Текст книги "К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках"
Автор книги: Эрнст Бааш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 35 страниц)
Торговля шелком издавна привлекала к себе внимание Нидерландов. С торговлей этой дорогой тканью Голландию связывали многообразные интересы и подчас весьма широкие планы. В 1620 г. члены Генеральных штатов сообщили венецианскому послу, что Голландия может взять на себя всю торговлю шелком в Сирии, вытеснив из этой торговли французов и англичан{348}. Многочисленные попытки голландцев вступить в непосредственные торговые отношения с Персией через Россию, чтобы облегчить себе непосредственное получение шелка, не удались вследствие упорного сопротивления царя{349}. Лишь впоследствии голландцам удалось организовать транспортировку шелка через Архангельск, что для них оказалось очень выгодным{350}. Персидский шелк являлся таким предметом, для которого у голландских купцов всегда находились деньги[114]. В этой отрасли амстердамской торговли еще до середины XVII в. имело место столько злоупотреблений, что для борьбы с ними в 1634 г. возник план организации картеля[115]. Предполагалось контролировать цены и подчинить кредит твердым постановлениям{351}. О значении торговли шелком можно судить по тому, что в образованной в 1663 г. коммерц-коллегии заседали торговцы щелком{352}.
Но в это время существовала уже не только торговля шелком, но н шелковая промышленность. В 1632 г. один амстердамский ткач шелковых материй, Каспар Варлет, переселился в Гамбург для организации там шелковой фабрики{353}. В 1626 г. в Амстердаме организовалась гильдия красителей шелка{354};[116] это указывает на то, что еще до этого существовали шелкокрасильные предприятия. Действительно, в начале XVII в. в Амстердаме процветала красильня (для сукна и шелка) Шарля Сикса, выходца из Сант-Омера{355}. Красильщиком шелка был также Якоб Хинлопен (1616–1685), который одновременно вел также торговлю с Испанией{356}. Вообще красильное дело было часто связано с торговлей[117].
Совершенно не приходится сомневаться в существовании в первой половине XVII в. шелкомотального и шелкоткацкого производства. Уже в 1648 г. Франция запретила ввоз из Англии и Голландии шерстяных и шелковых платков{357}. Шелк-сырец ввозился в Нидерланды из Лиона. Поэтому ошибочны утверждения, что в Гарлеме изготовление шелковых и полушелковых материй являлось новой отраслью промышленности, организованной гугенотами{358}. С другой стороны, лишь благодаря гугенотам эта промышленность получила в Голландии твердую почву. В Амстердаме городские власти уделяли самое большое внимание производству шелка из лионского сырья. Среди амстердамских иммигрантов было много таких, которые называли себя «ouvrier en soie»{359}. He меньше делалось для этой промышленности и в Утрехте. Здесь возникли фабрики шелка и бархата, и «velours d'Utrecht» получили повсеместную известность. Устроенная там в 1681 г. амстердамцем ван Моллемом шелковая фабрика с шелкокрутильной машиной была достопримечательностью, которой в 1717 г. интересовался Петр Великий{360}. В Нардене, на Зёйдерзе, была основана фабрика бархата{361}.
В Гарлеме шелковая промышленность также стала бурно развиваться благодаря гугенотам. Утверждают, что в конце XVII в. там было 20 тыс. ткачей шелка, что, однако, сильно преувеличено{362}. Особенно развилось в Гарлеме перекочевавшее туда из Пикардии производство легких тюлей, и он стал одним из первых европейских фабричных городов. В XVIII в. гарлемская шелковая промышленность пришла в упадок. Повредил ей, между прочим, переход одного очень опытного гарлемского рабочего, мастера шелковой промышленности Каувенховена, на работу к фирме ван дер Лейен в Крефельде{363}.[118] Так постепенно окончательно погибли гарлемское шелкопрядение и шелкоткачество. В начале XIX в. в Гарлеме было всего 55 станков для шелка, против бывших раньше 3 тыс.{364}.
