Текст книги "К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках"

Автор книги: Эрнст Бааш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 35 страниц)

Период, начавшийся в 1795 г. французским вторжением в Нидерланды, принес с собой совершенно своеобразные условия, что позволяет выделить этот период и в хозяйственном отношении. Сначала оккупация, отмена старой конституции и создание новой казались только политическими событиями; но с ними были связаны экономические следствия такого объема, что их полное значение могло быть оценено лишь много позже.

При своем вступлении в Нидерланды французы очутились в стране с 2 млн. жителей и с очень густым по тогдашнему времени населением в 3200 человек на квадратную милю. Страна еще не была высосана; она обладала большими внутренними ресурсами и хотя ее материальные запасы уже пострадали и долги сильно возросли, все же она располагала еще национальным богатством почти в 3 млрд. гульд^{1215}.

Среди хозяйственных перемен, принесенных стране вторжением и последовавшим в 1798 г. созданием «Батавской республики», важнейшее место занимали включение новых провинций Дренте и Северного Брабанта^[398] в пределы таможенной линии, уравнение городов с деревней в экономико-правовом отношении, упразднение но всем провинциям всяких воспрещений вывоза, пошлин и т. п., затем упразднение дордрехтского складочного пункта (стапельного права). В 1798 г. последовало провозглашение «свободы труда» и отмена принудительного вступления в цехи, в 1799 г. – объявление всех почтовых контор государственными учреждениями^[399]. Особенное значение имела отмена привилегий Ост-Индской компании 24 декабря 1795 г. и введение унифицированной монетной системы, которая натолкнулась, правда, на большие трудности и была в 1810 г. заменена французской монетной системой^{1216}. Мероприятием большого значения для деревни было упразднение всех помещичьих привилегий. Действовали не всегда последовательно; так, была сохранена и даже подтверждена законами 6 декабря 1805 г. и 23 января 1809 г. монополия на совершение регулярных товарных рейсов между городами^[400].

Реформы коснулись также и положения евреев. Декрет 2 сентября 1796 г. предоставлял им полностью гражданские права батавцев. Правда, он сопровождался напоминанием властям на местах, чтобы они не урезывали прав евреев^{1217}.^[401]

В то время как в Нидерландах в целом с 1795 г. шла борьба за единство государства, хотя и не увенчавшаяся полным успехом, почти во всех городах окончательно рухнуло господство купеческого патрициата, поскольку оно не было сильно надломлено уже в период предшествующей борьбы «патриотов». Но политический переворот в городах не явился решающим для хозяйственной жизни страны.

Грубая действительность стояла в резком противоречии с названными мероприятиями, проникнутыми духом «свободы, равенства и братства» и в теории обладавшими в некоторых случаях бесспорными экономическими достоинствами.

Сомнительным было проведение этих мероприятий в государстве, самостоятельном только по видимости, в действительности же целиком зависимом от французской республики и ее хищнической администрации. О самостоятельной экономической политике не могло быть даже и речи, так что перечисленные реформы не имели пока почти никакого значения.

Единственной отраслью хозяйства, дела которой шли хорошо и на которой сказалось благоприятное влияние нововведений, было сельское хозяйство. С одной стороны, сельское хозяйство было не так доступно денежным вымогательствам иностранных властей, как амстердамская биржа или торговля; а с другой стороны, без него нельзя было обойтись во время продолжительных войн, как без источника необходимейших для жизни предметов – хлеба, скота и молочных продуктов, – и потому его надо было щадить.

Торговля с Францией поддерживалась; но торговый баланс, до 1789 г. бывший для нее активным, изменился в пользу Голландии, так как она должна была снабжать Францию в значительных размерах колониальными продуктами, получаемыми из Англии; колониальные товары не были включены в изданное Генеральными штатами 16 сентября 1796 г. запрещение ввоза английских товаров. Значительная часть товаров для Франции, например северных, шла теперь через Голландию. Морской экспорт из Франции в Амстердам, ценность которого составляла в 1791 г. в круглых цифрах 23 млн. ливр., в 1795 г. не превышал 5,5 млн.^{1218}. Торговые сношения велись почти полностью сухим путем через Бельгию.

