Текст книги "К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках"
Автор книги: Эрнст Бааш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 35 страниц)
По сравнению с Зеландией и Голландией, где в период 1648–1800 гг. сельское хозяйство не претерпело существенных изменений, продукция сельского хозяйства Северного Брабанта значительно сократилась. Провинция эта уже в конце средних веков пришла в упадок как по численности своего населения, так я в отношении своего сельского хозяйства. В результате войн, продолжавшихся около 80 лет, она сильно пострадала. Лишь овцеводство давало здесь ценную продукцию шерсти, служившей сырьем для суконных фабрик Тилбурга, Остервейка и др., а льноводство оказалось полезным для ткацких фабрик Эйндховена, Хелмонда и т. п. В 1785 г. один писатель объяснял бедность северобрабантского населения высокими налогами. Не подлежит сомнению, что положение этой области было действительно тяжелым, чему немало способствовала ее географическая изолированность и отдаленность от оживленных путей сообщения. Многообразие всевозможных властей в этой области, подчиненной, в качестве генералитетной земли, непосредственно Генеральным штатам, но одновременно насчитывавшей целый ряд независимых и полунезависимых «господ», не благоприятствовало развитию сельского хозяйства, что выражалось в первую очередь в чисто произвольном взимании податей. Выход из печального экономического положения нашли в ткацком деле, для которого район давал лен. Так возникла обширная домашняя промышленность, работавшая при низкой заработной плате на богатую Голландию, где заработная плата была гораздо выше{136}.
Земледелие Северного Брабанта стояло на таком же примитивном уровне, как и эта промышленность, носившая в XVII в. чисто деревенский характер; преобладание мелких хозяйств, большей частью потребительских, и недостаток капитала составляли его отличительные признаки. По сравнению с зажиточными, состоятельными голландскими и зеландскими крестьянами разница была велика. Это сказывалось также и в животноводстве. Аналогичные с Северным Брабантом условия были и в Лимбурге, незначительная часть которого принадлежала тогда Голландии{137}.
Совершенно иным представлялось в XVII и XVIII вв. положение в Гелдерланде. Здесь, в особенности в восточных его областях, преобладали еще старые феодальные институты с господскими правами, десятиной, крепостничеством и т. д.; здесь сохранилось положение, аналогичное положению в соседнем Мюнстере. Обширные площади земли были в общем владении в качестве общинной собственности, или марки. Денежное хозяйство не проникло здесь в деревню в такой степени, как на западе{138}. Песчаная почва была еще покрыта обширными лесами.
В области Велюве с первой половины XVII в. наряду с хлебами и коноплей стали возделывать табак{139}, на обширных пастбищах широко развилось овцеводство{140}. В Бетюве также стали сажать табак и культивировать в больших масштабах плодовые деревья; фрукты шли в Утрехт и Голландию.
Зерно, производившееся в Гелдерланде, потреблялось внутри провинции; лишь небольшая часть вывозилась в Голландию. В XVIII в. здесь, как и в Брабанте, увеличились площади под картофелем. Как и в соседней области Зютфене, здесь культивировался также лен. В Бетгове и в окрестностях Тила занимались коневодством и торговлей лошадьми; на конские ярмарки приезжали даже из-за границы. В Гелдерланде, как и вообще в восточных областях республики, интенсивно занимались свиноводством. Гелдерландское зютфенское сало отправлялось в Голландию, где оно шло для снабжения экипажей морских судов.
В то время как в отношении сельского хозяйства восточные песчаные районы провинции Утрехт были ближе всего к Велюве и мало отличались от него, западные районы имели много общего с соседней Голландией. Города Утрехт и Амерсфорт были важными и излюбленными рынками этой провинции: Утрехт – для молочных продуктов, зерна, скота, лошадей, а Амерсфорт – главным образом для табака. В окрестностях этого города с 1615 г. возделывали табак, который с течением времени стали разводить здесь в таком количестве, что амерсфортскии табак стал пользоваться широким спросом за границей, преимущественно на Севере и в Прибалтике. В середине XVIII в. лучшие сорта отправлялись во Францию. Уже в это время ежегодный урожай амерсфортского табака оценивался примерно в 3 млн. фунтов. Штаты Утрехта облагали не потреблявшийся в самой провинции табак налогом в 3 штивера. Из Амерсфорта культура табака в середине XVII в. распространилась по всему Гелдерланду и Оверэйселу{141}. Результатом разведения этой культуры' было повышение земельных цен и арендной платы. Повысилась также цена на овечий навоз, который считался весьма полезным удобрением для табака. Раньше он стоил 3–4 гульд., а во время расцвета культуры табака – 14–20 гульд. В 1670 г. в Амерсфорте насчитывалось по крайней мере 120 табаководов. Впоследствии эта культура пришла в упадок и в XIX в. совершенно исчезла[41].