Из всех видов голландской промышленности шелковая была одной из первых, которая в XVIII в. пришла в упадок. Оказавшись беззащитной перед все возраставшей заграничной конкуренцией, не находя твердой почвы в собственной стране, она была вынуждена сдать свои позиции. Главным ее конкурентом оказался в конце концов Крефельд, на Нижнем Рейне. Можно проследить, с какой упорной настойчивостью прусская и в особенности крефельдская промышленность, поддерживаемые правительствами, систематически подкапывались под голландскую промышленность. Крефельдская промышленность также развилась благодаря переселившимся гугенотам, но бранденбургско-прусское правительство не ограничивалось одними обещаниями и временными льготами для привлечения рабочих и фабрикантов шелковой промышленности, а проявляло в этом отношении особенное внимание. При этом старались не только раскрыть производственные секреты главных конкурентов – голландцев и швейцарцев, – но также скопировать конструкцию их машин и переманить к себе их опытных специалистов. Это в особенности касалось конструкции наиболее сложных ленточного и ткацкого станков. Рабочих иногда получали с опасностью для жизни. В Голландию и Англию были посланы специалисты для изучения некоторых секретов производства{365}. Все это увенчалось в конце концов успехом, так что в 1767 г. коммерц-советники фирмы Лейена могли заявить, что они «малу-помалу так изучили и опередили шелковое производство голландцев, что их собственное производство много превосходит голландское, которое доведено почти до гибели»{366}. Однако король не согласился удовлетворить требования этих фабрикантов о запрещении всех заграничных фабрикатов или же об установлении запретительных пошлин. Упадок этой промышленности в Нидерландах, что хорошо понимали в Крефельде, в первую очередь объяснялся низкой заработной платой{367} наряду с высокими ценами на продукты питания. Голландские фабриканты шелка жаловались также на недостаточный привоз сырья Ост-Индской компанией и на недостаточное соблюдение ею обязательств в отношении отечественной промышленности{368}.
Наряду с текстильной промышленностью международное значение получило голландское судостроение. Возникновение его обусловлено было общим характером экономики Нидерландов. В качестве вспомогательной промышленности для судоходства оно более всякой другой отрасли было связано с потребностями страны, с ее развитым мореплаванием. Если бы даже можно было получать суда из-за границы, что в то время, как правило, было нелегко, то все же такой народ, как голландцы, целиком зависевший от судоходства, не мог бы, конечно, обходиться без своего собственного судостроения.
О раннем периоде голландского судостроения мы осведомлены очень скудно. Правда, у нас имеются сведения о типах судов того времени; мы знаем также, что в этом отношении нидерландское судостроение оказало огромное влияние. Нидерландский кравел, бойер, рыболовный флибот – все это были перевозочные средства, которые отвечали потребностям северо-европейского сообщения в Балтийском и Северном морях и в лиманах. В XVII в. сюда еще прибавились флейты, сконструированные для плавания по океану. Все эти типы судов были более или мене голландского происхождения и показывают на разносторонность судостроения голландцев. Постройка кораблей, поскольку она происходила за счет самих голландцев, производилась большей частью в самой стране. Германские портовые города, в особенности Гамбург и Любек, подражали голландцам в конструкции своих судов. Вплоть до XIX в. эти типы испытали мало изменений{369}.[119]
В больших масштабах велось судостроение в Амстердаме, где существовал цех корабельных плотников{370}, в Роттердаме{371}, Энкхёйзене, Хорне{372},[120] и Эдаме. Меньшего размера суда строили в северных приморских пунктах. Около 1600 г. возникло судостроение на реке Зане, где до того времени строились лишь мелкие суда, служившие для сообщения по внутренним водам{373}. Эгоистическая промышленная политика Амстердама, которая запрещала владельцам и экипажу трешкоутов строить суда в других местах помимо Амстердама{374},[121] заставила занландцев перейти к строительству более крупных судов. Они пригласили мастеров с других голландских судостроительных верфей и начали строить высокобортные рыболовные шмаки и узкие суда{375}. Постепенно отрасль эта стала совершенно самостоятельной и расширилась.
Вначале препятствием являлось то, что верфи большей частью были расположены в верхнем плессе Зана, шлюзы же были слишком узки для того, чтобы пропускать большие суда. Выход был найден в устройстве в 1609 г. проходного шлюза, через который суда перемещались через плотину нижнего Зана{376}. Для этой цели было образовано общество с 64 паями. С каждого проведенного корабля взыскивали 80–250 гульд. Владелец судна, кроме того, выплачивал рабочим поденную заработную плату. Этим очень затруднительным способом пользовались до 1718 г. От 2 августа 1692 г. до 17 июня 1694 г., т. е. круглым счетом за 22 месяца, были таким путем переведены 63 судна, от 27 октября 1700 г. до 10 марта 1718 г. – 97 судов. На верхнем Зане насчитывалось тогда 25 верфей, на нижнем их было больше. В Ост-Зане и Вест-Зане в 1702–1705 гг. насчитывалось до 50 крупных судостроителей. Один из них в течение 22 месяцев спустил со стапелей 20 судов. Согласно Медембликской хронике Дирка Бюргера, в июне 1708 г. она стапелях в Зандаме стояло 306 новых судов{377}. Строились они не только для Нидерландов, но для многих стран – для Франции, Англии, Швеции, Дании, для ганзейских и прибалтийских городов{378}.