С господствующим положением Амстердама в хозяйственной жизни Нидерландов было покончено. Прежнее положение сохранялось только в области кредита, поскольку это допускали недостаток в деньгах или воздержанность капиталистов. Провинция Голландия являлась теперь лишь частью целого. Экономический центр тяжести передвинулся во внутренние провинции, в которых преобладало сельское хозяйство. С этим, конечно, была связана перемена в экономической политике, свернувшей, насколько она вообще могла проявлять себя, всецело в русло протекционизма сельскому хозяйству и промышленности. На некоторое время Амстердам уступил свое первенство Гамбургу^{1219};^[402] возвратить себе совсем свое прежнее положение ему уже никогда не удалось. Мелкие приморские города, как, например, Хорн и Энкхёйзен, все более и более терявшие свое значение в течение XVIII столетия, пришли в совершенный упадок; только Харлинген держался еще благодаря своей оживленной торговле маслом и сыром^{1220}.

Как следствие больших затруднений в плавании голландских судов по морю сильно развилось судоходство по Рейну. В 1794–1797 гг., когда в результате запрещения движения судов по Рейну выше Майнца товары в большом количестве стекались к Нижнему Рейну, широко развернула свою деятельность Дуисбургская компания регулярного судоходства. Правильные грузовые рейсы велись тогда до Арнема или до Вагенингена, где товары перегружались на голландские суда для дальнейшей перевозки в Амстердам, Дордрехт и Роттердам; такие перевозки совершались в «почтовом порядке». В противоположность прямому сообщению мелких судов с Амстердамом по «Каналу» (Vaart) и с Утрехтом по Вехту, где разрешалась нагрузка судов в пределах от 30 до 60 ластов, арнемские рейсы обладали тем преимуществом, что здесь могли плавать суда с грузом до 140 ластов. Сильный наплыв товаров в конце столетия привел к организации нескольких новых линий регулярного судоходства. Такая линия была открыта в (1797 г. между Амстердамом и Мюльгеймом; в 1798 г. открылась новая линия из Дюссельдорфа в Дордрехт, занявшая прочное положение, невзирая ни на какие меры противодействия со стороны Дуйсбурга. Дюссельдорф установил даже прямое сообщение с Амстердамом^{1221}.

В результате передвижения в 1798 г. французской таможенной линии до самого Рейна и подчинения Батавской республики французскому влиянию, многое изменилось и в торговых сношениях и в сообщении между областью в дельте Рейна и немецким Нижним Рейном. Прежде всего, установившиеся с конца XVII столетия кёльнские рейсы вынуждены были отступить перед дюссельдорфскими. В 1799 г. Кёльну пришлось допустить увеличение голландцами фрахтовых ставок на 9%, от чего Дюссельдорф был избавлен^{1222}. Зато Кёльн добился в переговорах с Батавской республикой восстановления прежнего тарифа 1772 г. С 1800 г. установилась линия товарного движения между Кёльном и Роттердамом, в 1802 г. – между Кёльном и Амстердамом. Установление фрахтовых ставок оставлялось, однако, главным образом на усмотрение голландцев; кёльнцы участвовали в этом лишь для видимости^{1223}.^[403] Но торговля с Нидерландами страдала от чинимых таможнями затруднений и от резкого разрыва между обоими берегами Рейна вследствие таможенных заграждений^{1224}. Лучше, как будто, было положение рейнского судоходства в бельгийском направлении^{1225}.

Уже давно не наблюдалось такого беспорядка в движения судов на Нижнем Рейне. Виноваты в этом были отчасти и условия, сложившиеся в Нидерландах. Мореходные гильдии отдельных нидерландских городов жестоко враждовали между собой. Утрехт спорил с Амстердамом, Дордрехт воевал с Роттердамом, дордрехтцы жаловались, что, состоя в компании регулярного судоходства, они тем не менее совсем лишены права плавания в Роттердам и вынуждены перегружать товары в Дордрехте ради выгод так называемых «моряков-арестантов», тогда как роттердамские суда проходят свободно. Когда Кёльн заступился за дордрехтцев, Роттердам отказал ему в удовлетворении его просьбы; вмешиваться во внутренние дела нидерландского судоходства рейнским жителям не полагалось.

