действии неслыханном, на позор и поношение моей старости и моей фамилии, сегодня же будет доведено до сведения матушки-царицы, а равно и святейшему синоду.

Выступило гробовое молчание... Анюта дрожала всеми членами и, бледная как смерть, подняв глаза на отца, хотела что-то сказать, но зубы стучали, посинелые губы не двигались. Она была страшна. Борис, бледный, так тяжело и громко дышал, что его дыхание было слышно.

– Ну, расходитесь! – приказал князь. – Молчать приказа от меня вам нет. Можете разносить хоть по всей Москве нашу срамоту. Да она, Белокаменная, и так уж вся, и вдоль и поперёк, всё слышала и знает. Вы, отец Андрей, и вы, господин секретарь, поезжайте каждый по своему начальству. А ты, дочь, и ты, самокрутчик-зять, оставайтесь в сём доме, пока не решится ваша судьба властью духовной и гражданской. А теперь идите, за мной, на мою расправу и мой отцовский допрос... Идите!..

Князь повернулся и быстро пошёл, Борис двинулся за ним, Анюта, чрез силу переступая, тоже пошла за мужем. Князь, идя к себе, не оборачивался, пока не дошёл до кабинета. Чрез несколько мгновений после этого, толпившаяся ещё и не выходившая из залы на лестницу многолюдная дворня, замерла вдруг на месте. Из кабинета князя донёсся пронзительный, дикий и страшный крик... Один... И снова стало тихо. Гул пошёл по зале.

– Княжна! Убил! Господи помилуй! – послышались восклицания.

– Что вы, дурни! Расходитесь! – закричал Феофан.

И в полном безмолвии, дворовые смущённо и робко очистили залу. Только Солёнушка не шла и, полумёртвая от ужаса и отчаяния, села на стул и прислушивалась к той стороне дома, где был кабинет князя.

Но всё было тихо, как ночью.

Только раз кажется в жизни можно так вскрикнуть, как вскрикнула Анюта, войдя за отцом в его кабинет. Не мудрено было подумать, что князь, приведя дочь к себе, порешил с ней и положил на месте либо ножом, либо иным чем.

Князь действительно положил дочь на месте одним словом и теперь Анюта лежала в обмороке у него на диване, а князь и Борис приводили её в чувство. Отец был слегка испуган, но с другим уже выражением лица, нежели в зале, а Борис плакал. Слова князя, от которых Анюта вскрикнула страшно и упала без чувств, – были следующие:

– Прости меня, дочушка. Я не волен и скоморошествую. Но зато всё сойдёт счастливо. Целуйте меня, дети!..

Анюта скоро пришла в себе, открыла глаза и, поняв, где они и что с нею случилось, она бросилась к отцу и едва не задушила его в своих объятиях. Она не могла ни слова сказать, а только плакала, и ей казалось, что она сходит с ума.

– Батюшка! Борис!.. – заговорила она наконец восторженно. – Я сойду с ума. Я сойду с ума!

Но скоро успокоились все трое и заговорили просто, не расспрашивая и не перебивая друг друга.

– Разъясните, батюшка. Я ничего не понимаю. Я боюсь понять! – радостно говорила Анюта, покрывая поцелуями руки отца или снова бросаясь к нему на шею и целуя его.

Князь объяснил всё очень скоро и просто, но не один раз должен был повторять то же самое.

Ещё почти год назад, он, видя любовь их и сам желая этого брака – обратился к своему другу и "московской силе" преосвященному за разрешением брака, но получил отказ. Он писал в Петербург, обращался в синод – и всюду было то же. Самые влиятельные члены в высшем духовенстве были против разрешения. Князь заявил однажды, что всё-таки повенчает дочь, так как таковых два брака на его памяти и женившихся оставили в покое, потому что ни родня и никто не жаловался.

Князь продолжал свой рассказ. Ему-де отвечали, что не надо было просить разрешения, а теперь, после решительного отказа и запрещенья – ослушаться ещё хуже. Преосвященный же подтвердил-де строго, что он своим честным словом отвечает за то, что, в случае брака Бориса, и Анюты, их разлучат, брак законным порядком расторгнут и обоих заточат в монастыри, чуть не на Белом море!

– Ну вот я вас тогда и разлучил! – сказал князь. – Борьку прогнал из дому. Что ж было делать? А теперь я и порешил, чтобы вы сами это всё произвели, против моей воли и без моего согласия. Ведь вы не просили разрешения, отказа не получали и ничего не знаете. Я один знаю про отказ и угрозы преосвященного.