В провинции Утрехт издавна было развито коневодство, которому в XVI и XVII вв. власти старались оказывать поддержку изданием соответствующих постановлений. Постановление, изданное в 1542 г., возобновленное и дополненное затем в 1585 г., запрещало скупку и вывоз лошадей из провинции. Постановление от 1675 г. предусматривало меры к увеличению конского поголовья, сильно сократившегося вследствие вторжения французов{142}.
Сельское хозяйство Оверэйсела напоминало хозяйство восточного Гелдерланда; «о обработанная площадь здесь была меньше. Оверэйсел выделялся обширными пустошами, которые частично переходили в болота на моховых возвышенностях. В XVIII в. последние оставались еще невозделанными и необитаемыми; в частности совершенно пустынным был Твенте. Лучшие земли были расположены между Борне и Хенгело и в окрестностях этого города. Здесь было много крестьян-собственников, другие же сдавали свои участки мелким арендаторам с 6–8 коровами. В общем положение этих мелких крестьян в Твенте было весьма жалким. Неразделенные общинные земли (марки) препятствовали развитию самостоятельности отдельных крестьян[42], а также освоению пустошей. По сравнению с высокими податями доходы были незначительны. Большая бедность и традиционная зависимость младших сыновей от старших заставляли население уже в XVI и XVII вв. бежать в город в надежде добиться там лучшего материального положения. Когда после 1730 г. в Энсхеде стала развиваться промышленность, этот город стал притягательным центром для сельского населения, которое таким образом способствовало возникновению промышленности. В маленьких городах, как Олдензал, Отмарсюм и т. д., в XVIII в. проживало много крестьян, что придавало характерный отпечаток этим местам. Оверэйсел был в XVIII в., пожалуй, самой бедной провинцией{143}.[43]
В XVI–XVIII вв. очень отсталым был Дренте. Лишь в XVIII в. на болотах медленно стали развиваться новые поселения (колонии), в то время как земледелие более старых поселений достигло уже высокого развития. Дрентские крестьяне превосходили твентских уверенностью в себе и самостоятельностью, так как они не были в такой степени, как последние, обременены барщиной и службой на барском дворе и сравнительно рано добились известной свободы; все же самостоятельных крестьян было немного. В 1621 г. пять шестых населения составляли съемщики и арендаторы и лишь одну шестую – свободные собственники. Но условия аренды были весьма тяжелы, так как треть дохода поступала в пользу землевладельца и лишь две трети шли арендатору или издольщику. Земледелие велось очень примитивным способом; большая часть общинной земли оставалась неразделенной. Важнейшими продуктами были рожь и гречиха и, так же как повсюду, лен, который частично поступал в продажу.
В XVIII в. в Дренте, как и в соседних провинциях (Гронинген, Фрисландия, Оверэйсел) стали применять огневую систему земледелия при освоении болот. Система эта была известна в Дренте уже в первой половине XVII в.; на освоенных огневой системой болотах засевали преимущественно гречиху. Широко было распространено овцеводство как в целях получения мяса и шерсти, так и в целях получения овечьего навоза. Шерсть частично поступала на рынок и на фабрики одеял в Кампене и Лейдене. Распространение получило также коневодство, носившее преимущественно торговый характер. Дрентских лошадей отправляли во Фрисландию и затем продавали в Голландии как фризских.
