Текст книги "К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках"
Автор книги: Эрнст Бааш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)
В середине XVII в. в Нидерландах развилась табачная промышленность. Импортированный табак, поступавший в первую очередь из Бразилии[150], а впоследствии также из Вест-Индии и Северной Америки (штаты Кентукки, Вирджиния), требовал предварительной обработки до потребления его в виде курительного, нюхательного или жевательного табака. В середине столетия в Нидерландах началась оживленная торговля северо-американским табаком. Табак получали непосредственно из Мериленда и Вирджинии. Складочный пункт вирджинского табака переместился из Англии в Мидделбург, Флиссенген и Роттердам{467}. Но когда англичане вытеснили голландцев из их колонии Новые Нидерланды, то и торговля табаком вновь перешла в руки англичан. В Нидерландах, однако, удерживалось значительное табачное производство. Кроме того, Нидерланды сами разводили табак{468}; он, правда, не был пригоден для курения, во всяком случае при более высоких требованиях, но тем не менее вывозился в значительных количествах{469}.[151] В результате развитой торговли табаком и большого потребления внутри страны табачная промышленность сильно развилась[152]. Вся Рейнская область, поскольку она не потребляла пфальцский табак, получала голландский и заокеанский табак из Амстердама{470}. Кельнские фабрики нюхательного табака были устроены по образцу голландских{471}. Гамбургские табачные фабриканты получали сырье большей частью из Голландии. Лишь в XVIII в. варинасский табак, который до того постоянно поставлял Амстердам, стал ввозиться в Гамбург непосредственно из испанских колоний{472}. Бременские фирмы устроили тогда филиалы в Амстердаме для того, чтобы вывозить оттуда канастерский и другие популярные сорта табака{473}. После Семилетней войны табачная промышленность стала падать. Как в табачной промышленности, так и в торговле табаком главными центрами на континенте стали Гамбург и Бремен{474}.
Важное значение имела бумажная промышленность. В конце XVI в. голдандеры {475} имелись около Дордрехта, а в начале XVII в. бумага производилась в Велюве. Значительный подъем этой промышленности начался после того, как в 1672 г. много бумажных фабрикантов бежало из Гелдерланда в Северную Голландию, именно – в Зандейк, где было устроено несколько фабрик серой и белой бумаги{476}.[153] Бумажные фабрики возникли также в Лейдене, Гауде и Гронингене. В середине XVIII в. в бумажной промышленности на Зане было занято до 130 человек, большей частью женщин. Вывоз голландской бумаги был временами довольно оживленным{477}.[154] Во второй половине столетия бумажная промышленность сильно сократилась в результате французской и бельгийской конкуренции, которая еще более обострилась в связи с изданным этими странами запрещением вывоза тряпья{478}.[155] В бумажной промышленности также сказывался консерватизм, приверженность к усвоенным производственным методам, типичные для нидерландской промышленности вообще; все это задерживало ее развитие{479}.
Следует еще остановиться на некоторых не столь обширных, но порой экономически очень важных отраслях промышленности.
Специфически голландской отраслью промышленности являлась фаянсовая. Центром ее был Делфт. Возникнув в конце XVII в., она достигла высокого развития в XVIII в. и превзошла даже французскую фаянсовую промышленность. Она работала главным образом на экспорт{480}. В Гааге пытались создать также фарфоровую промышленность. Работавшая с 1776 по 1790 г. фарфоровая фабрика давала хорошую продукцию{481}. Ост-Индская компания уже в XVII в. энергично импортировала китайский фарфор. В XVIII в. фарфор служил корабельным балластом при перевозках чая в Европу Ост-Индской компанией{482}. В конце столетия делфтская промышленность пришла в упадок в результате конкуренции со стороны английских фаянсовых изделий, хотя последние были обложены высокой пошлиной. В 1809 г. в Делфте было всего 6 фабрик старого типа[156] с 24–30 рабочими на каждой{483}. В Роттердаме производились также цветные изразцы и частично фаянс. Для изготовления потребляли землю и глину из Дорника и Делфта[157].
