Текст книги "Самокрутка"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

IX

После первых гостей, вошедших в дом и принятых княжной – кареты, колымаги, брички и всадники, не переставая, появлялись на дворе. Одни выезжали и давали место другим.

И как всегда, в этот день, ежегодно, вся Москва перебывала здесь, поздравляя "крымку", как звали княжну за глаза разные маменьки разных дочек. Для мужчин, стариков и молодёжи Анюта была и за глаза "красавицей писаной", только чересчур уж о себе "возмечтавшей" и разборчивой невестой-приданницей.

Князь, вернувшийся вскоре с Каменским, стал принимать вместе с дочерью.

На этот раз знакомые и люди, считавшие себя роднёй князя, и приятели, и тайные враги, дамы и мужчины, все были одинаково поражены новостью.

Ходил уже слух в Москве о том, что в доме князя "что-то неладно", и что будто Лубянский, упрямица и загадчик, любящий загадки загадывать Москве, т. е. озадачивать знакомых чудачеством и неожиданными выходками – теперь прочит выдать дочь за небогатого да и не очень знатного петербургского сановника, который княжне в отцы годится. Но этому слуху никто не придавал веры. Много раз уже сочиняли праздные люди на князя всякую всячину, кто по болтливости, кто по злобе. И вдруг теперь, в день рожденья своей дочери, князь, принимая гостей, представлял всем наречённого зятя, сенатора Камыш-Каменского.

Почти все отвечали изумлёнными, широко открытыми глазами и неловким молчанием… И всё это заметили. Сам князь замечал, как озадачил гостей. Один сенатор улыбался во весь рот, хохлился как индейский петух, и счастливый, не замечал ничего. Он не видел даже того, что давно видела даже Настасья Григорьевна, а именно – злую, надменную улыбку, не сходившую с лица княжны.

Теперь днём, при приёме всеобщих поздравлений со днём рожденья и с выходом замуж, в гостиной была уже не та Анюта, которая рыдала по утру у киоты, благословляемая отцом. Опять сказалась громко, явно и сознательно заговорила в ней "крымка" по прозвищу, или дочь юга, сильная волей, на вид будто злая и бессердечная, но в действительности пылкая нравом.

– Княжна, гляди, как осатанилась! – замечали некоторые.

– Не сдобровать ему с ней! – шептали маменьки, глядя на совсем не подходящую друг к другу парочку, ни по внешности, ни по летам, ни по состоянию.

– Что ж у него? Какой же это жених для княжны? – говорили мужчины. – У него одна лента через плечо. Невидаль! Сановник он не Бог весть какой. Блюдолиз Разумовских, благо тоже Хохландии уроженец.

– Задаст она жару этому индюку! Ведь насильно выдают.

– Но как же князь-то? Обожал, холил, чуть не молился на свою Анюточку, а тут вдруг этакий финт надумал.

– Загадчик был всю жизнь. Всё норовил как бы мир удивить. Ну и удивлял иной раз – да глупостями, а не умным чем. Вот и теперь вестимо удивительно, но ведь загадка-то это такая, что надо плюнуть да перекреститься.

И пересудам шёпотом в горницах конца не было.

– Что они все шушукают! – заметила даже Агаша.

Княжна ничего, конечно, не слыхала, но чувствовала и видела на лицах всех, как принято это известие об её помолвке.

Борис бродил из комнаты в комнату. При нём многие, не стесняясь, помня его прошлогоднюю историю и зная, что он был влюблён в Анюту, судили и рядили, подсмеиваясь над пожилым женихом из питерских чиновников. Борис всё-таки бесился. Ему чудилось, что некоторые смотрят на него с сожалением, другие насмешливо, будто говоря:

– Что, брат, взял! Локтя не укусишь! Напрасно только нашумели в прошлом году. Тётушка и племянник – влюбились друг в дружку. Срамота!

И мало ли что казалось Борису, слышалось, чудилось и представлялось, выводя его из себя.

Кто-то из молодёжи сказал около него одной пожилой женщине:

– Ах, тётушка. Уж я всячески вам угождаю, и душой и телом предан до обожательства, а вы всё недовольны.

Борис чуть не набросился на говорившего с дерзостью на языке, вообразив и в этом намёк на себя и на Анюту.

Один человек только в доме князя был весел, разговорчив до упаду и, переходя от одной кучки к другой, морочил и дурачил всех – это был Алексей Хрущёв.