В истории сельского хозяйства Гронингена можно отметить два явления, которые оказали существенное влияние на его развитие. Первое из них это – наследственная аренда{144}. Первоначальна это право представляло собой обычный договор об аренде земли при обязательстве арендатора самому построить дом. Происхождение этого права относится еще к тому времени, когда строились, как правило, деревянные дома, так что после окончания арендного договора арендатор забирал свой дом или продавал его землевладельцу или новому арендатору. С переходом к строительству каменных домов из этих примитивных условий постепенно развился обычай, по которому дом, с правовой точки зрения, стал как бы непосредственной принадлежностью той земли, на которой он был построен; арендатор терял свое первоначальное право, за дом стала также взиматься определенная арендная плата. Это соответствовало тогдашним, весьма еще отсталым экономическим отношениям. В дальнейшем, в связи с общим развитием сельского хозяйства, возникла большая, объективно ничем не оправданная, разница между твердо фиксированной (наследственной арендой (Beklemmingshuur) и позднейшими арендными ставками. Землевладельцы стремились вознаградить себя за понесенные потери увеличением натуральных повинностей и подарков, которые причитались им в известных случаях. В этих условиях твердо фиксированная плата при наследственной аренде, вполне естественно, имела большие преимущества для крестьян; благодаря ей крестьянин оказывался в положении фактического владельца земли. В то время как в других провинциях богатые горожане или дворяне являлись полными владельцами крупнейших поселений, в то время как арендаторы имели лишь временные и ограниченные права на землю и находились в полной зависимости от собственников, гронингенские съемщики, уплачивавшие фиксированную арендную плату, превратились, по существу, во владельцев, которые имели лишь известные, не очень тяжелые обязательства по отношению к собственникам земли. Их преимущества состояли в том, что они могли пожизненно свободно распоряжаться своим владением, что при условии выполнения ими своих обязательств арендный договор с ними не подлежал расторжению и что те улучшения, которые они производили на своих участках, приносили пользу им самим или наследникам. Право наследования вместе с тем затрудняло дробление земельной собственности. Землевладельцы получали лишь скромную, хотя и твердую ренту.{145} Но, с другой стороны, это право и его использование вплоть до настоящего времени имеет известную неопределенность. Означенное право, которое своими корнями идет в глубь средневековья, обеспечивало экономическое существование гронингенского крестьянства, а возникновение колоний на болотах, в свою очередь, в сильной степени способствовало подъему сельского хозяйства этой провинции. Уже в XIII в. на границе Гронингена и Дренте велась разработка торфа. Отгрузка производилась по реке Хюнзе{146}. Когда, после реформации, болота, бывшие до того во владении монастырей, перешли во владение провинций, то в первую очередь город Гронинген начал проводить планомерную мелиорацию болот и осушенные площади освоил для сельского хозяйства. Благодаря этому сельское хозяйство на гронингенских болотах уже в XVII и XVIII вв. имело большое значение. До 1800 г. целый ряд колоний переживал быстрый подъем. Наряду с культурой злаков в Гронингене было развито скотоводство[44], в особенности разведение хорошего мясного скота, а также коневодство. Гронинген уже в XV в. имел большой скотный рынок{147}. В XVII в. здесь развилась оживленная торговля зерном. Фрисландия имела много общего с Гронингеном. Здесь также значительно развилось животноводство. В XVIII в. оно сильно пострадало от опустошительных эпизоотии, которые вызвали большой падеж скота, так что здесь во многих случаях стали переходить от разведения крупного рогатого скота к овцеводству и отдавать предпочтение культуре хлебных злаков, картофеля и льна{148}. Лишь со второй половины XVIII в., в результате импорта датского скота, во Фрисландии вновь стали широко разводить крупный рогатый скот. Одновременно оживилась прежняя торговля сыром и маслом, центрами которой стали Снек и Доккюм.
Особый характер придавало Фрисландии издавна развитое там коневодство. Оно принесло этой провинции много богатства. Торговля лошадьми оказалась очень доходной для населения. Хорошая рабочая лошадь стоила в 1740 г. 150 «каролюсгульденов»[45] и даже больше, в то время как раньше она стоила лишь четверть этой цены. Уже в XVII в. были опубликованы предписания о разведении чистокровных фризской и утрехтской пород лошадей. Несмотря на сопротивление со стороны крестьян, эти постановления сохраняли свою силу{149}.
Необходимо также упомянуть об овцеводстве: фрисландские овцы давали превосходную шерсть. С 1730 г. во Фрисландии началось также разведение картофеля, которое стало вскоре одним из главных источников доходов провинции{150}.