Одно время значение получило производство трубок. Когда с начала XVII в. в Нидерландах распространилось курение табака, то в первое время пользовались каменными трубками. Затем стали ввозиться глиняные трубки из Англии. Английские трубочные мастера, употреблявшие английскую или кельнскую глину, поселились в 1620–1630 гг. в Роттердаме{484}. В 1627 г. Генеральные штаты предоставили Франхойсу Иоришу привилегию сроком на восемь лет на право монопольной продажи глиняных трубок{485}. Затем производство это в большом масштабе началось в городе Гауда: половина Европы снабжалась продукцией этого города. В 1751 г. в Гауде было 374 трубочных мастера{486}. Но в конце XVIII в. промышленность эта пришла в упадок из-за большой конкуренции со стороны заграницы, в особенности Пруссии и Англии[158].
Следует упомянуть еще о производстве кирпича. При полном отсутствии естественного камня и при свойствах почвы большей части страны, которые делали необходимым мощение даже сельских дорог, приходилось заботиться о создании промышленности искусственного камня. В Голландии поэтому важным промыслом стало производство кирпича, который служил не только для строительства домов, но и для мощения дорог. Важнейшим производственным процессом в этой промышленности являлось составление правильной смеси из речной глины и песка. Имеются сведения, что около 1661 г. в Рейнланде (Rhijnland) существовало по меньшей мере 39 кирпичных заводов, которые в 1633 г. образовали здесь картель, просуществовавшую много лет и точнейшим образом регулировавшую производство{487}. Три печи производили тогда около 1 900 тыс. кирпичей в год, т. е. каждая печь давала, в круглых цифрах, 620 тыс. кирпичей{488}.[159]
Наконец, надо еще упомянуть о мыловаренной промышленности, к которой тесно примыкала маслобойная промышленность и торговля растительным маслом. В Амстердаме производство технического масла для мыла велось издавна. Качество амстердамского мыла регулировалось предписаниями властей{489}.[160] Хотя производство масла и мыла было свободно, тем не менее Амстердам выступал против импорта плохого масла, которое могло вредить фабрикации мыла, строго запретив в 1618 г. его ввоз. В 1621 г. было также запрещено смешивать масло с ворванью, что являлось свидетельством расширившегося потребления ворвани, доставлявшейся китобойным промыслом. В Гарлеме в XVII в. было 4 мыловаренных завода{490}. Значительна была также торговля содой – основным материалом для мыла{491}.[161]
В Амстердаме мыловарение нередко было связано с крупной оптовой торговлей. Спигель (умер в 1667 г.) и Панкрас (умер в 1649 г.) были мыловарами и директорами Ост-Индской компании. Ян Марселис (1707–1745) был мыловаром, Ян Дюэйн (1525–1589) – мыловаром и торговцем маслами{492}. Все эти лица были членами городского совета (Vroedschap), что служит свидетельством большого значения этой промышленности. Она была довольно значительна еще в XIX в.; в 1829 г. в Зандаме было 120 маслобойных заводов{493}.
Вновь приходится подчеркнуть ТО' большое влияние, которое имела иммиграция иностранцев на некоторые отрасли голландской промышленности. Не лишне поэтому сделать общий краткий обзор этой иммиграции, так как она занимает особое место в экономической истории Голландии и придала нидерландской экономической жизни своеобразный характер. В массовой иммиграции можно выделить два периода: первый – с конца 70-х годов XVI в., когда шло переселение из южных провинций в Северные Нидерланды; второй – примерно 100 лет спустя, когда происходила иммиграция гугенотов из Франции после отмены Нантского эдикта. Между этими двумя периодами имел место ряд отдельных переселений.
Иммиграция XVI в., имевшая место в результате испанского террора, а затем в результате испанского завоевания Антверпена, охватывала в основном средние и более зажиточные слои. Иммигранты рекрутировались преимущественно из торговых и промышленных кругов. Эта иммиграция направлялась главным образом в западные и северные провинции: в Зеландию и Голландию, расположение которых обеспечивало беженцам большую безопасность. Вряд ли какой-либо город в этих провинциях остался не затронутым этой иммиграцией. Беженцы повсюду стали внедрять свои ремесленные и промышленные знания и опыт и принесли сюда много нового из высокоразвитой брабантской и фламандской экономической жизни. Много спорили о размерах и влиянии этой иммиграции. Размеры ее часто сильно преувеличивались; одни определяли ее в 300 тыс., другие – в 125 тыс.{494} Если учесть, что еще в 1623 г. население Северных Нидерландов составляло всего 1,5 млн. чел., что Лейден, в котором число иммигрантов было особенно значительным, имел около 1620 г. всего 45 тыс. жителей, то приведенные выше цифры придется, конечно, признать слишком высокими. Неправильно также утверждение, что в 1581 г. 26% всего северо-нидерландского населения состояло из южно-нидерландских переселенцев{495}.[162] Если в оценке численности переселенцев приходится придерживаться более скромных цифр, то не подлежит все же никакому сомнению, что влияние этой иммиграции было весьма значительно. Оно, в сущности, не зависело даже от численности иммигрантов. Но сила этого влияния также несколько преувеличена.