– Но что же будет? Конечно, на душе легче, что вы не против, – воскликнула Анюта, – но ведь беда всё-таки будет с нами.

– Ничего не будет! Глупые мои. Ничего не будет!

– Вы говорили в зале, что мы...

– В зале всё скоморошество одно было. Фокусы я там показывал. Пойми ты, оголтелая! сшутил князь и постучал пальцем по лбу дочери. Заруби ты себе это здесь. В зале я наклал тридцать три короба вранья и глупостей, чтобы дворня разнесла всё по городу. Нам нужно казанскими сиротами прикинуться, пока не выйдет нам прощения.

– Но суд будет? – сказал Борис.

– Ничего не будет! Дурни! Ничего ровно. Пир горой у нас будет... И я пьян напьюсь!! Вот что! Напьюсь! Напьюсь... За ноги меня Феофан в кровать стащит! – почти восторженно воскликнул князь, так как смолоду вина в рот не брал и большого деяния для себя он не мог надумать на радостях.

– Кто же вас обнадёживает, батюшка?

– Всё... Я был у графов Орловых, любимцев царицы. Был у силы великой при новом правительстве, пред которым и наш преосвященный тише воды, ниже травы – у митрополита Дмитрия Сеченова – друга царицы. Ну вот они доложат государыне... А она всё-таки жила в Немеции, где такие браки по закону совершаются. Поняли? Да она же разумница. Да к тому ещё только что короновалась... Из-за чего же я подгонял этого вот остолопа! – показал князь на Бориса. – Он ещё десять лет прособирался бы, пентюх этакий. Ради этих торжественных дней коронации и милостей – я вас сенатором моим и пугнул. Вы ноги и подняли. Попа для венчанья, дурни, найти не могли – я же нашёл и Ахметку подослал к вам.

– Так Ахмет был у вас в уговоре, дедушка? – воскликнул Борис.

– Знал всё, подлец, и помогал. Я ему вольную обещал за труды. Хоть за бузу и следовало бы его отодрать, дурака. Варить – вари, да знай меру. Опаивай, а не мори!

– Ох, Господи! – невольно выговорила Анюта. – Ей Богу с ума сойдёшь. А мы-то все думали, что всё скрыто!

– В другое время отвечать нельзя было бы за всё, продолжал князь разъяснять. Тут нас свои власти духовные и светские заели бы. Я с ними со всеми давно не в ладу. Вас бы и впрямь заточили. А я ступай в Петербург, где никогда не бывал, и хлопочи, да ворочайся с носом. Сказали бы: не наше дело. У вас в Москве своя власть. Ныне не то, теперь наши притаились все, когда тут сама царица да все мужи государственные на лицо. Я как прослышал в Рождество об смерти Елизаветы Петровны, так и решил ждать государя в Москву и вас венчать. А узнав, что новая царица едет короноваться – я порешил тоже не зевать, и как она пойдёт венчаться на царство в Успенский собор, так и вам своё коронование и венчание совершить. На радостях вас и простят. Я-то враг всему начальству. Я бельмом у них на глазу. Они бы меня в иное время в бараний рог согнули, а теперь молчать должны, когда Орлов да Сеченов самой царице всё доложат и прощенье вам монаршее получат. Поняли вы, дурни? Меня в дураки рядили, а сами в дураках-то остались! кончил князь уже со слезами радости на глазах.

Анюта опустилась на колени на пол пред отцом и молча, страстно целовала его руки. Борис стоял пунцовый и у него уже навёртывались слёзы счастья.

– А есть один, ещё пожалуй глупее вас, – весело сказал князь. – Вы в дураках, а он и того хуже.

– Каменский! – воскликнул Борис.

– И поделом! – крикнул князь. – Поделом старому индюку. Ведь индюк как есть! Индейский петух! С его рожей, да с его деревянной башкой вдруг чего захотел! Анюточка ему в дочери, во внучки годится. Будет помнить нас, московских, питерское огородное пугало! Небось там за него ни одна не пошла. Он пять раз сватался! Я знаю! А здесь, видишь, первая красавица и богачка, княжна Лубянская – за него пойдёт. Ах он растреклятый! закричал гневно князь, очевидно облегчая сердце от давно накипевшей злобы, которую он должен был скрывать.

– Отчего вы выбрали его, батюшка, на подставу? – сказала Анюта. – Лучше бы кого из наших, попроще, а не сенатора.

