Текст книги "К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках"

Автор книги: Эрнст Бааш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

Биржевые операции в Амстердаме, поскольку дело касалось фондовых операций производились в начале XVII в. в очень скромных и ограниченных масштабах; в основном они заключались в сделках с паями Ост-Индской, а затем Вест-Индской компаний, которые, однако, не являлись акциями в современном смысле этого слова, а были именными паевыми квитанциями участников компании^[285]. Эти акции обращались на бирже и быстро стали предметом спекуляции, причем образовывались группы дельцов, заинтересованные в повышении и понижении их^[286]. До 1672 г, мы не имеем, однако, никаких сведений о постоянном обращении государственных бумаг на бирже. С акциями Ост-Индской компании уже рано начались сделки на срок, которые оживили спекуляцию и увеличивали оборот, несмотря на то, что Генеральные штаты своими постановлениями в 1610–1677 гг. многократно запрещали такие сделки на срок^{792}. Так как акции распределялись по различным палатам компании, то скоро обнаружилась разница в курсах различных акций. Вначале на биржах обращались амстердамские и зеландские акции, впоследствии преобладали амстердамские; они котировались всегда по более высокому курсу^{793}. Поэтому вполне понятно, что амстердамская биржа тщательно следила за отправлением и прибытием ост-индских судов, за их грузами и стоимостью последних. От этих рейсов в значительной степени зависело благополучие биржевых спекулянтов^{794}.

В торговле государственными бумагами 1672 год явился поворотным. Это был год рождения современного кредита в военное время; в историко-экономическом отношении он представляет большой интерес не только для Голландии. Внезапное вторжение французов в июне 1672 г., которому республика могла противопоставить лишь весьма недостаточные военные силы, вызвало полнейший финансовый крах^{795}. В стране было достаточно денег, но потеря больших территорий уменьшила доходы, поступления от поземельного налога прекратились, торговля и транспорт приостановились. Пытались найти выход из положения наложением секвестра на вклады Ост-Индской компании в Мидделбургском и Роттердамском банках, но это оказалось лишь каплей в море^{796}. Тогда сделали попытку получить деньги путем выпуска пожизненных рент на очень выгодных условиях. Поступившие таким путем нечеканенное золото и серебро трудно было очень быстро превратить в наличные деньги, которые необходимы были для выплаты жалованья войскам^{797}. Предложение ввести имущественный налог с известными градациями немедленно вызвало возражения со всех сторон. Это служит интересным примером того, как даже в тяжелом положении не решались на необходимые меры из-за теоретических соображений^[287]. Для покрытия огромных расходов оставался лишь кредит, которым приходилось (покрывать не только потребности в самой стране, но даже «нужды союзников. Для одних союзников ежемесячно требовалось 10 млн. рейхсталеров. Такой кредит можно было найти лишь внутри страны. С Англией вели войну; от ганзейских и итальянских городов можно было надеяться получить деньги лишь по очень высоким процентам. Республика выдавала долговые обязательства, курс которых, конечно, сильно колебался, и которые вначале, при общей панике, имели очень небольшую ценность. Получению кредита помогла твердая позиция Амстердама, который и слышать не хотел об унизительном мире и возлагал свои надежды на собственную страну, на союзников, на императора и на Бранденбург^{798}. Амстердамские коммерсанты поняли очень скоро, что можно будет добиться более легких мирных условий, чем предлагаемые Англией и Францией, а именно 30 млн. гульд. и уступка территорий^{799}, если продолжать оказывать сопротивление, пойдя на дальнейшие жертвы. После того как французы отступили к востоку и был заключен союз с Брауншвейг-Люнебургом, кредит тотчас же поднялся, и оказалось возможным получить деньги. В конце сентября курс облигаций стоял на уровне 60%, после заключения союза с императором он повысился до 75, а в октябре до 93%. Правда, курс и потом еще сильно колебался и не всегда в сторону повышения. Объяснялось это характером ведения войны союзниками и принцем Вильгельмом III, не внушавшим доверия. В конце декабря курс облигаций стоял на уровне 50–55%. Когда в 1673 г. энергично приступили к собственным вооружениям, то курс улучшился, и высшая точка кризиса была пройдена.