На пороге XIX в. нидерландская торговля получила хаотический характер в итоге столкновений между требованиями старого стапельного права рейнских городов и произволом французской таможенной системы, а также в итоге сильного упадка нидерландского внутреннего судоходства. Мало что изменилось и позже, когда все эти области были подчинены французскому господству. Правда, заключенной в 1804 г. конвенцией об исключительном праве плавания по Рейну управление рейнским судоходством было централизовано, а в 1811 г. к этой конвенции присоединилась и Голландия; но в бурных событиях того времени эта, разумная сама по себе, конвенция принесла мало пользы^{1226}. В этот момент произошло событие, которое при других условиях наверное имело бы для Северных Нидерландов гораздо большее значение. При оккупации Нидерландов в 1795 г. французы сняли блокаду Шельды. После двухсотлетнего отрыва от моря Антверпен получил, наконец, свободный доступ к нему. Это давно уже угрожало Нидерландам. Император Иосиф II с самого своего вступления в управление австрийскими наследственными землями добивался, в противоречии с ясными положениями Вестфальского мирного договора, освобождения Шельды. Еще в 1783 и в 1784 гг. у него возник из-за этого конфликт с Нидерландами, который едва не привел к войне; избежать ее удалось только благодаря посредничеству Франции^{1227}. Но хотя в тот раз честолюбивому монарху пришлось отступить перед «дерзкими сыроторговцами»^{1228}, Нидерланды, и в частности Амстердам, никогда не покидала тревога, как бы такое событие рано или поздно не совершилось.

Конечно, после перехода по Утрехтскому миру Южных Нидерландов к Австрии значение Антверпена упало благодаря расцвету Остенде под мощным покровительством австрийского иравительства. Первоначальные попытки Остенде завязать сношения широкого масштаба с заокеанскими странами разбились о сопротивление Нидерландов и Англии^{1229}, но во второй половине XVIII в. и особенно во' время американской войны за независимость значение Остенде снова сильно выросло^{1230}.^[404] И когда в 1795 г. освобождение Шельды, которого так долго боялись, стало свершившимся фактом^[405], его последствия оказались не такими потрясающими для задетых им в первую очередь Амстердама и Роттердама, так как оно совпало с полным падением судоходства и торговых сношений Нидерландов, и Антверпен был, таким образом, лишен возможности воспользоваться в полной мере полученной свободой^[406]. Кроме того, антверпенские купцы с течением времени совершенно утратили свою прежнюю предприимчивость. Прежде всего еще надо было превратить Антверпен в большой торговый центр. Недоставало также и капитала^[407].

Однако нельзя было не признать того факта, что с этих пор Амстердаму и Роттердаму придется считаться с конкуренцией Антверпена и с возможностью значительного усиления ее в ближайшее время. Компенсации за открытие Шельды, которую Голландия ожидала от Франции, она, конечно, не получила^{1231}.

С освобождением Шельды и с оккупацией Нидерландов французами в 1795 г. (и до падения Наполеона) для Голландии начался период беспрерывных страданий, богатый попытками, проектами и планами введения новой хозяйственной политики, но бедный результатами; даже те из этих проектов, которые заслуживают быть отмеченными, были большей частью недоносками.

Часто менявшиеся правительства Батавской республики, конечно, понимали, в каком жалком состоянии она находилась; они строили планы упрощения администрации, налогового обложения, финансов. Торговле и промышленности они мало чем могли помочь, так как те находились в полной зависимости от политических условий. Надежда Батавской республики, что в происходящих столкновениях ей будет гарантирован нейтралитет, не оправдалась ни в какой мере^{1232}. Для Бонапарта Нидерланды были ценным орудием в борьбе с Англией. В 1799 г. еще подумывали о заключении договора о торговле и судоходстве между Францией и Батавской республикой^{1233},^[408] но из этого ничего не вышло. Это было, впрочем, вполне понятно при существовавшем соотношении сил между обеими странами. Тесная связь с Францией нисколько не обеспечила Голландии равноправия с ней в торгово-политическом отношении. В то время как, невзирая ни на какие запрещения, рейсы между Англией и Францией в 1800 г. участились^[409], голландские купцы были вынуждены безусловно подчиняться этим запрещениям. Франция обеспечивала себя английскими колониальными товарами также через Гамбург, голландские же купцы должны были молча наблюдать, как Англия присваивала себе монополию в этой торговле^{1234}. С другой стороны, никакими запрещениями нельзя было совершенно прекратить экспорт из Голландии в Англию. Осенью 1800 г. туда были отправлены большие партии сыра и масла, так что цены на эти продукты в Голландии сразу подскочили. Это обратило на себя внимание французских властей, и Бонапарт издал строгий приказ с запрещением такого вывоза^{1235}.^[410] Приказ соблюдался с тем большей строгостью, что Бонапарт был тогда сильно раздосадован голландцами и особенно Амстердамом, потому что последний отказал ему в столь необходимых ему денежных средствах^{1236}. Амстердам занялся также ввозом английского сукна, допущенным в 1801 г. временно и продленным по ходатайству Амстердама в начале 1802 г., ибо без такого ввоза голландцы оказывались вынужденными одеваться в дорогостоящие местные материалы более низкого качества^{1237}. Это происходило во время Аюневильского мира (9 февраля 1801 г.), когда усилилась надежда на установление всеобщего мира. После Амьенского мира (25 марта 1802 г.) для Нидерландов наступили как будто лучшие дни: купцы надеялись, что их жертвы были принесены не напрасно; все готовились к новым предприятии; положение с кредитом улучшалось; в Амстердаме ожидали впереди начала нового расцвета^{1238}. В 1802 г. в голландские порты снова вошло 4 тыс. судов. Пробудились даже старые противоречия между торговлей и промышленностью; суконная промышленность настаивала на соблюдении запрещений на ввоз иностранных суконных изделий, приморские же города требовали, напротив, расширения свободы торговли. К сожалению, всем связанным с мирными договорами надеждам и планам суждено было вскоре рассеяться. Временно, в некоторых направлениях, торговые сношения еще значительно увеличились, например в 1804 г. между Голландией и Северной Америкой^{1239}; но такая благоприятная конъюнктура оказывалась всегда скоропреходящей.