– Хотел я, и нашёл здесь одного. Да этот шут парадный сам подвернулся. Да и преосвященному он сродни, а тот за него стал просить. Я было отбояривался. Стали грозиться, что я всё ещё вас двух имею в предмете и что этим себя самого с вами в Сибирь угоню.

– Ну что же! Пускай бы грозился...

– Я озлился!.. Ну... Ну и пошёл его камышовый генерал на подставку. И ништо, поделом обоим. Теперь они хоть в кусты от людей прячься, как царица-то сама простит, да вас на мирное и счастливое житие благословит своим царским разрешением.

И чрез минуту молчанья князь прибавил:

– Стойте! И не вспомнишь всего-то сразу. А образ-то я тебе дал, Анюточка. Не поняла, глупая, не почуяла, что я хотел, чтобы ты с моим благословеньем под венец с Борисом шла. То-то вот. Умница-разумница была на безделье, а в этаком случае жизни дурочкой проворонила, всё и не почуяла, как же это, твой отец тебя выходил, да несчастной вдруг захочет сделать?.. Я и в церкви-то на свадьбе порешил быть, чтобы вместе с вами помолиться Богу. И был!!

– Как были? – вскрикнули оба.

– Был, глупые. В алтаре был всё время. И много на мыслях нагрешил. Хотелось мне убить вашего Алёшку Хрущёва, проклятого лазуна. Как у лягавого пса чутьё у него. Ведь он меня чуть не накрыл в алтаре-то. Что ж бы я тогда сделал, как бы стал за вас просить, да незнайку корчить. Вестимо выпутались бы всё-таки. Вы бы меня не выдали. Уж тут поздно было дело портить. А всё-таки этот лазун лягавый меня озлил шибко. Так бы вот и треснул его, когда он полез ко мне. Где он теперь, лягавый? Ведь и его мне надо за всё отцеловать и отблагодарить. Без него ты, хомяк, ничего бы не сделал. Прособирался бы пока бы Анюту и впрямь не стали венчать. А знаете, как я его отблагодарю? Я его на Агаше женю.

– Что вы, батюшка, – сказал Борис. – Да он жениться и не помышляет, а на Агаше и подавно. Она бедная и незнатная, хоть и дворянка.

– Молчи, простофиля. Твой Хрущёв от Агаши без ума, без памяти. Вру? Ну вот увидишь, простофиля. Старого воробья на мякине не поймаешь. А я старый воробей. А на вашей мякине в ваши года и муху не поймаешь. Вы влюбитесь, так у вас в глазах набат во все колокола! Мёртвый услышит да увидит всё, а не то что живые люди.

Чрез минуту князь выговорил:

– Всё будет слава Богу. Ввечеру поеду к новому графу Ивану Григорьевичу Орлову за вестями. Всё славу Богу. Вот жаль мне только опоёных. Зря люди погублены. А нельзя было. Боялся, увидят Анюту, да задержат, да прибегут меня подымать: что, мол, барышня бежать собралась. А меня-то давно дома нету. Я тоже убежал.

– Как дома нет? – удивилась Анюта.

– Да ведь я-то был тогда уже в Лычкове, глупые.

– Стало быть в храм вы прежде нас вошли, коли мы вас не видали? – спросил Борис.

– Вестимо. Я выехал из Москвы за целый почитай час до вашей милости, г. сержант. Боялся, что где заплутаюсь, то вы меня на дороге нагоните. Я скрывался ведь от вас больше, чем вы от меня. У вас помощники были, и явные, и тайные. А у меня в заговоре один поганец Ахметка был. Хотел Солёнку взять – да побоялся её бабьего языка... Ну да вот... всё, славу Богу, обошлось. Одно обидно: трое слуг верных пропало от Ахметкиной бузы. Что делать? Бог простит... Сами пили... Но главное... Главная моя обида и что меня тревожит на смерть – вы и не знаете ещё... Но ты, Борис, не бойся. Бог милостив.

– Матушка? – спросил Борис.

– Да. Твоя мать... Не ладно...

– Я именно хотел спросить вас, – что она? Можно сейчас к ней или обождать.

– Обожди малость. Там доктор и фельдшер кровь пустили ей. Бог милостив.

– Да что с ней приключилось?

– От перепугу, что ты в Сибирь уйдёшь за то, что на тётке своей женился... Что делать! Я виноват опять, А можно ли было её в секрет взять, да ей поверить такое дело? Сам посуди... Она бы меня выдала ни за грош. Ну, да Бог милостив. Встанет...