Из этого краткого обзора сельского хозяйства можно усмотреть большие различия в положении его в отдельных провинциях. В Голландии, Фрисландии, Гронингене и соседних областях Утрехта и Оверэйсела преобладало разведение крупного рогатого скота, дававшее и ценную молочную продукцию. Масло и сыр производились повсеместно, но различия в отдельных провинциях были немалые. Сыры из цельного молока и масло из сливок производились в Южной и Северной Голландии и Утрехте, а гаудский сыр – в Южной Голландии и Утрехте, эдамский сыр – в Северной Голландии. Во Фрисландии, Рейнланде, Делфланде приготовлялось масло из сливок, а сыр – из снятого молока. Фрисландия поставляла зеленый, кантский[46] и пряные сыры, Рейланд и Делфланд – тминный сыр. Это производство сыра являлось главным источником дохода сельских хозяев; в техническом отношении оно стояло значительно выше и приносило больше доходов, чем маслоделие с его побочными продуктами в других провинциях страны, где эти побочные продукты служили кормом для свиней и телят{151}.
В конце XVII в. молочные продукты, как и продукты земледелия, стали пользоваться более высокими покровительственными пошлинами. В 1671 г. ввозные пошлины на масло и сыр были повышены не менее чем на 25%, а вывозные в 1691 г. значительно снижены; в 1671 г. была установлена ввозная пошлина в 25% на сало, ветчину и мясо, а в 1686 г. – на скот в размере 20 гульд. с головы{152}.
До начала XIX в. торговля сельскохозяйственными продуктами в провинциях с преобладанием животноводства являлась одной из самых важных отраслей торговли Нидерландов; к этому еще надо прибавить торговлю заграничным маслом и заграничным (французским и швейцарским) сыром{153}.[47] Объем продукции животноводства зависел от размеров стада. В конце 1799 г. числилось 902 526 голов крупного рогатого скота, в том числе в Голландии 261 028, во Фрисландии 148 968.{154},[48]
В этот период мы почти ни в одной провинции не видим преобладания земледелия. В богатых областях Голландии жизнь была слишком дорога, чтобы стоило заниматься малодоходным хлебопашеством. Оправдывали себя лишь специальные культуры, как, например, марена, табак и др. В других – восточных – провинциях скотоводство и коневодство преобладали над земледелием, которое носило преимущественно потребительский характер. Только во Фрисландии, Гронингене, Зеландии земледелие играло большую роль в хозяйственной жизни.
В общем в XVII и XVIII вв. условия крестьянского хозяйства и быта были весьма примитивны. За исключением жителей провинции Голландии образ жизни и культурный уровень крестьян были столь же примитивны, как их земледельческая техника, уход за скотом, приготовление пищи, помол хлеба, обстановка в домах{155}. Эта отсталость в первую очередь объяснялась плохим состоянием средств сообщения; достижением считался даже скромный канал, по которому мог двигаться трешкоут (бечевое судно). Где отсутствовало и такое сообщение, там пользовались дорогами по глубоким пескам. Вследствие всего этого перевозки ограничивались самым необходимым.
Такие же большие различия, какие существовали в земледелии отдельных провинций, мы встречаем во всех других отраслях сельского хозяйства. Поэтому не представляется возможным дать единое изображение сельского хозяйства страны в целом, так как общую картину постоянно нарушают провинциальные и местные различия и особенности. Частично это являлось также результатом сильной децентрализации управления, которое в лучшем случае допускало некоторое единоообразие лишь там, где к этому вынуждали или это облегчали природные и эконом-географические условия. В первую очередь мы находим такие различия в столь важном для Голландии деле, как приобретение новых земельных площадей. В то время как, на западе страны это означало борьбу с морем, от которого отвоевывали все то, что оно в прежние времена захватило у суши в результате катастрофических наводнений, в то время как здесь все дело заключалось в дренаже и устройстве плотин, – в более возвышенных районах востока и севера приобретение новых земель являлось делом гораздо более тяжелым и сопряжено было с трудом, требовавшим большой самоотверженности. Осушение болот принесло безусловно много хорошего; но оно никогда не имело своими результатами приобретение столь плодородных земель, какие были отвоеваны путем устройства плотин на западе{156}. Выше мы уже упоминали о некоторых наиболее старых и крупных плотинах Голландии. В течение XVII и XVIII вв. прибавился еще целый ряд более мелких[49]. Ни одна из них ни по своим размерам, ни по значению не могла сравниться с плотинами и полдерами Бемстера (7174 га) и Схермера (4828 га). С течением времени также и на фрисландском берегу у лиманов отвоевали немного земли; в особенности следует отметить плотину Билтланда к северу от Лсэвардена. Сооружение ее относится еще к эпохе Габсбургов (1505–1508){157}. Кроме того, в XVIII и XIX вв. здесь, как и в других местах северного побережья Фрисландии, был сооружен ряд плотин, которые у Долларда дали дополнительно 3147 га{158}.