Молодой человек со всеми заговаривал об объявленных женихе и невесте и выражал мнение, что это чета хоть куда, под стать, под масть, под пару. Он находил, что Каменский очень моложав на вид, что он замечательного ума и что может быть, пожалуй, вице-канцлером российского государства, или конференц-министром, или генерал-прокурором. Княжна, по его словам, была уж чуть не старая девица, которая могла бы легко и в девках засидеться. Хрущёв подымал бурю возражений вокруг себя. Некоторые даже обозлились, говорили ему неприятности.

"Хороший человек!" – думал Хрущёв про таких.

Некоторые маменьки переспелых дочек, слушая его_, будто мёд пили...

"У-у, ведьмы! – думал про них Хрущёв. – Сами мордастых дочерей народили, так для вас первая красавица за чучелу выходи!"

Мороченье гостей ради потехи не помешало Хрущёву несколько раз подойти к Агаше. Но тут его настроение духа переменялось мгновенно, лицо меняло выраженье. Он из бодливого козла сразу становился смирным ягнёнком. Его влюблённые глаза говорили так красноречиво, что надо было быть деревенской наивной девочкой из глуши, как Агаша, чтобы ничего не видеть и не понять.

А между тем, шутя с ней на иной лад и вовсе не весёлым голосом, Хрущёв добивался своего, и добился наконец наивного признания в любви, от которого сам вспыхнул и покраснел, как молодая девушка.

Подойдя к Агаше, он выговорил вдруг:

– Вот счастливый человек, наш сенатор. Посватался, согласье получил и женится на девице, которую любит. А я пять раз сватался и всё отказ да отказ!

– Что вы? – изумилась девушка.

– Да. Родители каждый раз бывали рады, – лгал Хрущёв, – а девицы каждый раз – ни за что на свете! И ни одна меня никогда не любила.

– Да не может этого быть, – воскликнула Агаша. – Что ж они слепые что ли были, или совсем дуры петые.

– Да меня, Агафья Ильинишна, нельзя полюбить. Я во-первых дурнорож...

– Неправда.

– Потом уж очень прост, прямо сказать – глуп, не учен и светскости не имею...

– Да неправда же. Полноте. Я лучше, и добрее, и веселее вас не видывала. Я бы к примеру...

Но на этом и Агаша запнулась. Ей показалось, что это уж "что-то не так выходит».

– Если бы я за вас посватался – и вы бы от страху обмерли, да руками, и ногами...

– Неправда это! Неправда! – как бы обидясь выговорила Агаша.

– Вы говорили княжне на днях, что за такого, как я, вы никогда бы не пошли! умышленно вдруг выдумал Хрущёв.

– Так она солгала! – воскликнула Агаша, вся покраснев от негодования. – Грех ей! Я ей, напротив, сказала, что вы мне здесь в Москве всех милее, что я не знаю, как я теперь поеду в деревню без вас... Я не могу теперь без вас...

И Агаша или поняла всё, или ничего не поняла, но обиделась или опечалилась, и лицо и глаза Хрущёва увидела и в них что-то прочла и почуяла наконец – но только девушка вдруг залилась слезами и бросилась бежать вон из гостиной.

Хрущёв, взволнованный, с влажными от прилива чувства глазами, отошёл тоже в сторону от толпы и стал один у окна. Сердце его стучало.

– Ну, если всё сойдёт с рук за самокрутку, то и мы тоже вокруг налоя пойдём! – шепнул он сам себе. И он задумался.

Чрез несколько минут за ним раздался голос княжны:

– Что вы сказали Агаше? За что вы её обижаете?

– Я... я ничего. Ей Богу ничего... – смутился Хрущёв оборачиваясь.

– Как ничего! – строго проговорила Анюта. – Она и к столу идти не может. Она лежит на постели и плачет пуще, чем я поутру. А вы знаете, какая она хохотунья...

– Да я, ей Богу, ни при чём... Ах, Господи! Что ж это?

– Она говорит, вы её обидели. Меня злой лгуньей обозвала. Заливается, плачет. Её уж водой и спиртом в себя приводили...

– Ах ты, Господи! – воскликнул Хрущёв, хватаясь за голову. – Ведь и в самом деле я дурак, глупее глупого. Нашёл время...

– Да что вы ей сделали? Что сказали?

– Что сказал?.. Сказал, что я... Что дубина я из дубин, дурак из дураков. Подите, княжна, скажите, что я прощенья прошу. Ради Создателя прошу простить меня и идти к обеду. Я без неё не сяду, скажите, а голоден, скажите, так, что умереть за час времени могу.