В течение всего этого эпизода больше всего забот вызывала позиция союзников в отношении обещанных им Нидерландами субсидий, без которых император и Бранденбург, т. е. самые главные союзники, не могли вести войну. Тяжелое положение заставило в отношениях с императором прибегнуть к новому приему. Так как уплачивать наличными деньгами не было возможности, то вместо денег стали пересылать облигации. Это возбудило в Вене крайнее недоверие, и лишь постепенно императорскому послу в Гааге Лизола удалось рассеять сомнения Вены насчет субсидий в виде долговых бумаг. Но это отрицательное отношение, естественно, в течение длительного времени сказывалось в колеблющемся, нерешительном ведении войны императором. Лишь после того как в Вене укрепилось убеждение, что Нидерланды в состоянии платить только облигациями и что дальнейшее недоверие к облигациям лишь понизит их ценность и этим также кредитоспособность Голландии как союзника, императорское правительство решилось во время новых переговоров в 1673 г. признать этот способ уплаты^{800}. При оплате исходили из фактического курса облигаций. Таким путем голландские государственные долговые бумаги стали одним из находящихся в обращении средств платежа. Амстердамская биржа, которая определяла курс этих бумаг, получила неизвестное до того времени непосредственное влияние на ведение войны и этим также – на международную политику^[288]. Это событие вообще очень важно для правильной оценки характера и обращения биржевых бумаг.

Вначале Бранденбург, как и император, никак не мог приспособиться к этому способу платежа. Генеральные штаты обязались выплачивать курфюрсту наличными деньгами, однако оказались не в состоянии выполнить это обещание и предложили облигации. Курфюрст сначала вообще плохо разбирался в этом. Связь между биржевым кредитом и ведением войны была для него столь же непонятна, как и для венского императорского двора^{801}. Еще при заключении союзного договора с Генеральными штатами в 1674 г. он поставил условием, чтобы «платежи производились только в звонкой монете, а не «in banco», т. е. банковскими переводами^{802}, Дания, которая также являлась союзником Голландии, категорически отказалась принимать облигации, и лишь в 1673 г., когда положение улучшилось, она согласилась на новый договор и на эти условия.

Дело, однако, не ограничилось лишь однократным взаимодействием между происшествиями на амстердамской бирже и международными событиями того времени. Голландские государственные долговые обязательства стали предметом торговли и, как всякий другой товар, оказались зависимыми от конъюнктуры. Кредит и базирующаяся на нем система ценных бумаг распространились в таких местностях и в таких слоях общества, которые до того времени ничего о них не знали. Обращение на амстердамской фондовой бирже преимущественно облигаций провинции Голландии служит лишним доказательством преобладающего значения этой провинции и Амстердама. Значительно ниже был курс облигаций Генеральных штатов, что вполне естественно, так как большая часть республики была в руках врагов и будущность всего государства была еще совершенно не обеспечена. Курс их редко превышал 55%, в то время как курс облигаций провинции Голландии достигал в 1673 г. 80–85%.