Совершенно иначе происходило приобретение новой земли в болотистых и луговых районах. Здесь встречались земельные пространства, где самым удивительным образом перемежались такие противоположности, как засушливые и обильные водой, пустынные и плодородные земли, и где вследствие этого человеку приходилось каждый клочок земли отвоевывать для земледелия упорным трудом{159}. Если это приобретение новых земель очень мало прогрессировало в период XVI–XVIII вв. и принесло поэтому сельскому и всему народному хозяйству страны вначале лишь незначительный доход, то это объяснялось различными причинами – в первую очередь распространенной еще общинной собственностью на пустоши, которые большей частью находились в руках марки.
Пустоши, принадлежавшие маркам, возделывались лишь в единичных случаях и не всегда законным путем. К тому же для их возделывания в больших масштабах отсутствовали нужные знания. Старый опыт, на котором покоилось сельское хозяйство, был недостаточен для таких предприятий. Кроме того, недоставало также рабочей силы для мелиорации болот{160}. Большим препятствием для культивирования заболоченных земель являлся также недостаток удобрения. Для вывоза последнего из городов на вересковые пустоши существовавшие средства сообщения были недостаточны. Наконец, городские капиталисты не видели в превращении пустошей в культурные земли особенной выгоды для себя. Гораздо привлекательнее казалось им устройство осушительных сооружений у моря. Это действительно оказалось более прибыльным делом.
В результате всего этого обрабатываемая площадь расширялась лишь незначительно. В 1795 г. одна треть всей площади республики оставалась невозделанной, а в Северном Брабанте даже две трети{161}.[50] Лишь выдачей премий и похвальных листов, которую с конца XVIII в. стали практиковать специальные общества, удалось обратить внимание на необходимость освоения пустошей, хотя это вначале не принесло большой практической пользы. Провинциальные правительства обнаруживали очень мало интереса к этому делу. Лишь в старых генералитетных землях, которые до 1795 г. были подчинены непосредственно Генеральным штатам[51], власти уделяли внимание освоению этих земель. В Северном Брабанте, где не было марок, в конце XVIII в. велись некоторые работы в этом направлении, но в небольших размерах. В XVIII в. в Голландии стали медленно приступать к обработке дюн.
Для расширения площади пахотных земель большое значение имели болота{162}. Их возделывание полностью относится ко времени республики. Хотя добыча торфа была известна и практиковалась уже раньше, тем не менее прежде болота все же не подвергались систематической разработке. Наоборот, добыча торфа на болотах была ограничена предписаниями провинций и зависела от специального разрешения. Предписания же эти преследовали главным образом регулирование снабжения топливом, недопущение вывоза торфа и произвольной его разработки. Но какое бы то ни было единообразие в этом деле отсутствовало{163}.
Наряду с единичными случаями возделывания болот, r особенности моховых болот на возвышенностях, в XVII и XVIII вв. на болотах Фрисландии, Дренте и Оверэйсела начали медленно, но непрерывно создаваться целые поселения. Так, например, в качестве торфяного рынка возник Меппел в Дренте, вокруг которого образовался целый ряд колоний. Дело освоения дрентских болот в XVII в. в значительной степени связано с именем Рулофа ван Эхтентот Эхтена. Он сумел мобилизовать для этой цели капиталы в Голландии и Утрехте. В результате возникла соответствующая компания, а затем колония «Хогевен», которая к 1661 г. уже значительно разрослась{164}.