Княжна невольно улыбнулась и пошла к себе на половину. Через полчаса обе девушки вернулись вместе. Хорошенькая Агаша, вся пунцовая, ребячески печальная, с заплаканными глазками, казалась ещё краснее и ещё несчастнее, около бледного и злобно сурового лица княжны.

Все шли уже садиться за стол с шумом, говором и смехом. Каменский решился подойти к невесте, рассчитывая на её сдержанность ради гостей и приличия.

– Ныне самый счастливый день моей жизни, Анна Артамоновна, – произнёс он полушёпотом и торжественно. – Я молю Бога, чтобы он послал и в ваше сердце хоть сотую долю моего к вам чувства.

Княжна презрительно глянула на него чрез плечо и громко отвечала резким, металлически звенящим голосом, несмотря на то, что многие прислушивались, идя мимо них.

– Ныне самый глупый день в вашей жизни! О нём много смеху впереди! Молите лучше Бога – никогда вам такого другого дня не посылать. Зачем людям на потеху быть.

– Я вас даже и не понимаю!

– Разумеется. Но завтра же, вы...

Княжна колебалась, сказать намёк или удержать порыв злобы. Вид проходящего с матерью Бориса вразумил её.

– Поясните. Завтра?

– Завтра утром сам батюшка вам пояснит всё. Либо кто-нибудь вот из гостей...

– Из гостей? Кто же?

– Да первый попавшийся. Не знаю.

– Я ничего, извините, не пойму, – насмешливо уже произнёс Каменский. – Вы опять, кажется, грозитесь только. Уж и мне пожалуй тоже начать вас пугать, ради забавы.

– Не можете. Здесь не огород и я не ворона! – отрезала княжна.

X

Разумеется, все видели бледное лицо княжны и странное выражение его, но теперь всем было не до неё. Поговорили, посудили, пошутили и бросили.

Да и какое дело им всем, что хозяйка дома, красавица и богачка, выдаётся теперь насильно замуж за старого и уродливого человека, по прихоти отца "загадчика".

Один князь часто искоса взглядывал на дочь с участием.

Среди обеда – самый почётный гость князя, сидевший по правую руку от него, – преосвященный московский, предложил выпить за здоровье помолвленных.

Наступило молчание и архиерей вымолвил:

– За ваше здоровье, почтеннейший мой, любезнейший и глубоко мною чтимый и уважаемый друг; в юности своей мой ученик, а ныне мой покровитель.

Слова эти относились к сенатору Каменскому, который встал и поклонился архиерею.

Все переглядывались.

– Дай вам Бог любовь да совет!

Все поднялись, поздравляя жениха и невесту.

Княжна стала ещё бледнее и глаза её, ярко горя, не отрывались от лица архиерея.

"Так вот где разгадка почти всего! – думала она. – Так батюшка не свою волю творит. Жалеет меня, но сам боится ослушаться! О! с лёгким сердцем уйду я теперь с Борисом."

Княжна поняла теперь всё по-своему.

Архиерей, которого очень уважал князь и даже как бы боялся, был большою силой в Москве, в особенности в царствование Елизаветы Петровны, которая его лично знала и всегда навещала, бывая в Москве. Когда, около года назад, князь заметил и понял, какое чувство возникло между его дочерью и Борисом и потребовал внезапно разлуки их, то архиерей этот, – как потом узнала княжна, – играл видную роль во всём. Она не знала только, до какой степени в этом деле повиновался отец влиянию преосвященного и в какой мере следовал собственному влечению сердца, собственной воле.

"А будь – что будет. Я сама за себя постою!"

Пока княжна поникла головой над тяжёлой разгадкой всего, что составляло её горе, а теперь толкало на отчаянный шаг – Борис был вне себя от гнева, который его буквально душил. Он не мог понять намёка из слов пастыря, но этот тост за жениха и невесту, по обычаю, который его не мог конечно удивить, всё-таки, казалось, перевернул ему всю душу.

"Когда наконец ночь наступит, думал он. Сил не хватает".

– Борис! – раздалось громко против него за столом, и он увидел друга со стаканом вина. Хрущёв усмехнулся ядовито.

– Бери свой, выпьем.

– Изволь. За что? – угрюмо отозвался Борис.

– За невесту! – сказал Хрущёв.

– От всей души... но только за её здоровье... – оттенил он намеренно слово: только.

– Ну да, за здоровье и за успех во всём... – рассмеялся Хрущёв.

Несколько гостей приглядывались и прислушивались, почуяв что-то в голосе молодого человека.

Они выпили по стакану...