Еще до этих событий правительство Батавской республики приняло, следуя примеру и приказам Франции, некоторые экономические меры, которые можно было счесть за предисловие к полной блокаде Англии, т. е. к континентальной системе: например, повышение ввозных пошлин на заграничный сахар-рафинад, на чулки и т. п., затем – воспрещения экспорта (например, ветоши). Воспрещения импорта направлялись по преимуществу против Англии^{1240}. 31 мая 1805 г. была окончательно запрещена всякая торговля с Англией.

Подготовленная таким образом континентальная система была введена декретом от 21 ноября 1806 г. и привела к полной изоляции Голландии от Англии. Эта система и связанные с нею противоречивые распоряжения не могли остаться без влияния на страну, жившую торговлей и от торговли^{1241}.

Сомнительно, тем не менее, было ли влияние континентальной системы на голландскую экономику исключительно неблагоприятным. Согласно имеющимся цифровым данным, стоимость импорта упала с 231 млн. фр. в 1803 г. до 155 млн. фр. в 1809 г, (в круглых цифрах), но стоимость экспорта возросла за те же годы с 218 до 357 млн. фр.^{1242} Такой рост стоимости экспорта объясняется повышением цен на многие товары. В эти цифры не входит, однако, все то, что было ввезено и вывезено контрабандой^[411]. Начиная с 1808 г. все более и более сокращалось также движение голландских судов по Рейну.

Некоторые следствия континентальной системы и некоторые сопровождающие ее явления бывали, как уже было сказано выше, не безвыгодными для Нидерландов; они не отличались в этом от других включенных в систему стран. Не говоря уже о явных преимуществах, принесенных этой системой сельскому хозяйству, она способствовала развитию некоторых видов промышленности или даже подала повод к их возникновению. Это можно сказать, например, в отношении свеклосахарной промышленности. Производство цикория в Нидерландах, располагавшее в 1779 г. одной фабрикой, теперь сильно развилось. Надо признать, что Голландии было полезно оказаться на некоторое время, хотя бы и против своей воли, в резком экономическом противоречии с Англией; это сильно поколебало экономическое преобладание Англии над Нидерландами, завоеванное ею более ста лет тому назад. Но наряду с такими следствиями континентальная система принесла торговле и судоходству Голландии столько жестоких страданий, потребовала от них столько тяжелых жертв, что фактический вред от нее безусловно пересиливал пользу^[412].

Присоединение Нидерландов к французской империи в 1810 г. внесло мало изменений в их экономику. Влияние городов, старые городские магистраты которых все более и более утрачивали свое значение, было уже почти уничтожено административными реформами, предпринятыми при короле Людовике^{1243}. Введенная теперь французская система департаментов действовала в том же направлении^{1244}. Если купцы и фабриканты льстили себя надеждой, что теперь будет установлено свободное сообщение с остальными обширными районами империи, то они в этом обманулись. Вопреки всем обещаниям, таможенные границы, отделявшие Нидерланды от бельгийских и ганзейских департаментов и от Рейнской области, никогда не были упразднены^{1245}. Из Нидерландов Наполеону направлялись ходатайства, имевшие целью добиться поддержки совершенно упавшей торговли. Роттердамские купцы рекомендовали еще большее увеличение ввозных и вывозных пошлин на сырье и расширение свободы сношений. Предлагалось также снижение налога на колониальные товары с 50 до 40% и полное освобождение от такого налога хлопка, рыбьего клея, слоновой кости, каучука, красильного дерева, табака и риса. Особенное значение придавалось учреждению Entrepot fictif (фиктивного склада) для поддержания торговли с Рейном, с Севером и Востоком.