Для осуществления всех этих мероприятий требовался, водный путь для вывоза торфа, и потому многочисленные водные магистрали в Дренте, Гронингене и Фрисландии обязаны своим существованием именно колониям, возникшим на болотах. Вначале основной задачей была разработка торфа. Это топливо имело тем большее значение для городской промышленности, что страна вообще испытывала недостаток в древесном топливе{165}. Винокуренные, пивоваренные, сахароваренные и другие заводы нуждались в торфе, так как каменный уголь и дрова стоили значительно дороже{166}.
В области мелиорации земель голландцы как на практике, так и в теории шли в ту эпоху впереди других европейских народов. Известная книга Яна Адрианш Легватера (род. в 1575 г.) о Гарлемер-мер (Гарлемском озере) и его осушении открыла в этом деле новые пути{167}. Но голландцы не имели самостоятельной сельскохозяйственной литературы; издававшаяся же представляла собой компиляции, не имевшие научной ценности. Лишь во второй половине XVIII в. под влиянием физиократов оживился интерес к экономике земледелия. Начиная с 1752 г. возник ряд благотворительных обществ, которые, в частности, ставили своей целью путем издания научно-популярной литературы ознакомить общество с нуждами сельского хозяйства. Эта литература оказалась, без сомнения, очень полезной и осветила много отдельных проблем земледелия, животноводства, садоводства и огородничества. Она оказала очень большое влияние еще и потому, что ее появление совпало с периодом подъема голландского сельского хозяйства, вызванного причинами общего порядка. С торговлей, особенно после последней войны с Англией, дело обстояло плохо, и внимание широких кругов обратилось поэтому к находившемуся до того в пренебрежении сельскому хозяйству.
Литература предшествующего времени и в теоретическом отношении уделяла мало внимания сельскому хозяйству. Насколько экономическая литература Нидерландов XVII и XVIII вв. была богата трудами о торговле, налогах и финансовых вопросах{168}, настолько же бедна она была работами по сельскому хозяйству. Лишь в тех случаях, когда вопрос касался или рационального ухода за овцами, представлявшего интерес для текстильной промышленности, или торговли такими сельскохозяйственными продуктами, как хлеб, – лишь в этих отдельных случаях голландская литература занималась сельским хозяйством. Но это были исключения{169}. Даже такой плодовитый писатель, как Питер де ла Курт, едва упоминает о сельском хозяйстве. Голландия существовала для него лишь как страна с мануфактурами, рыболовством, судоходством и торговлей. Даже движение физиократов, которое выдвинуло в середине XVIII в. сельское хозяйство на первое место по сравнению с торговлей и промышленностью и которое добивалось признания за естественными богатствами земли приоритета в народном хозяйстве, не имело в Нидерландах ни одного своего представителя, хотя у некоторых нидерландских писателей{170} не было недостатка в отдельных замечаниях о сельском хозяйстве. Еще Люзак в своем труде «Hollands rijkdom» («Богатство Голландии») видел источник этого богатства только в торговле и судоходстве.
На положении голландского крестьянства отражался, однако, не только слабый интерес к его нуждам со стороны властей, но и недостаток уважения к его тяжелому труду со стороны писателей и политиков. Большая часть последних всецело находилась под впечатлением грандиозного колониального и торгового могущества республики и оценивала земледелие лишь с точки зрения его, тогда, правда, очень скромных, доходов. На такое мнение о сельском хозяйстве оказывало влияние еще и то предпочтение, которое в Голландии испокон веков оказывалось городам и которое рассматривалось как вполне естественное явление. Города интересовались преимущественно вопросами свободы торговли, и эти вопросы выдвигались на первый план также и при обсуждении сельскохозяйственных проблем.
Крестьяне, вероятно, оставались бы совершенно равнодушными к такому невниманию, если бы оно не выражалось в практических мероприятиях. Промышленная политика городов, как уже выше упомянуто, была явно враждебна деревне; она препятствовала какому бы то ни было развертыванию городского ремесла в деревне[52] и встречала в этом вопросе сильную поддержку со стороны властей.
При Карле V и позднее, при республике, деревня в этом отношении оказалась отданной на полный произвол городов. Крестьянам не только запрещали заниматься известными ремеслами, но даже продавать масло, зерно и дрова{171}.