Так, несмотря на все значение, которое имела иммиграция с Юга, в колониальных предприятиях впереди все же шли северо-нидерландцы. Справедливо указывали на то, что при основании первых Ост-Индских компаний, предшествовавших созданию объединенной Ост-Индской компании, южно-нидерландские переселенцы не принимали почти никакого участия. Экспедиции же Усселинкса и Маухерона, которые оба были южно-нидерландцами, отнюдь не были образцовыми{496}.[163] Деятельность южно-нидерландцев меньше всего была направлена на заокеанские предприятия, а своему расцвету в XVI в. Антверпен в первую очередь был обязан не нидерландцам, а итальянцам, немцам, португальцам и евреям{497}. В отношении торговой деятельности можно, наоборот, считать, что именно Южные Нидерланды указали Северным новые пути, хотя доказать это детально затруднительно.
В экономическом отношении Южные Нидерланды, несомненно, выделялись высоким развитием промышленной деятельности, и в этой области беженцы из Южных Нидерландов дали много ценного своим северным соседям, которых лишь частично можно причислить к их соплеменникам. Эти иммигранты ввели совершенно новые, до того в Северных Нидерландах не известные, отрасли промышленности и обогатили также старые отрасли лучшими методами работы, лучшими инструментами и пр. Это частично привело к полному перевороту в производстве, причем старые методы и старое оборудование были либо совсем отброшены, либо во всяком случае сильно модернизированы. Для некоторых видов промышленности, которые до того уже долгое время существовали в Северных Нидерландах, но которые по многим причинам успешно не развивались (стоит только указать на лейденскую суконную промышленность), иммиграция послужила основой для нового расцвета. Большая часть этих беженцев отправлялась еще дальше в чужие страны – в Англию, в особенности же в Германию, где они оказали такое же влияние на ремесло, промышленность и торговлю.
Северные Нидерланды приняли беженцев с распростертыми объятиями{498}.[164] Это диктовалось не только чувством человечности, не только общностью религии и национальным родством, а, без сомнения, и очень трезвыми, реальными расчетами. Там очень скоро поняли те большие выгоды, которые приносила стране иммиграция южно-нидерландцев, в большинстве своем обладавших изрядными материальными средствами. Как правило, в этих ожиданиях не обманулись, и расходы, понесенные при приеме и устройстве беженцев, полностью себя окупили. Богатые плоды, которые пожинало хозяйство Голландии от деятельности беженцев, оставили свои заметные следы во всей экономической истории этой страны. Эти иммигранты довольно быстро ассимилировались со старым населением, хотя в первое время власти многих городов относились отрицательно к принятию фламандцев и брабантцев в число полноправных граждан и ставили их в исключительное положение в качестве пришельцев{499}. Но зато часто, например в Гарлеме, им оказывали покровительство в хозяйственном отношении. В Зютфене иммигрантам часто за гильдейские взносы в половинном размере предоставляли право горожан – бюргеров; но затем такую практику прекратили, так как она стояла в противоречии с принципами цехового строя{500}. В Делфте в 1595 и 1596 гг. город заключил с фламандскими ткачами камвольных тканей соглашение о поселении в городе{501}.
Если рассмотреть географическое размещение промышленности, которую беженцы развили и оживили, то бросается в глаза тот факт (это, впрочем, весьма естественно), что беженцы устраивались преимущественно в таких местах, где отрасли промышленности, которыми они занимались у себя на родине, в основном существовали уже раньше. Так, например, в Лейдене поселились преимущественно брабантские и фламандские текстильщики. Выше уже было указано о влиянии этого переселения{502}. В Роттердам, известный своей старой текстильной промышленностью, из Южных Нидерландов переселилось много текстильщиков и красильщиков. Роттердам, как морской порт, естественно, в еще большей степени привлекал торговцев такими заокеанскими продуктами, как сахар, табак, пряности, краски. В начале XVII в. считали, что южно-нидерландский элемент в Роттердаме составлял одну пятую всего населения города. Иммигранты эти вначале считались иностранцами, и лишь постепенно -произошла полная ассимиляция их с коренным населением. Нет никаких сведений о влиянии иммиграции на развитие одной из важнейших отраслей хозяйства Роттердама – сельдяного промысла. Такое влияние, впрочем, было маловероятным, так как по своему социальному составу беженцы не имели никакого отношения к сельдяному промыслу{503}.