Уже в XVII в. один нидерландский автор писал: «Судостроение носит здесь не потребительский характер, а производится в торговых целях»{379}. Судостроение, временами очень значительное, производилось также в Амстердаме. В 1736 г. там работало около 2 тыс. корабельных плотников{380}.[122]
Судостроение стояло в тесной органической связи с судоходством. Строительство многих судов производилось владельцами верфей и корабельными мастерами, которые преимущественно бывали объединены в одном лице, не по твердым заказам, а на собственный риск. Затем они оснащали эти суда и составляли компании судовладельцев на паевых началах для их эксплоатации{381}.
В начале XVIII в. голландское судостроение достигло высшей точки своего развития. Оно приняло характер промышленности международного значения. Даже французские колонии в Америке предпочитали строить свои суда в Голландии, а не во Франции хотя законом они были обязаны строить их в метрополии{382}. Это был период, когда Петр Великий жил в Зандаме и восторгался огромными масштабами голландского судостроения{383}. Голландские верфи оказались даже недостаточными для удовлетворения собственных нужд. За счет Голландии строились суда на Балтийском море, в Любеке, Кенигсберге. В Любеке за 1719, 1730, 1732 и 1749–1759 гг. всего было построено 37 судов водоизмещением 3495 ластов{384}. В Эмдене в середине XVIII в. несколько раз приобретались суда для Голландии. В Кенигсберге уже с середины XVI в., к большому неудовольствию кенигсбергских купцов, строили суда для Голландии{385}.
В течение XVIII в. судостроение сократилось. Частично это объяснялось несовершенством техники голландского судостроения, которое велось более на основе старого опыта, чем на научных принципах, и с недоверием относилось ко всяким усовершенствованиям. Англия в этом отношении ушла значительно вперед{386}. Но упадок судостроения был вызван прежде всего теми общими условиями, которые вызвали также упадок других отраслей голландского хозяйства, а именно: заграничной конкуренцией, сокращением собственного грузового судоходства, высокой заработной платой{387}.[123]
На Зане вначале это сказалось лишь в перемещении строительного центра. С 1718 г. строительство крупных судов в верхнем плесе Зана прекратилось и переместилось на нижний плес, где не приходилось прибегать к устройству специальных шлюзов, вследствие чего строительство обходилось дешевле. Одновременно усилилась конкуренция Амстердама и уменьшились заказы на строительство за чужой счет. В нижнем плесе Зана около 1770 г. ежегодно строилось 20–25 судов, а с 1790 г. – всего лишь 5. После 1793 г. там было всего 2–3 верфи{388}. Нидерландское судостроение пережило, правда, лишь кратковременный подъем во время Семилетней войны, но после заключения мира вновь начался упадок.
В 60-х годах XVIII в. упадок стал всеобщим и распространился на судостроение не только Зана{389}. Уже в 1775 г. раздавались жалобы на избыток судов, образование которого объяснялось падением мореплавания{390}. Такие меры, как запрещение строительства рыболовных судов для заграницы (1777), не могли, конечно, улучшить положения{391}.
Нидерландское судостроение испытывало всегда большие затруднения при получении необходимых материалов, особенно леса. Страна эта бедна собственными лесами и полностью зависела в этом отношении от заграницы. Для строительства судов, которые плавали к далеким островам Ост-Индии, и для всевозможных других судов лесные материалы в большом количестве поставляли Германия, скандинавские страны и Россия. Наряду с зерном именно лес побуждал голландцев интересоваться Балтийским морем{392}.
Любек и Гамбург являлись в XVII и XVIII вв. для Голландии главными поставщиками лесных материалов, которые шли или из Германии или с Севера. В 1781 г. в Гамбурге заявляли: «Голландия получает корабельный лес почти только от нас»{393}. Гамбург уделял много внимания транзитной торговле лесом с Голландией{394}. Непосредственный подвоз производился также из Гольштейна и Кенигсберга{395}. Уже в середине XVII в. Архангельск приобрел для голландцев особую привлекательность в качестве пункта для снабжения мачтами; они даже устроили там собственные лесопилки{396}.