Конечно, деревня не всегда оставалась пассивной к такому гнету. Это можно видеть из попыток (порою – успешных) перенести городские промыслы, как, например, пивоварение, в деревню. В 1668 г. вследствие жалоб со стороны деревень штаты Голландии несколько облегчили деревенскому населению возможность заниматься ремеслами, но это относилось лишь к Голландии, где крестьяне сохранили личную свободу. На востоке, в Оверэйселе, Гелдерланде, Брабанте крестьяне не были свободны и были обязаны выполнять разные личные повинности{172}. Гнет же, тяготевший над крестьянами провинции Голландии, являлся результатом капитализма, который начиная с XVI в. получил сильное развитие в городах. Но в тех случаях, когда промыслы в деревнях были необходимы и полезны для городской промышленности, как, например, работа на дому для текстильной промышленности, такие промыслы в деревне допускались, так как их организация в городах была сопряжена со значительными расходами из-за высокой стоимости жизни{173}.
Конечно, более обременительными, чем эти, так сказать, косвенные тяготы, были непосредственные повинности. Последние также сильно различались по провинциям в зависимости от правовых отношений в сельском хозяйстве. Большая часть их была феодального происхождения и обусловливалась «сеньориальным правом», существовавшим во всех провинциях и меньше всего во Фрисландии, в которой феодальное право никогда не могло утвердиться. Эти тяготы были очень разнообразны и составляли для несвободного крестьянина значительное бремя. На востоке – в Гелдерланде, Оверэйселе – в XVII в. и в первой половине XVIII в. было еще много несвободных крепостных крестьян. В Твенте лишь в 1783 г. по инициативе ван-дер-Каппелен-тот-ден-Пол решена была отмена барщины{174}. Однако в остальных районах Оверэйссла еще в первой половине XIX в. можно было найти остатки крепостного состояния крестьянства.
Отмена обременительных для крестьян повинностей по поддержанию мостов, дорог, плотин, запруд и т. д. и т. п. сулила им (крестьянам) некоторое экономическое облегчение; тем более, что отмена эта в основном коснулась тех именно крестьян, которые жили в неблагоприятных по своим природным условиям районах или вблизи больших городов. Тем не менее и после отмены этих повинностей оставалось достаточно других тягот, давивших на сельское население. Такие производимые крестьянами продукты, как масло, сыр, мясо, конопля, лен, облагались в большинстве случаев очень высокими вывозными пошлинами, что, вполне естественно, затрудняло и удорожало сбыт. Был еще целый ряд других видов прямого обложения, которые тяготели над сельским хозяйством{175}.
Города, и прежде всего Амстердам, в первое время существования республики охотно перекладывали нежелательные для них налоги на деревню, что частично обусловило собой обнищание последней. Это заставило штаты Голландии освободить в 1612 г. деревню от сбора каждого 50-го пеннинга, т. е. 2%{176}. Среди прямых налогов на первом месте стоял поземельный, который взимался со всяких видов недвижимости: с дома и двора, с печки, с рыболовства, с ветряных мельниц, с переправы, с дыма, – вообще со всяких «господских прав» и «прав пользования».
Поземельный налог сильно различался по провинциям{177}. В Голландии в 1632 г. налог этот взимался в форме каждого пятого пеннинга с суммы арендной платы за участки и каждого восьмого пеннинга с суммы квартирной платы за дома и аренды за мельницы, а в 1732 г. в форме сбора каждого двенадцатого пеннинга{178}.[53] В Зеландии земли были разделены по своему плодородию на 7 классов с налогом от 34 до 52 штиверов за морген; сюда надо еще прибавить так называемый «Statenpenninge», взимавшийся обычно в форме каждого 200-го пеннинга с суммы арендной платы. Кроме того, взимались поборы за воду и за пруды, налоги на дома и мельницы, а также и десятина. В Оверэйселе поземельный налог взимался в размере 15 штиверов с каждого высеянного мальтера семян[54], а с земель, сдаваемых в аренду при денежной оплате, – каждый 7-й пеннинг арендной платы. Далее шли сборы, взимавшиеся при переходе прав собственности на недвижимость и т. п.