Наряду с Лейденом, пожалуй, больше всего пользы от переселения в этот период извлек Амстердам. После падения Антверпена в Амстердам устремился большой поток купцов, чиновников и рабочих. Это вызвало в 1578–1600 гг. настоящий экономический переворот: сильно возрос торговый капитал, частично возникли новые отрасли промышленности или стали расцветать старые. Из второразрядного порта Амстердам превратился в центр мировой торговли{504}.[165] В связи с этим амстердамская промышленность, в особенности отрасли, изготовлявшие предметы роскоши, как сатин, бархат, ковровые и мебельные ткани, а также мебельная промышленность, получила с притоком беженцев новый стимул и дальнейшее развитие. Если все эти отрасли промышленности в последующие времена в той или иной степени подверглись колебаниям конъюнктуры и лишь частично сохранились до новейшего времени, то одна отрасль, основанная иммигрантами в Амстердаме, удержалась и процветает там до настоящего времени, именно шлифовка алмазов.
Один антверпенец, Питер Гос, начал в 1588 г. шлифование алмазов{505}. В первоначальном развитии этого дела много неясного[166]. Эта промышленность сильно развилась лишь после того, как португальцы в XVII в. открыли алмазы в Бразилии. После 1640 г. португальское правительство сдало в аренду алмазные копи Бразилии штатам Голландии, причем братья Бретшнейдер предоставили необходимые для этого средства{506}. С этого времени промышленность эта стала быстро прогрессировать, причем большое участив в этом приняли евреи. Амстердам сделался почти монополистом в алмазогранильном деле.
Иной во многих отношениях характер носило переселение французских гугенотов в XVII в. В соответствии с этим иное оказали они и влияние на промышленность по сравнению с влиянием иммигрантов в XVI в. Эмиграция из Франции в небольших размерах началась уже в царствование Людовика XIII{507}. Но другой характер она приняла при его наследнике, в экономических и политических мероприятиях которого с 60-х годов XVII столетия самым недвусмысленным образом сказалась его враждебность Нидерландской республике. Усилившиеся до отмены Нантского эдикта притеснения французских гугенотов вызвали еще до войны 1672 г. бегство многих из них в Нидерланды. Вначале среди беженцев преобладали дворяне, которые стремились определиться на службу в нидерландской армии. Последующая эмиграция французов охватила уже все сословия. В Нидерландах приветствовали эту новую иммиграцию, так как научились ее высоко ценить. С начавшимся в XVII в. расцветом промышленности усилился также интерес к иммиграции[167]. Поэтому, когда был опубликован французский эдикт от 17 июня 1681 г., разрешавший детям протестантов, начиная с 7 лет, принимать католичество, штаты Голландии уже 25 сентября обнародовали плакат, в котором они обещали освободить поселившихся в стране реформатов на 12 лет от всех налогов и сборов{508}. Своими постановлениями от 23 сентября и 7 октября 1681 г. Амстердам обещал предоставить таким иммигрантам права граждан. Важнейшей из всех этих льгот было освобождение от подчинения гильдейскому праву[168].
Отмена в 1685 г. Нантского эдикта вызвала настоящее переселение народов; Нидерланды, как 100 лет тому назад, стали ближайшим прибежищем для гонимых; часть их направлялась в Германию.