– Наливай новый! – сказал Хрущёв и, налив себе, обождал, чтобы сержант сделал тоже самое, а затем произнёс, глядя на него: – Теперь давай пить за здоровье жениха, только по секрету. Промеж себя...

Борис не понял. Приятель чрез стол смеялся, глядя ему в глаза. Каменский обернулся на слова Хрущёва, которых он ожидал заранее, но молодой человек сидел к нему боком и глядел только в лицо Бориса.

– Пей же за жениха. Промеж себя вдвоём выпьем за его здоровье. Дай Бог ему счастья, долговечия, успехов на службе государевой, а главное, чтоб его супруга обожала и на край света за ним бы пошла, если бы он того пожелал... Так ли я сказываю, княжна? обернулся он к Анюте чрез стол.

Все молчали и смотрели тоже на девушку. Лёгкий румянец набежал на щёки княжны.

Она взяла стакан в руки и, при всеобщем молчании, громко произнесла, обращаясь к отцу мимо всех, так как сидела против него на другом краю стола, в качестве хозяйки.

– Батюшка, я пью за ваше здоровье, долговечие... За вашу дорогую мне жизнь, за то, чтобы вы всегда, несмотря ни на какую мою ошибку, опрометчивое действие или грех какой невольный, – всё-таки любили меня, как я вас любила, теперь люблю и всегда буду любить... Вместе с вами пью я и за своё здоровье... Княжна опустила глаза и прибавила: – И вместе с нами двумя, пью за здоровье человека, за которого я всхожу замуж, и даю клятву любить его всем сердцем, всю жизнь и, как сказал его друг – идти за ним на край света.

– Ну хоть бы в крымское ханство! – воскликнул Хрущёв, и все рассмеялись.

– Туда мне не страшно идти! – сказала Анюта улыбаясь. – Там у меня родная найдётся. Я прямо говорю хоть на край света.

– Я этого не потребую! – воскликнул Каменский восторженно, ибо был вдруг поражён словами княжны. "Перегорело"! объяснил он себе кажущийся поворот в настроении Анюты. – Такой жертвы я от супруги не потребую. Мне довольно любви и повиновения в домашней жизни.

– Да я не об вас и говорю!.. – обернулась к нему княжна, улыбаясь слегка насмешливо.

– Что вы хотите сказать? – вмешался на помощь к другу преосвященный.

– Я о себе говорю... Что я желаю! А что желает для себя г. Каменский – это его дело. Я даю клятву идти на всё и повсюду за моим будущим мужем. И если бы меня вся Москва, все знакомые и родственники, хоть весь свет – осудили бы за моё повиновение супругу, то я и бровью не поведу. Мне весь свет будет в супруге. Что он... А остальные – Бог с ними.

– Верно! Верно! Так – княжна! И за это никто не осудит. Хорошо сказываете! – раздались голоса отовсюду.

– Нет. Я не кончила... Одно мне будет горе, если батюшка, родитель мой, меня осудит за любовь мою и повиновение мужу, за мои чувства к супругу, которые будут превышать во мне мои чувства к отцу. Пусть все осудят, да он один будь доволен, – пойми меня, прости меня, и я буду счастлива на краю света.

Княжна подняла вдруг, устремила глаза на отца и увидела, что князь утирает слёзы.

Наступило такое глубокое молчание, что трудно было бы из соседних горниц, не видя обедающих, предположить, что огромное общество сидит за столом в большой зале.

– Бог милостив, Анюта, отозвался глухо князь, всё обойдётся благополучно и не придётся тебе доказывать наперекор всему свету твоё повиновение мужу. Такого не будет. По крайности я крепко надеюсь и молю Бога о том.

– Конечно не будет! – заговорил преосвященный. – А потребуй супруг – вестимо хоть иди за ним, как сказывается, на край света.

– И вы, выше преосвященство, одобряете мою клятву? – вымолвила Анюта.

– Одобряю! Одобряю. Муж голова есть жены, яко Христос глаза Церкви. Верность и повиновение мужу от венца и до гроба надлежит жене в сердце иметь!

Борис и Хрущёв поняли всё, но не смеялись, а робели отчасти этой игры в слова, которую затеяла княжна. Но на Хрущёва, а отчасти и на Анюту – странно подействовали слова князя. В особенности оттенок его голоса, сквозь слёзы, вызванные любовной речью дочери, обращённой к нему.

"Всё обойдётся благополучно! – сказал князь. – Я молю Бога о том»!

"Ведь это тоже – понимай, как знаешь?! " – думала Анюта, вспоминая грустный и добрый взгляд отца, брошенный на неё.