В течение последующих десятилетий Амстердам постепенно превратился в фондовую биржу международного масштаба. С 1688 г. в Амстердаме началась игра на повышение и понижение курса ценных бумаг^{803}. Как уже было упомянуто, предметом такой спекуляции были в особенности императорские займы. Потребность голландских капиталистов в инвестировании своих капиталов с течением времени все более возрастала. Вначале это были инвестиции преимущественно в акции крупных нидерландских заокеанских компаний, теперь же капиталисты стали приобретать отечественные государственные бумаги: как общегосударственные («генералитета»), так и отдельных провинций и городов, а также адмиралтейств. С увеличением капитала и численности рантье расширились возможности инвестирования во внешние займы, в особенности после Утрехтского мира. Амстердамская биржа взяла на себя исключительное или частичное посредничество в этом деле. В середине XVIII в. амстердамский биржевой бюллетень приводил перечень 25 разных видов внутренних государственных и провинциальных облигаций, трех видов местных акций, трех видов английских акций, четырех видов английских государственных бумаг, шести видов немецких займов и т. д., всего 44 различных вида ценных бумаг^{804}. В 1796 г. эта цифра значительно возросла. Биржевой бюллетень содержал 57 видов внутренних займов, три императорских, четыре русских, три шведских, четыре датских, по два прусских и испанских, тринадцать американских, четыре польских, четыре саксонских, но ни одного английского и французского, а лишь «мандаты» («mandate»)^{805}.^[289],[290] Из биржевого бюллетеня мы ничего не узнаем о частных займах. Биржевой процент, который в начале XVIII в. снизился до 2–1³/₄%, благодаря многочисленным иностранным займам повысился до 2¹/₂ и 4%. Все более расширявшиеся в XVIII в. денежные операции отодвинули на задний план настоящую торговлю – куплю и продажу. Неверно, однако, мнение, что последняя будто бы была совершенно вытеснена.

Из спекуляций с валютой и акциями, несомненно, развилось также то мошенничество, которое начиная с XVII в. породило, особенно в Западной Европе, ряд своеобразных явлений. Родиной этих явлений была отнюдь не одна лишь Голландия, но высокое экономическое развитие этой страны привело к тому, что именно в Голландии многие явления этого рода были доведены до крайности и приняли здесь весьма специфические формы.

Еще до спекуляции с государственными бумагами, когда они обращались лишь в виде акций, в Голландии на основе высоко развитой культуры луковичных цветов в Гарлеме развилась настоящая тюльпаномания – спекуляция тюльпанами, которая имела все признаки и формы сделок на срок и приводила к настоящей биржевой игре на разницу^{806}. Эта биржевая спекуляция с тюльпанами, которая продолжалась в течение длительного времени в 30-х годах XVII в. и велась с выработанными приемами, представляла собой не что иное, как мошенничество, возникшее из духа времени в местной торговой среде. Оно возникло из известной мании к тюльпанам, но затем валютные спекулянты придали ей характер бессовестных биржевых махинаций. Эта тюльпаномания испарилась лишь после того, как падение цен привело участников этой спекуляции к суровой действительности и показало им настоящую цену цветочной луковицы^[291]. С историко-экономической точки зрения интересно, однако, что эта «торговля воздухом», эта биржевая спекуляция производилась не непосредственно валютными ценностями, вроде акций или государственных бумаг, но что могли спекулировать «ценностями», являвшимися продуктом фантазии и аффектации. Эта мошенническая спекуляция, основанная на тюльпаномании, имела значение как предвестница гораздо более серьезной и широкой биржевой спекуляции, распространившейся с конца XVII в.

Спекулятивный дух голландских коммерсантов сказывался также в биржевой торговле другими товарами, в отношении которых не было и помину о какой-либо мании. Так, биржевая спекуляция велась в Амстердаме в торговле такими важными продуктами нидерландского, очень развитого китобойного промысла, как китовый ус и ворвань; эта спекуляция (сделки на срок) имеет большое значение для истории развития этой отрасли народного хозяйства. Китоловы обычно возвращались домой между июнем и сентябрем. Таким образом, происходили две различные по своему характеру кампании. Весь год, в особенности весной и летом, покупали и продавали с доставкой «в течение сентября» или «между 1 сентября и концом октября», или «между 1 сентября и концом ноября», а впоследствии «после 1 марта» или «до конца мая». Эти сделки на срок заключались на основании предварительных данных о возвращающихся кораблях, но без каких-либо точных данных об итогах лова. Вторая спекулятивная кампания состояла в продаже и перепродаже контрактов в зависимости от ожидаемых перспектив; эти сделки часто основывались на личных отношениях и соображениях. При этом заключались очень рискованные сделки на разницу, которые часто служили причиной банкротств^{807}.^[292] На амстердамской бирже в XVII в. заключались также сделки на срок с перцем^{808}.