Как и в прошлом, больше всего пользы извлекла для себя из этой эмиграции промышленность, получившая новые стимулы к расширению и развитию. Французская промышленность в последние десятилетия, в особенности благодаря экономической политике Кольбера, достигла большого расцвета. Нидерландская промышленность лишь с трудом могла с ней конкурировать, и ей было чему от французской промышленности поучиться. Переселение гугенотов облегчало оживленные торговые связи между обеими странами, существовавшие всегда, несмотря на все те препятствия, которые французская торговая политика с давних пор ставила сношениям с Нидерландами. В один только Амстердам в 1681–1684 гг., еще до отмены Нантского эдикта, прибыло больше 2 тыс. гугенотов{509}. Беженцы поселились также в Утрехте, Роттердаме, Дордрехте, Гертогенбосе, Гарлеме, Гронингене{510}. Так как республика жила в мирных условиях, то иммиграция не ограничивалась теперь одними лишь западными провинциями, как 100 лет тому назад, когда положение в стране было непрочным. Теперь беженцы расселились по всей стране. 17 сентября 1688 г. штаты Голландии еще более расширили льготы, предоставленные иммигрантам в 1681 г. Отдельные города также объявили о предоставлении аналогичных льгот. Так, Гарлем 11 января 1687 г. обещал иммигрантам освобождение от городских акцизов на 3 года, что тотчас вызвало заметный приток беженцев{511}.
Иммиграция в Нидерланды оказала влияние на самые разнообразные виды промышленности; вряд ли какая-либо отрасль промышленности осталась совершенно незатронутой ею. По сравнению с первой иммиграцией, за 100 лет до этого, влияние иммиграции XVII в. оказалось более многосторонним. Это соответствовало изменившимся с того времени экономическим условиям вообще, а также высокому развитию французской промышленности. Среди амстердамских иммигрантов наряду со специалистами в разных отраслях текстильной промышленности были многочисленные шляпники, рабочие шелковой промышленности, тесемщики, мыловары, позументщики, портные, перчаточники, парикмахеры, металлисты и оловянщики, бондари, литейщики, часовщики и игольщики, пуговичники, гребенщики, столяры, булочники, кожевники и ювелиры, свечники и вуальщики, аптекари и дубильщики и т. д.{512}
Большое значение имело также переселение отдельных крупных предпринимателей, представителей специальных видов промышленности. Им всячески шли навстречу; городские власти особенно интересовались новыми видами промышленности. Гугенот Пьер Бай стал получать с 1682 г. очень значительные субсидии, но под тем непременным условием, что он устроит исключительно такие мануфактуры, каких до того не было в городе{513}. В Амстердаме особенно покровительствовали представителям текстильной и шелковой промышленности; покровительство оказывали также ювелирным мастерским, шелковым мануфактурам, т. е. преимущественно промышленности предметов роскоши{514}. В Амстердаме и Роттердаме стало процветать шляпное дело, так как в связи с иммиграцией шляпников штаты Голландии отменили налоги на вывоз шляп и, наоборот, повысили ввозные пошлины на шляпы{515}. Важное значение иммиграция имела также для развития бумажной промышленности. Многие французские фабриканты бумаги, возобновили свое высокоразвитое производство в Нидерландах, так что голландская бумажная промышленность скоро затмила собою французскую.
Больше всего выгод извлек из этой иммиграции Гарлем. Здесь уже в 1666 г. возникла фабрика зеркал, в 1679 г. – стеклодувный завод, затем суконные, шелкоткацкие (тафтовые), чулочные, шапочные, потом тюлевые, нитяные и прядильные фабрики. Город быстро расцвел. В Дордрехте началось оживление в ювелирном деле, в суконной и нитяной промышленности. В Зандаме между 1680 и 1690 гг. возникли красильни и фабрики нюхательного табака. В Гауде в 1692 г. совет города стал выдавать суконщикам премии, которые в 1695 г. были даже увеличены{516}. В Мидделбурге за период 1685–1698 гг. 227 французских беженцев получили право бюргеров; в том числе: 8 портных, 15 ткачей, 9 чесальщиков шерсти, 10 сапожников, 3 шляпника и т. д.{517}. Иммиграция способствовала также большому развитию книжной торговли и типографского дела. Французские законы о цензуре оказали еще раньше заметное влияние на развитие этой отрасли в Нидерландах, теперь же широко развилось не только печатание французских книг, но и очень оживленная книжная торговля, которая принесла стране большую пользу в культурном, политическом и экономическом отношениях. До сосредоточения книжной торговли в Лейпциге Нидерланды были центральным пунктом этой торговли{518}.