"Ведь это тоже будто игра в слова! – думал Хрущёв. – Ну, как загадчик – не всей Москве загадывает загадку, а нам одним. А на Москву-то ему теперь, как завсегда было – наплевать".

Вскоре все поднялись из-за стола и разошлись по парадным горницам. Самые близкие знакомые и приятели князя, в том числе и преосвященный, отправились к князю в кабинет.

– Посмотри, князь, – всё, родимый, обойдётся хорошо! – сказал архиерей. – Девицы все на один покрой. Молодость – неопытность. Приглянется молодец и представится ей, что только и свету что в окошке. А там помолвят, да просватают по воле и благословению родителя за степенного человека, и глядь, ещё до свадьбы, уже стерпелось, уходилось всё. И сама рада и счастлива. И вон уже на край света собралась. Хоть и не зовут! Так ли?

– Да... Но Анюта моя не такова. Она вот говорит, у неё родня в крымском ханстве. Правда. Она вся в покойницу жену, а нрав – я виноват – свой ей дал. Вот я и опасался беды какой. А что родителю тут поделать? В монастырь! Она сего не боится! Лишить иждивения всего... По миру пустить? Так куда же всё дену. Она у меня одна... Вот я и опасался всяких бед.

– А ничего не вышло. Всё слава Богу!

– Да ведь ещё, ваше преосвященство, не обвенчаны. Времени ещё много... для своенравия... отозвался князь задумчиво.

– А вот, как я говорил... Завтра обручим. И там хоть полгода за приданым возися. Что ж она, обручённая с одним, за другого что ли соберётся опять замуж? На ум то не придёт...

– Оно конечно, обручение хорошо вами задумано!.. – отозвался снова князь как-то не весело, а озабоченно. – Только не знаю...

– Чего ещё? Вишь уж на край света клятву дала идти за ним.

Князь вздохнул украдкой и ни слова не отвечал.

Часов в десять вечера гостей уже было мало. Понемногу все разъехались, утомились после пира, вина, карт и всяких забав с фантами и даже фокусами какого-то проезжего в Москве голландца, разысканного князем случайно для развлечения своих гостей.

После фокусника, когда он пригрозясь всех сидевших облить квасом из ведра, – обсыпал цветочками и ленточками, гости весело поднялись и стали прощаться и разъезжаться. Борис, собираясь вместе с последними, подошёл к Анюте и голосом, дрогнувшим от волнения, проговорил:

– Анюта. Готова ты?

– Что ж мне готовиться. Я только один сегодняшний образ батюшкин возьму с собой из дому.

– Готова ли ты... духом?

Княжна молча подняла глаза на Бориса, долго смотрела и печально проговорила с упрёком:

– Не себя ли пытаешь? Не себе ли ты это сказываешь?

– Нет. Я не робею. Будь что будет!..

– А я, слышал ты... при всех московских клятву дала за тобой идти на край света бесбоязно. А теперь даже с лёгким сердцем пойду, ибо я чую, что батюшка против своей воли меня за этого хохла просватал... Когда же?

– Равно в полночь.

– Буду. Господи благослови. В хороший час сказать, в дурной промолчать... чует моё сердце, что всё обойдётся без лиха.

– Только за ворота добеги... Только дворню миновать без помехи.

– Где им. До меня ли им. Ахмет уже всех угощает теперь, – сказала Анюта.

– Бузой своей? – усмехнулся невольно Борис.

– Да. Солёнушка сейчас мне говорила. Уж человек двадцать легли, где кто сидел. Их, чтобы батюшка не увидел, уносят как замертво в их семейники и каморки. Одно дурно сделали, чужих людей и кучеров тоже угощали. Солёнушка боится, домой не доедут с господами.

– Ну-с. Бог помочь нам... – сказал Хрущёв, подходя. – Чрез часа два ждём вас. Ступайте, отдохните немного. Путь ведь дальний зачинаете. Тысячу вёрст отсюда, сказывают. До одного Киева полтыщи, да там до Бахчисарая столько же.

– Ты всё свои прибаутки! – рассердился Борис.

– Тошно, голубчик. На сердце камень, так прибаутками и стараешься его своротить долой или хоть пошевелить со стороны на сторону. Всё будто легче. Ну пора, пойдём.

И молча, тихо, даже печально простились приятели с княжной.

Анюта хотела идти к отцу – проститься тоже, но остановилась.

– Не могу! прошептала она. Ни за что на свете. – И взяв себя за голову, она быстро пошла на свою половину.