Эта зависимость от заграничного сырья являлась уязвимым местом голландского судостроения.
С судостроением повторилось то же самое, что и с текстильной я шелковой промышленностью. Заграничным конкурентам, стремившимся стать независимыми от голландского судостроения, недоставало, однако, одного – опыта и знаний голландских строителей, репутация которых оставалась прочной, хотя их искусство в действительности носило эмпирический характер и многие удачи объяснялись чистой случайностью{397}. Конкуренты усердно пытались переманить к себе лучших голландских работников и с их помощью организовать собственное судостроение. Голландские судостроители в XVII и XVIII вв. были приглашены в Кенигсберг, Данциг и Штральзунд. В 1746 г., чтобы поднять собственное судостроение, к этому средству прибегнул даже Гамбург{398}.
Когда Россия при Петре Великом развернула у себя судостроение в крупных масштабах, это было очень не по душе голландцам. Они усматривали в русских своих будущих конкурентов, тем более опасных, что снабжение лесом было для русских значительно более легким делом, чем для них, голландцев[124].
Расцвет судостроения, вполне естественно, был тесно связан с развитием производства строительных материалов и торговли{399}: с торговлей лесом, с производством парусины, компасов, блоков, парусов, мачт, лодок, канатов{400},[125] с развитием кузниц для поковки якорей и т. д. Много кораблей строилось не на заказ, а на риск самих строителей, что открывало известный простор для спекуляции строительными материалами. Большой подвоз леса к судостроительным верфям, частью морем, частью через Дордрехт по Рейну{401},[126] содействовал большому развитию торговли лесом{402}, а также возрастанию спроса на такие материалы для судов, как смола, деготь, пенька. Все это весьма оживило торговлю этими северными продуктами и вызвало, наряду с торговлей отечественными товарами, большую посредническую торговлю голландцев. Даже Испания, Португалия и Франция стали снабжаться этими северными продуктами через Голландию, так как здесь всегда находили большой выбор в любом количестве.
Среди предметов голландского экспорта, отправлявшихся в XVII в. из Роттердама во Францию, судостроительные материалы занимали первое место. При этом эти товары привозились во Францию и другие страны не всегда через Голландию, а часто и с Севера на голландских судах{403}. Когда во время войны за испанское наследство получение материалов из Голландии морским путем стало затруднительным, то Португалия нашла выгодным для себя получать пеньку, корабельный лес и прочие материалы, которые она до того приобретала в Голландии, непосредственно из Пруссии{404}. К тому же цены на лес в Прибалтике или в Гамбурге были ниже, чем в Голландии или в Англии, так что стало все более и более выгодным получать лес из Гамбурга{405}. При этом ввоз судостроительных материалов облагался лишь небольшой пошлиной, в особенности с 1725 г., в то время как вывозные пошлины были, наоборот, довольно высокими, что, конечно, вредило торговле этими товарами{406}. В торговле некоторыми русскими товарами, например пенькой и в особенности смолой, голландцы временно стали даже монополистами. Ко времени смерти Петра Великого голландцы Люпс и Мейер имели монополию на смолу. Монополия эта приносила, конечно, большой вред свободной торговле этими товарами, и против нее выступали даже в самой Голландии{407}.[127]
Лесная торговля не ограничилась одной лишь простой переотправкой леса, поступавшего с Востока и Севера; в конце концов, благодаря ей развилась обширная деревообделочная промышленность. В XVII в. на западном берегу Зана было построено много лесопилок, которые приготовляли лес для строительства домов как в Голландии, так и за границей. Постоянно расширявшийся Амстердам стал самым близким и крупным покупателем. Особенным спросом пользовались широко применявшиеся в судостроении дубовые рейки, так называемые «wagenschott»[128]. Лесопилки были построены также в Амстердаме. Там был запрещен ввоз пиленого и вывоз необработанного леса. Это запрещение стимулировало собственную торговлю занландцев, которые стали получать лес непосредственно из Гамбурга, Кенигсберга, с р. Эйдер и из Норвегии{408}. Целые плоты леса сплавлялись по Рейну до Дордрехта, где также имелись обширные лесопилки, – и лес вывозился, минуя Амстердам. Из Германии лес посылался в Зандам даже на комиссию; здесь для этого существовали специальные комиссионные конторы. Спрос на лес был столь велик, что из Зандама и Вест-Зана на Рейн, Гавель, Одер отправлялись агенты и рабочие, которые скупали лес за голландский счет и тут же производили его рубку{409}.