Хотя иммиграция гугенотов оказала, без всякого сомнения, сильное влияние на нидерландскую промышленность, тем не менее ошибочно было бы считать, что лишь иммиграции следует приписать возникновение настоящих мануфактур{519}. Этому противоречит тот факт, что еще раньше существовал целый ряд предприятий фабричного типа[169] или в форме домашней промышленности, которые – входили ли они в цехи, или нет, – в отличие от индивидуальных ремесленных мастерских, считались полноценными мануфактурами. Как было указано выше, на текстильную промышленность. Лейдена гугеноты оказали лишь очень небольшое влияние. Правда, беженцам во многих случаях путем отмены отдельных цеховых ограничений предоставляли возможность более свободно заниматься своими промыслами, но нужно учесть, что затем эти ограничения частично вновь восстанавливались{520}.[170]
18 июля 1709 г. штаты Голландии постановили признать за иммигрантами право натурализации. 17 марта 1710 г. Зеландия вынесла аналогичное решение, и все эти постановления 21 октября 1715 г. были подтверждены Генеральными штатами. По существу эти льготы являлись лишь официальным признанием прежних решений, после того как для гугенотов окончательно исчезла надежда когда-либо вновь вернуться на родину{521}. Предоставление беженцам льгот часто вызывало недовольство местного населения, а порой чрезмерные притязания гугенотов делали их менее популярными в стране{522}.
Важнее этих отдельных явлений были те новые виды промышленности, которые ввели беженцы и которые, казалось, открывали для Голландии перспективу превращения в индустриальную страну. Они побудили Голландию отказаться от старых принципов своей экономической политики, базировавшейся на свободной внешней торговле, и вступить на путь протекционизма. Зачатки этой политики можно проследить еще ранее. Уже в ставках конвойного и лицентного сборов 1625 и 1651 гг. можно было обнаружить протекционистские моменты{523}; постепенно торгово-политические соображения выступили на передний план и вытеснили соображения чисто фискальные{524}. Протекционистская политика Франции заставила Голландию около 1667 г. в интересах промышленности прибегнуть к торгово-политическим репрессивным мерам. С 1672 г. промышленность стала добиваться постоянного покровительства путем запрещения ввоза, но систематически эта политика не проводилась[171].
Политика Франции, боровшейся против нидерландской промышленности, а также стремление оказать покровительство промышленности, которая возникла или оживилась благодаря иммигрантам, побудили Нидерланды к мероприятиям, не свободным от протекционистских тенденций. Но промышленности, искусственно созданной на основе преходящей конъюнктуры, было невозможно в течение длительного времени противостоять конкуренции французской промышленности, работавшей на более широкой национальной базе{525}. Очень скоро выяснилось, что по качеству товары, произведенные новосозданной нидерландской промышленностью, уступают французским, в особенности шелковые, бархатные и другие дорогие ткани. Расцвет нидерландского ювелирного дела и производства парчи, позументов и т. д. являлся в меньшей степени результатом переселения беженцев, чем результатом чумы, которая свирепствовала в Марселе в 1720–1721 гг. и вызвала невыполнение сделанных там заказов и передачу последних Амстердаму. После прекращения чумы заказы стали вновь поступать во Францию, так как в Голландии производство обходилось значительно дороже{526}.[172] Нидерландские фабрикаты выделялись своей однородностью и солидностью, но ощущался недостаток в искусстве, которое было свойственно французам и которое делало их способными быстро приспособляться к изменчивости моды. Это полностью выявилось после того, как опять возобновились более свободные сношения с Францией. Выяснилось тогда, что созданная беженцами промышленность является в Нидерландах чем-то чуждым, что носители этой промышленности лишь с трудом сумели приспособиться к нидерландским условиям, что в Нидерландах промышленность эта поддерживается не ради нее самой, но в интересах торговли и ее расширения. Если оставить в стороне внутренний рынок, не слишком емкий для предметов роскоши, то промышленность эта своей репутацией была обязана именно развитой торговле, которая быстро обеспечила ее продукции хороший сбыт, что, в свою очередь, способствовало улучшению ее качества. Если в конце концов промышленность эта все же пришла в упадок, то объясняется это целым рядом причин. Здесь одновременно действовали как заграничная конкуренция, так и дороговизна жизни и высокая заработная плата в Голландии[173]. Дороговизна объяснялась главным образом возросшими после Утрехтского мира поборами, которыми стали облагаться не только ставшая менее прибыльной в то время торговля, но также и промышленность, в особенности же внутреннее потребление{527}.