Единственное, чего удалось добиться, было понижение до 40% названного налога на некоторые предметы. Особенно тягостны были многочисленные пошлины и пропускные документы «acquits a caution», с которыми было связано передвижение внутри страны даже на самые близкие расстояния^{1246}. Но все старания как-нибудь изменить это оставались безуспешными. Так же мало оправдались связанные с присоединением к Франции ожидания оживления торговли вином, мареной, льном. Удовлетворено было только желание Роттердама получить право свободной транзитной торговли вверх по Рейну. Он был таким образом уравнен с Амстердамом, которому уже раньше была разрешена такая торговля^{1247}. Впоследствии Роттердам получил также право и на склады (entrepots), действительные и фиктивные, какими уже обладал Антверпен. Зато, вопреки выраженному купечеством пожеланию, страна была осчастливлена введением французской табачной монополии, что уничтожило свободную торговлю табаком. Еще в 1791 г. в Роттердам было ввезено 30 млн. фунт, необработанного табака. Теперь осталось всего несколько табачных торговцев, являвшихся посредниками в продаже продуктов имперской монополии^{1248}. В промышленности и в ремесле новые времена возбудили кое-какие попытки и стремления, но в большинстве случаев их постигал жалкий конец, как на это уже указывалось выше.

В 1796 г. в Амстердаме имелось еще 103 сахарных завода, из которых 23 не работали; в Дордрехте их было 13, в Роттердаме – 12. Сокращать производство заставлял недостаток сырья для переработки в сахар, да кроме того нехватало кораблей для его перевозки вследствие захвата их Англией. Чтобы поддержать находившиеся в критическом положении сахарные заводы, была повышена импортная пошлина на сахар, рафинированный за границей, до 10 гульд. и на патоку – до 60 штив. (1725 г. – соответственно 2 гульд. 10 штив. и 24 штив.). Кроме того, взялись энергично за борьбу со злоупотреблениями. Между 1802 и 1807 гг. торговля сахаром держалась еще на довольно высоком уровне^[413]. По всей вероятности, действительный объем импорта был больше: ввозилось много контрабанды. Беспошлинный вывоз местного рафинада и патоки был продлен до 1810 г., так же как и другие постановления 1771 г.

Но неустойчивость политического положения ускорила упадок торговли; а когда запретительные меры перешли в континентальную систему, наступил полный застой. Амстердамские сахаро-рафинадные заводы, которых в 1809 г. еще насчитывалось до 70,^{1249},[414] к 1813 г. почти что сошли на-нет: в 1813 г. работало только 3 против 6 в 1812 г. В Роттердаме в 1811 г. оставалось еще 14 заводов из 30, работавших в 1795 г.^{1250} В 1813 г. в Амстердаме было рафинировано всего 54 тыс. фунт, колониального сахара, что по ценности полученного из него сахара выражалось в сумме 125 тыс. гульд.^[415]

Старания Наполеона заменить тростниковый сахар свекловичным встречали в Нидерландах мало сочувствия. Свеклосеяние в широких размерах началось только с 1811 г. Но предписанных законом 12 тыс. га посева, разумеется, так и не достигли, и дальше попыток и опытов дело почти не пошло.

До 1812 г. имелось всего 3 свеклосахарных завода в Амстердаме. Эта новая отрасль промышленности страдала не только от технических несовершенств, но также от обременительных налогов. Объем переработанной в Амстердаме свеклы достигал в 1813 г. 3 млн. фунт. при покупной цене по 3 пеннинга за фунт. Из этого количества свеклы могло быть выработано не более чем 45 тыс. фунт, сахара-сырца^{1251}. С падением Наполеона окончилось и внедрение свеклосеяния и свеклосахарного производства; оно возобновилось с новой силой лишь 20 лет спустя.