Вместе с судостроением оживленную, кипучую торговлю на Зане создала деревообделочная промышленность. По данным хроники Бюргера{410}, в 1708 г. в Ост-Зане и Вест-Зане действовали 183 лесопилки, не говоря уже о многих предприятиях других отраслей промышленности. Но и эта промышленность в середине XVIII в. стала приходить в упадок. Война с Англией, установленное в Англии обложение дубовой рейки, принявшее характер полного запрещения ввоза, вызвали крах многих лесопильных предприятий. Между 1745 и 1775 гг. закрылось более 100 лесопилок строевого леса.
Из старых, имевших прочную почву под ногами отраслей нидерландской промышленности следует в первую очередь назвать пивоварение. В средние века оно производилось во всех нидерландских городах. Особенно развилась эта промышленность в Дельфте, Лейдене, Амстердаме, Дордрехте, Роттердаме, Горинхеме, Алкмаре, слабее – в Энкхёйзене{411}. Амстердам насчитывал в 1544 г. 10 пивоваренных заводов, а в 1557 г. – 11. В этом городе пивоварение было слабо развито. Предпочитали употреблять пиво других городов, так как амстердамская вода была плохого качества{412}.[129] Пивоварение было здесь связано с оптовой торговлей. Многие члены городского совета Амстердама (Vroedschap) были одновременно купцами и пивоварами{413}.[130] Делфт наряду с развитым пивоварением вел также очень оживленную торговлю хлебом. Вместе с упадком пивоварения пала также хлеботорговля{414}. В XVII в. можно было констатировать общий упадок пивоварения. В Делфте в конце XVII в. насчитывалось лишь 17 заводов, а в Гарлеме, который еще в 1628 г. имел 50 пивоваренных заводов, в 1692 г. было лишь 20.{415},[131] Гауда в 1616 г. имела лишь 14 пивоваренных заводов. В Роттердаме, наоборот, во время 12-летнего перемирия эта промышленность достигла расцвета. Она была здесь связана с солодовенным промыслом и велась заводским способом. Тогда же в Роттердаме был продан пивоваренный завод с полным оборудованием за 40 тыс. гульд. Многие пивовары за это время разбогатели{416}.
Примером развития пивоварения в старом голландском городе в XVI в. может служить Делфт. Средневековые цеховые предписания были здесь постепенно смягчены. Как и в других больших голландских городах с развитым пивоварением, промышленность эта сконцентрировалась в Делфте в крупных предприятиях и приняла монополистический характер{417}. Путем соглашения между собой крупные пивовары захватили все дело в свои руки. Мелкие же пивовары, число которых постоянно уменьшалось, оказались по существу в положении наемных рабочих крупных пивоваров. Правительство провинции боролось с ухудшением качества пива, связанным, безусловно, с таким монополистическим развитием. В некоторых сохранивших свою силу постановлениях, заимствованных из цехового устава, давалась директива сохранять качество и количество продукции на прежнем уровне. Было установлено твердое контингентирование годовой продукции пива, разрешенной каждому пивовару (8500 5-ведерных бочек), и запрещено превышение этой нормы за счет производства пива членами семейства или приятелями. Однако все эти постановления мало соблюдались. Крупные предприниматели не желали подчиняться таким ограничениям. Они заявили, что при ограничении продукции 8500 бочками они не могут продавать пиво по установленной твердой цене. Мелкие пивовары, производившие пиво для экипажей судов и рыболовов, прекратили производство в городе. Крупные же пивовары добились того, что в 1566 г. квота была увеличена до 9 тыс. 12-ведерных бочек, причем одновременно было установлено, что производство этими заводами дополнительных сортов пива, уксуса и т. д. не должно превышать 2500 бочек. Но и это мало помогало, пивоварение невозможно было более подчинить средневековым стеснениям. Единственно соблюдавшимся еще постановлением было запрещение пивоварения в деревне[132]. В 1592 г. магистрату Делфта пришлось предоставить горожанам право соединяться в количестве двух, трех и более человек и сообща заниматься пивоварением. Это послужило началом для нового подъема пивоваренной промышленности[133].