Упадок не ограничился, однако, одними лишь новыми видами промышленности, основанными французскими гугенотами[174]; он охватил также ряд старых, коренных голландских отраслей, на которые иммиграция оказала свое влияние, выразившееся в том, что эти отрасли перешли к производству предметов роскоши. Как уже было указано, в упадок пришла, частично по причинам внутреннего порядка, лейденская текстильная промышленность, а также и промышленность Гарлема, где население сократилось с 60 тыс. в 1690 г. до 25 тыс. в 1754 г. В Энкхёйзене и Хорне имело место такое же уменьшение населения. В Энкхёйзене в 1632–1732 гг. были снесены 1290, а в Хорне в 1700–1760 гг. – 568 домов{528}.[175]
Этот общий промышленный упадок приписывали тому, что в Нидерландах якобы отсутствовало широкое понимание народнохозяйственных вопросов, а также несчастному стремлению во всем подражать Франции и проводить у себя политику Кольбера, забывая при этом, что экономические мероприятия должны соответствовать особенностям различных стран. Для Нидерландов французские покровительственные законы не годились. Цель и задачу Нидерландов должна была составлять не промышленность, а всемирная торговля; искусственно насажденная промышленность должна была погибнуть, едва восстановятся нормальные экономические условия[176]. Новые виды промышленности носили временный, преходящий характер. Самое их возникновение было вызвано, упадком нидерландского экспорта во Францию в результате французской экономической политики; сокращение же экспорта, естественно, вызвало также уменьшение импорта из Франции, вследствие чего Нидерланды были вынуждены развивать собственное производство, а иммиграция гугенотов открыла для этого особенно благоприятные возможности. Все шло хорошо, пока продолжали существовать эти предпосылки и пока новые виды промышленности были конкурентоспособны. С восстановлением мира резко выступило противоречие между характером Нидерландов как торгового государства, всеобщего рынка и складочного места, где по самой низкой цене можно было приобрести любые товары, и их характером как индустриального государства, которое было склонно и вынуждено охранять свою промышленность искусственными мерами{529}. Купец должен был сообразовываться с желаниями своих покупателей; он не желал, да и не мог заставить чужие народы приобретать преимущественно изделия нидерландской промышленности. Поэтому связь с искусственно поддерживаемой отечественной промышленностью оказалась для него обременительной и стеснительной. В результате новые промышленные предприятия стали постепенно исчезать.
В то время как старые виды промышленности, продукция которых благодаря беженцам улучшилась и модернизировалась, как, например, кожевенная, сахарно-рафинадная, производство буры, камфоры и свинцовых белил в Амстердаме, Роттердаме, Схидаме, Утрехте, Дордрехте и т.д., продолжали еще существовать, предприятия, производившие предметы роскоши, быстро сошли на-нет.
При этом обнаружилось такое положение денежного рынка, которое прямо противоречит интересам промышленности, имеющей прочные корни в стране. Без кредита производство шелковых и прочих материй не могло существовать, но денежный рынок видел для себя выгоду не только в туземной промышленности, но столь же и в иностранной. Шелковая промышленность Пьемонта, Италии и Франции легко получала на амстердамской бирже кредит на два года, Что оказывалось очень убыточным для местных фабрикантов вследствие повышения цен{530}.
Во второй половине XVIII в., после того как прекратила свое существование большая часть созданных гугенотами новых видов промышленности, общий упадок охватил также остаток сохранившихся еще старых видов промышленности. Причину тому следует искать не в одной только промышленности, а также в вышеупомянутой эгоистической экономической политике городов, не разрешавших деревне принимать участие в промышленной деятельности. Промышленность, возможно, держалась бы более длительное время, если бы торговлю не притесняли в такой степени, если бы на нее не переложили налогового бремени, созданного всеми прежними войнами, что принесло большой вред этой самой важной отрасли деятельности. Предпринимавшиеся во второй половине столетия попытки задержать этот упадок, поддержать промышленность выдачей премий и другими льготами, а также путем научного инструктирования, посредством создания научных обществ – не могли более сдержать неумолимый ход вещей. Бесполезными оказались также постановления штатов Голландии, принятые ими в 1749 и 1753 гг., которыми был запрещен вывоз инструментов, особенно для шелкопрядилен, шерстяных и прядильных фабрик и т. д.; напрасным также оказалось постановление от 24 декабря 1751 г. о запрещении вербовки мастеров для заграницы. Всеми этими мерами нельзя уже было спасти от гибели шелковые фабрики и лесопильные заводы{531}. Этим нельзя было добиться устранения германской текстильной промышленности, а также лесопильных заводов, созданных русскими и датчанами, начавшими непосредственную торговлю лесом с Пиренейским полуостровом.