Лишь для одного вида товаров власти выступали против таких сделок, а именно – для хлеба. Мы уже говорили о том, что в Амстердаме велась большая торговля хлебом; временами она превосходила по своему объему торговлю всеми другими товарами. Уже в 1617 г. здесь существовала хлебная биржа, которая в 1768 г. была переведена в новое, массивное здание. Однако биржевые сделки на срок с хлебом никогда по-настоящему не смогли развиться. Зачатки их обнаруживались издавна. Уже в середине XVI в. в Амстердаме, по-видимому, заключались такие сделки. Их запрещали^{809}, но безуспешно, и лишь в 1698 г., когда народ особенно страдал от сильной дороговизны хлеба^[293], Генеральные штаты 17 октября категорически запретили биржевые сделки на срок с зерном. В связи с возникшими по этому поводу разногласиями было разъяснено, что запрещение относится лишь к будущим контрактам. Эту торговлю называли «торговлей воздухом» (Windhandel). Запрещение намеревались отнести также к торговле хмелем, но со стороны биржи было ясно заявлено, что до того времени сделки на срок с хмелем не производились. Таким образом, запрещение распространялось только на хлеб, гречиху, горох, бобы^{810}. В 1756 г. запрещение биржевых сделок на срок с хлебом было, вновь повторено^{811}, но такие сделки с кофе и водкой продолжались^{812}.

Установленный в 1689 г. амстердамскими властями биржевой налог на участников сделок с ост-индскими акциями в размере ¹/₂, а с вест-индских по ¹/₄ pro mille указывает на то, что от амстердамской биржи желали получить не только косвенные доходы, но что ее рассматривали в качестве объекта для прямого обложения. Этот налог впоследствии был снижен до ¹/₃ и ¹/₆ pro mille^{813}. Ограничение налогового обложения лишь акциями компаний говорит о том, что сделки с государственными бумагами не приняли еще такого масштаба, чтобы служить объектом налогового обложения.

Распространение так называемой «торговли воздухом», торговли несуществующими товарами, имело отрицательные результаты именно для сделок с ценными бумагами и акциями. В 1716 г. и в последующие годы мошеннические общества Джона Лоу вовлекли в свой водоворот также и Нидерланды. В 1720 г. общая сумма займов страхового общества, учрежденного им в Нидерландах, достигла номинальной суммы в 1150 млн. гульд., которые почти полностью были потеряны^{814}. Тем не менее этот горький опыт не отучил нидерландцев от дальнейших биржевых и спекулятивных эксцессов. Высшие круги давали этому пример. Во второй половине XVIII в. правители Амстердама в большинстве стояли очень близко к банкам и бирже. Самые крупные банкиры, такие, как Клиффорд, де Врей-Темминк, Дедел, Даниелш, были членами совета города, даже бургомистрами. Как во времена «золотого века»^[294], ратуша вновь превратилась в филиал биржи^{815}.