В пивоваренной промышленности с особенной силой ощущался недостаток в хмеле. Когда в 1801 г. Франция запретила вывоз льежского и фламандского хмеля, цены на хмель в Голландии сразу поднялись. Его культура в Батавской республике была очень ограничена, и отсутствие хмеля пагубно отражалось на экспорте пива в Ост– и Вест-Индию. Местная культура хмеля удовлетворяла потребность в нем всего на одну восьмую. В 1796–1800 гг., при слабом экспорте пива за границу, 6 амстердамских пивоваренных заводов потребляли ежегодно по 250 кип, или 150 тыс. фунт., хмеля. Кроме того, льежский и фламандский хмель были лучшего качества, чем голландский. Воспрещение вывоза льежского и фламандского хмеля, введенное в 1801 г., имело, конечно, своим следствием усиленную контрабанду. Брауншвейгского и английского хмеля в продаже оставалось немного; тем не менее, правительство никак не решалось воспретить экспорт хмеля. Предложение «Совета по внутренним делам» было им отклонено, между прочим, на том основании, что только ¹/₃₂ доля всего хмеля и стране идет на нужды пивоваренных заводов и что ни одной страной, кроме Франции, вывоз хмеля не воспрещен. Когда в 1802 г. пивовары просили о премии в 1 гульд. с бочки пива, правительство отвергло и эту просьбу. Без сомнения, положение нидерландского пивоварения было в то время весьма тяжелым: и низкое качество и высокая цена пива все более приучали население к кофе и чаю; увеличилось также потребление вина. Несмотря на все это, пивоварение все же не совсем утратило свое значение, что видно из того, что оно приносило Голландии акцизных доходов по 280 тыс. гульд. в год. Цену в 10 гульд. 10 штив. за бочку нельзя, впрочем, считать слишком высокой, если учесть повышение цен на ячмень, хмель и уголь соответственно до 9 гульд. 20 штив. и 20–22 гульд., тогда как прежде за бочку пива брали 8 гульд. при цене ячменя в 3–3,5 гульд., хмеля в 3,5 штив, а угля в 13–15 гульд. Но от мероприятия, подобного испрашиваемой премии, вряд ли можно было ожидать чего-либо полезного. Нужда в хмеле не ослабевала; его повсюду нехватало. Амстердамские торговцы хмелем с самого начала противились запрещению его вывоза. Как и всегда, Амстердам и в этом случае стоял на стороне более свободных течений в экономике. Изданное в конце 1805 г. кратковременное запрещение вывоза было отменено в начале 180.6 г. Хмель начали ввозить даже из Северной Америки^{1252}.

Новая конституция 1798 г. формально положила конец привилегии городов, в силу которой право пивоварения ограничивалось городскими пределами; как мы уже видели, на деле эта привилегия уже много раз нарушалась. Попытка пивоваров в 1805 г. еще раз повернуть вопрос о пивоваренных заводах в деревне в свою пользу провалилась, так как правительство отвергло притязания пивоваров, сочтя их противоречащими системе «просвещенного управления»^{1253}. Налоговое обложение пива было упрощено. После упразднения в 1805 г. прежнего акциза на пиво и с вступлением в силу после присоединения к Франции французских законов пиво было обложено акцизом в 2 фр. с гектолитра^{1254}.

Сравнительно прочным оставалось положение винокурения. Но и в этой отрасли промышленности начался, по-видимому, с конца XVIII в. частичный упадок. Сбыт на схидамской бирже уменьшился в связи с повышением цен. Поэтому с 1799 г. запись в биржевую книгу совсем прекратилась. В 1784 г. от всех нидерландских заводов, куривших вино из зерна, в Генеральные штаты поступило ходатайство о понижении экспортных пошлин на хлебную и можжевелевую водку (джин) на 1 гульд. 10 штив. с оксгофта (225 литров). Инициатива в этом деле исходила от Роттердама и Делфсхавена. Но записанные в Схидаме цифры: в 1775 г. – 120 винокуров, в 1792 г. – 220 и в 1798 г. – 260, не говорили об упадке. Во всей Голландии имелось еще в конце XVIII в. 400 винокуренных заводов, приносивших 17 млн. гульд. дохода; за вычетом местного потребления оставалось все еще 11–12 млн. гульд.^{1255} По мнению Метелеркампа^{1256}, винокурение являлось одной из немногих отраслей промышленности, не пришедших в упадок в XVIII в., и с этим можно согласиться. Легко понять, что во время французского господства это производство, как и другие, не могло достигнуть нового расцвета^[416].