Немногим отличался ход дела в других городах с развитым пивоварением; повсюду проявлялось стремление к освобождению от старых цеховых оков и к устройству крупных предприятий и монополий. Более, чем когда-либо, стало также сказываться влияние государственных финансовых мероприятий. Недостаток денег во время и после войны за независимость не прошел бесследно для пивоваренной промышленности; большое влияние на развитие этой промышленности оказывали также высокие и разнообразные налоги, взимавшиеся с пива. Существовал «потребительский налог» (consumptie-impost), который уплачивали потребители; затем, «питейный налог» (tappers-impost), который оплачивали трактирщики и продавцы пива в разнос; «корабельный налог» (scheeps-impost), уплачивавшийся со всякого пива, которым снабжали экипажи кораблей. Так как очень слабое пиво освобождалось от налогов, то этим пользовались для обхода налогового обложения. Многочисленные предписания, регулировавшие торговлю пивом, не могли воспрепятствовать многим злоупотреблениям в этой области. Так как эти постановления сильно различались в отдельных провинциях, то между провинциями в зависимости от размера налога развилась большая контрабандная торговля пивом. Нужно отметить еще, что пивоварам предоставлялись те или иные скидки по причитавшимся с них налогам, например снижение налогов с помола и с топлива{418}.
Среди пивоваров провинции Голландии очень рано стало проявляться стремление к объединению для защиты своих интересов. Первые признаки такого объединения стали заметны уже в 1621 г., но прочный союз был заключен лишь около 1660 г. В него вошли главным образом Дордрехт, Гарлем, Делфт, Роттердам, Лейден, Схидам.
Собрания союза происходили почти ежегодно до 1816 г. Поводом для образования союза и первого собрания голландских пивоваров в 1661 г. послужили их соперничество с виноторговцами и домогательства последних о частичном освобождении вина от налогового обложения. В этих стремлениях пивовары, усматривали опасность для своих интересов, так как это удорожало пиво по сравнению с вином. В этом споре дело шло о соблюдении плаката от 17 сентября 1658 г., установившего налог на вино, который должен был взиматься при распивочной продаже и который запрещал продажу вина в деревне. Своим нажимом пивовары добились того, что штаты Голландии в 1669 г. восстановили плакат 1658 г. и при этом постановили, что в Дордрехте, Роттердаме, Алкмаре, Хорне, Энкхёйзене, Гааге и в окружности в 600 рут (1 рута – около 3 м) от этих городов никому не разрешается распивочная продажа вина меньше 9 оксгофт[134] в год. Это количество продавцы обязаны были оплатить налогом даже в тех случаях, когда розничная продажа выражалась в меньших количествах{419}.
Другими причинами, побудившими пивоваров к совместным выступлениям, был так называемый Gijlempost, или сбор с пивной бочки. Налог этот взимался с каждой бочки пива в той стадии производства, когда пиво сбраживали после получения сусла; налог этот составлял 2 штивера как для крепкого пива, производившегося от небродившего пива (GijI), так и для пива более низкого качества[135]. В 1584 г. этот налог был Генеральными штатами распространен на все пиво, ввозившееся из Голландии в другие провинции. В 1600 г. он был сдан на откуп, а затем в течение долгого времени взимался обычным путем. В 1622 г. опять была восстановлена откупная система. Накидка на ввезенное в провинцию извне пиво составляла в 1623 г. также 2 штивера, так что весь налог выражался уже в 4 штиверах. Эта надбавка вызвала в конце 50-х годов оппозицию со стороны голландских пивоваров, так как этим вызывалось слишком высокое обложение пива, которое они вывозили из провинции. В 1676 г. они добились полной отмены налога с той лишь оговоркой, что она будет действительна до тех пор, пока будет взиматься двойной налог с топлива. Вероятно, пивовары добились своей цели взяточничеством, что приобрело общественную огласку{420}.[136]
Не подлежит сомнению, что положение голландской пивоваренной промышленности было в это время тяжелым. Потребление пива сокращалось из года в год. Это было плохо как для производителей, так и для финансов провинций, так как благодаря этому снижались доходы от налогов. Для улучшения положения обеих заинтересованных сторон около 1680 г. пришли к мысли установить налоговые квоты, т. е. наложить на каждого потребителя определенную сумму налогов. Этим надеялись одновременно увеличить потребление, так как потребитель, обязанный при всех условиях уплачивать определенную квоту, поневоле станет потреблять больше пива и меньше чая и кофе. От этой меры ожидали также увеличения налоговых поступлений; они составили в 1691 г. в провинции Голландии, при населении в 1200 тыс. чел., только 1700 тыс. гульд. Вменив в обязанность каждому жителю потребление пива по следующей разверстке: 2 бочки пива на каждого жителя старше 8 лет и 1 бочка на детей до 8 лет, от населения в 850 тыс. чел. надеялись получить при налоге в 30 штиверов с бочки доход в 2 625 тыс. гульд., причем в этот доход не был включен налог с распивочной продажи и с пива, потребляемого на судах. Это подкреплялось тем, что население обязывали, в интересах финансов провинции, отдавать предпочтение отечественным напиткам перед иностранными. Поэтому ни один житель, потреблявший чай, кофе, молоко, не освобождался от уплаты налога. Лишь тот, кто под присягой докажет, что он в течение всего года ни разу не пил пива, освобождался от налога. Против этого плана выступили особенно пивовары Амстердама.