Несмотря на все предостережения, спекуляция не прекращалась; ее результаты со всей силой проявились в кризисах, разразившихся в 1763 и 1773 гг. В 1763 г. целый ряд факторов подготовил амстердамской бирже сильный удар. В Германии после Губертусбургского мира^[295] в результате предпринятой Пруссией монетной реформы произошло сильное обесценение всех обращавшихся денежных знаков, снизившихся до ¹/₄ своего номинала и даже ниже. Это отразилось, конечно, на вексельном курсе в Германии, а при тесной связи с амстердамским денежным рынком – также и на последнем^{816}. Амстердам со своим избытком капитала всегда предоставлял большие кредиты северным странам, Германии и др.^{817}. Так как вывоз из Голландии в эти страны по крайней мере в три раза превышал ввоз из этих стран, то дефицит покрывался за границей векселями, которые имели ценность лишь постольку, поскольку им доверяли. В течение десятилетий обращение векселей настолько возросло, что их сумма в 15 раз превышала ценность обращавшихся наличных денег и надежных бумаг в Голландии. К этому пассивному торговому балансу Германии, находившему свое выражение в вексельной задолженности, прибавились еще чрезвычайно тяжелые военные тяготы и порча монеты. До тех пор, пока крупные капиталисты дисконтировали векселя, все шло хорошо. Но экспорт из Голландии во время войны очень значительных сумм в виде английских займов привел постепенно к выкачке денег из страны. Поэтому у капиталистов отпала всякая заинтересованность учитывать векселя. Другие же капиталисты из предосторожности хранили свои деньги у себя, взысклвали деньги по векселям, срок которых истек, и отказывались предоставлять кредит под новые векселя. В конце концов, поскольку вся кредитная система базировалась на вексельном обращении, крах стал неизбежен^[296]. После ряда банкротств в Амстердаме, Гамбурге, Бремене, Берлине, Лейпциге, Стокгольме и т. д. 25 июля последовало банкротство старой 200-летней фирмы де Нефвилля в Амстердаме. Предшествовал этому банкротству крах одного из первых еврейских банкирских домов «Аренд Иозеф и К°». После этого началось поголовное банкротство банков, причем многие воспользовались случаем, чтобы дешево отделаться от своих обязательств. Кассиры скрывались с доверенными им деньгами. Паника стала всеобщей. Денег нельзя было получить даже под ценные бумаги и товары. Амстердамский банк держался прекрасно. Банковские деньги в один день пали на ¹/₂% ниже кассовых денег, но быстро поправились, доведя ажио (лаж) до 1%. 4 августа было решено принимать в банк под квитанции (рецеписсы) серебро в слитках^{818}. Банкротство Нефвилля привело к тому, что почти все векселя были возвращены в Гамбург опротестованными, что вызвало здесь в свою очередь многочисленные банкротства^{819}. Гамбург, Брауишвейг и Стокгольм лишь очень нескоро оправились от этой катастрофы. В Гамбурге предприняты были шаги к тому, чтобы оказать поддержку Нефвиллю, в том же направлении действовали из Берлина. В Амстердаме на крах Нефвилля равнодушно смотрели и мало беспокоились о потерях за границей^[297]. Шатким, по существу, оказалось тогда положение всех амстердамских банков, даже «Хопе и К°». Наибольшие потери понес Гамбург. Нефвилль оказался в состоянии выплатить своим кредиторам 70% задолженности; фактически по соглашению с кредиторами он выплатил лишь 60%. Но еще в 1799 г. гамбургские кредиторы ожидали оплаты своей части. Амстердамская биржа в общем быстро оправилась от этой катастрофы. Результат кризиса был тот, что русские и данцигские векселя, которые до того времени котировались лишь на амстердамской бирже, стали также котироваться на гамбургской и лондонской^{820}, что очень повредило амстердамской бирже; доверие, которым она пользовалась за границей, пошатнулось. В связи с этим кризисом возникло много проектов восстановления упавшего было кредита; предложены были организация кредитного банка, выпуск бумажных денег, устройство лотереи.

Кризис 1772–1773 гг. следует почти целиком приписать спекуляции акциями и чрезмерной «торговле воздухом»^{821}. На лондонской бирже уже издавна спекулировали в больших масштабах с акциями английской Ост-Индской компании. Летом 1772 г. это привело в Лондоне к многочисленным банкротствам. Этот кризис нашел свое отражение в Амстердаме, на бирже которого в это время также процветала невиданного размаха спекуляция ценными бумагами и акциями. Банкротство известного банка «Клиффорд и сыновья» дало сигнал к общей панике. За этим банкротством последовали другие. На этот раз опять обнаружился низкий моральный уровень купечества^{822}. Кризис 1773 г. отличался от кризиса 1763 г. тем, что в то время, как в 1763 г. мелкие держатели не были им затронуты, а также благодаря покровительству со стороны крупных банков мало пострадали держатели иностранных займов, – в 1773 г. все они были сильно задеты кризисом. На этот раз вмешались также амстердамские городские власти: в январе 1773 г. они учредили ссудную кассу, которой банк предоставил необходимые средства^{823}.