Даже давно пришедшее в упадок лейденское суконное производство пытались оживить при помощи различных экспериментов. Известен ряд проектов конца XVIII в. и начала XIX в., имевших целью вывести это производство из его печального состояния. Цеховые преграды пали, и в голову приходили всевозможные планы протекционистского свойства, вроде того, чтобы вменить в обязанность всем городским служащим одеваться только в лейденское сукно. Но падения не задержали: в 1810 г. оставалось 60 ткацких станков против 150 в 1753 г. Если в среднем считать 30–40 чел. на станок^[417], то ясно, как низко пало производство^{1257}. И все-таки, несмотря на общее тяжелое положение, и в то время возникали еще новые предприятия. Так например, в 1801 г. открылась тиковая фабрика в Гарлеме^{1258},^[418] а в 1802 г. ситценабивная фабрика в Гауде^{1259}.

В это именно время, на смене столетий, английская хлопчатобумажная промышленность обогнала нидерландскую. В 1802 г. в Энсхеде насчитывалось около 50 прядильных машин, которые считались, впрочем, отстающими от английских по своим техническим качествам. Вообще в Нидерландах с большим трудом свыкались с применением машин в промышленности^{1260}. Последовавшее затем беспокойное время, с блокадой Англии, не было благоприятным для введения машин в Нидерландах. Хлопок получали из Амстердама, являвшегося до континентальной блокады крупным рынком хлопка для всего континента.

Во время французского господства в связи с упадком судостроения пришли в упадок также связанные с ним отрасли производства. До 1795 г. в Роттердаме было – кроме верфи Ост-Индской компании и государственной верфи – еще 7 частных верфей, строивших ежегодно 5–7 судов и занимавших приблизительно 600–700 рабочих. Теперь они заглохли. То же случилось с тамошними канатными заводами, которых прежде было 4. Теперь из них действовали только 3, притом на местной пеньке; в них работали 30–35 рабочих вместо прежних 60–70.^{1261}

На голландское судоходство континентальная система и последующее присоединение к Франции оказали не менее пагубное влияние, чем на промышленность. Уже с наступлением нового века голландские суда начали все чаще и чаще искать себе прибежища под иностранными флагами. Голландские купцы даже тайно сооружали французские и английские каперские суда, которые охотились за голландскими кораблями; таким путем их хозяевам доставались деньги за страховку и выручка с захваченных товаров, которые продавались в Англии или во Франции. Постепенно все судоходство перешло в руки нейтралов, а именно Гамбурга, Бремена и Дании^{1262}.

По временам, в результате континентальной системы, голландские порты оставались совсем закрытыми, например с конца ноября 1808 до июня 1809 г.^{1263}. Присоединение к французской империи Гамбурга и Бремена закрыло доступ голландцам и под их флаги. Теперь торговля Нидерландов с заграницей могла вестись только по имперским лицензиям; императорское правительство не без успеха придерживалось и здесь, как и в ганзейских городах, такой системы изъятий из общих воспрещений для судоходства и торговли.

Все суда должны были отплывать из Амстердама или из Роттердама; третья часть груза по стоимости должна была состоять из шелковых материй и предметов роскоши французского производства, в остальном из масла или сыра, клеверных и цветочных семян, цветочных луковиц, горчичных семян, вина, цемента, кирпича, слив, голландского полотна, тканей, бумаги и т. п. Ввозить разрешалось: строевой лес для кораблей, доски, мачты, дерево для бочарного производства, рогожи, смолу, медикаменты, серу, кожи из Буэнос-Айреса, льняное семя, золото, серебро, испанские пиастры. Стоимость экспорта сообразовалась с ценами места назначения груза, стоимость импорта – с ценами заграничного рынка, где товары были закуплены^{1264}. Коммерсанты жаловались также на в высшей степени странные постановления; так, ввоз шелков и предметов роскоши в Англию был воспрещен и возможен поэтому не иначе, как контрабандным путем. Лицензии, единственной целью которых было выкачивание денег из Англии, являлись вообще поводом к большим злоупотреблениям и причиняли много хлопот даже самим французским чиновникам. Судоходная и письменная связь с Англией не прекращалась полностью даже и помимо лицензий. Даже обмена товарами не удалось подавить окончательно. Большинство мэров мелких прибрежных голландских городов принимало участие в этой торговле^{1265}.