Не было недостатка и в других предложениях о том, как помочь пивоварам и как улучшить финансы. Было предложено значительно повысить налог на чай, кофе и другие горячие напитки, но это было отклонено; торговцы чаем и кофе энергично защищали свои интересы. Опять, снова и снова, возникал план установления квот пивного налога. Указывали также на то, что существовавший налог на кофе и чай, «Kaffeegeld», как его называли, лишь увеличил потребление кофе. Начали даже поговаривать о полном запрещении кофе и чая, но все это оказалось явно безнадежным делом{421}. Не встретил одобрения также новый план, предложенный в 1700 г., об установлении налоговых квот на пиво и распределении для этого всего населения на четыре класса. Этот план пивовары выдвигали еще в 1724 и 1741 гг. Когда в 1742 г. роттердамские пивовары хотели подать штатам Голландии новую жалобу на упадок их промышленности и высказали пожелание о понижении налогов на пиво, производимое внутри провинции, то амстердамские пивовары помешали вручению этой жалобы. Продолжалась борьба против пива неголландского происхождения{422}.
Между пивоварами различных провинций шла длительная борьба. Вопреки § 18 Утрехтской унии, который воспрещал одним провинциям облагать налогами продукты других провинций, такое обложение все же часто имело место. Между Делфтом и соседними с ним городами происходили частые конфликты по этому поводу. Начало этих споров относится еще к середине XVI в. Такие конфликты между Делфтом и Амстердамом, Лейденом и Роттердамом в начале XVII в. были разрешены штатами Голландии. Делфт мог при этом сослаться на привилегию от 1411 г., которая запрещала городам Голландии и Зеландии облагать произведенные в Делфте товары (в то время это было большей частью пиво) выше, чем их собственные{423}. Такие же жалобы выдвигал Гарлем против Оверэйсела. Когда эти жалобы оказались безрезультатными, то голландские пивовары перешли к контрмерам и, обложили пиво оверэйсельцев таким же сбором, как последние – их пиво. Тогда лишь оверэйсельцы подчинились{424}.
После того, как в июне 1748 г. штаты Голландии отменили откупную систему налогов и голландцы некоторое время потребляли пиво, свободное от налогов, штатгальтер выдвинул в 1749 г. следующий план: вместо откупной системы налогов ввести душевое обложение с подразделением по отдельным классам, или же взимание налогов при посредстве сборщиков. Пивовары решительно возражали против этого плана; они требовали полной отмены налога на пиво внутреннего производства или, во всяком случае, снижения его на 1/3. От этого они ожидали увеличения потребления. По их мнению, большой доход от налогов на топливо и пр. должен был компенсировать отмену налогов на пиво. Они далее утверждали, что от процветания пивоварения зависит существование ряда других промыслов (бондарное дело, плотничье, мясное, свинцовое, розничная продажа зерна и т. д.) и что высокое обложение пива заставляет простого человека потреблять кофе, чай и молоко. Однако пивоварам не удалось добиться снижения налогов, хотя помимо налогов пиво облагалось еще разными городскими акцизами; даже деревни взимали налоги. Лишь с 1 июля 1751 г. налог на пиво отечественного производства был снижен на 15 штиверов. Это означало снижение налога наполовину. Однако, когда в южных областях выявилось значительное понижение поступлений от налогов, в то время как в других районах потребление голландского пива сильно увеличилось, то в 1754 г. налог этот был снова повышен до прежнего уровня{425}.