Амстердамский кризис оказал влияние на Гамбург, Стокгольм, Копенгаген, на Россию и на все страны, которые состояли в оживленных торговых и финансовых сношениях с Амстердамом. К кредиторам Клиффорда принадлежали Английский банк, германский император, датский король. Наконец, было решено удовлетворить кредиторов в пределах 30%. Во время этого кризиса были выдвинуты многочисленные предложения, которые отчасти имели своей целью более справедливое удовлетворение пострадавших. Действительный успех в этом направлении имел изданный 30 января 1777 г. новый устав о несостоятельности, более приспособленный к современным условиям, чем уставы 1659 и 1729 гг., относившиеся ко времени, когда сделки с векселями не имели еще того масштаба и значения, как во второй половине XVIII в.

Лотерейная игра, которая существовала в Нидерландах еще со средних веков, не представляла собой настоящей биржевой игры, но по внешности она имела много общего с последней. Она всегда преследовала благотворительные цели и с середины XVI в. стала также источником государственных доходов^{824}. Более крупные лотереи начали проводиться лишь с конца XVII в. и сильно разжигали страсть к игре, причем благотворительный характер их постепенно отступал на задний план. Все более и более стали проявляться страсть к выигрышу, желание заработать деньги не работая^{825}. Чем хуже было положение в стране, тем более увеличивалось число лотерей. Так было, например, в 1798–1803 гг.^{826}.^[298]

В круг деятельности биржи входило также страховое дело. Если непосредственное хозяйственное значение страхования весьма ограничено, то в качестве вспомогательной отрасли оно имело неоценимое значение для торговли и судоходства; поэтому в историко-экономическом исследовании его нельзя не коснуться.

Страховое дело перешло к Амстердаму, как часть антверпенского наследства. Вначале объем его был весьма скромным, так как страхование морских судов, которое тогда превосходило по своему значению все другие виды страхования, еще не было развито в таком масштабе, как впоследствии; многие купцы предпочитали нести риск сами. Однако уже в XVI в. видный купец и одновременно поэт Румер Висхер (род. в 1547 г.) энергично действовал в области страхования судов. Оно часто проводилось на общий счет^{827}. Только в течение XVII в., ввиду рискованности плавания по морю, морское страхование расширилось. Охранные суда, плавание судов под конвоем не гарантировали от потерь. За 1624–1634 гг. около 400 крупных судов было разграблено, много купцов из-за этого окончательно разорилось. Фрахты поэтому все более дорожали, страховые премии повысились с 2–3% до 8–10%^{828}.

Уже в 1617 г. Михаел де Маухерон выдвинул предложение организовать общую «Страховую палату» («Camer van assurantie»). Но оно не было осуществлено^{829}. В конце 1628 г. несколько амстердамских купцов вновь выдвинули этот план; они проектировали организацию страхового общества, которому была бы предоставлена монополия сроком на 24 года^{830}. Всякий купец, который вел торговлю с Востоком или Западом, обязывался страховать ⁹/₁₀ отправляемых товаров, ¹/₁₀ не страховалась и оставалась под его личный риск. Страховая премия должна была составлять 1¹/₂–5¹/₂%. Компании предоставлялось право контроля над судами. Ни одно судно не имело права получать конвой от государства без предъявления свидетельства об оплате премии компании. Сама компания обязывалась постоянно содержать на море по меньшей мере 60 военных кораблей, за что получала монополию на торговлю с Африкой и Левантом.

Этот план, инициаторами которого были видные коммерсанты Алберт Кунрадш Бюрг, Элиас Трип, Ханс ван Лон, встретил, однако, сильные возражения. С одной стороны, в Амстердаме опасались монополистического характера компании, а с другой – боялись, что премия, которая по проекту должна уплачиваться лишь в случае нужды, может превратиться в постоянное бремя для торговли. Это может побудить другие народы, на которых также будет возложено это бремя, с своей стороны, взимать аналогичные поборы с голландцев^{831}. Противником плана выступил также Гарлем^{832}. Гарлемцы справедливо указывали, что ошибочно предполагать, будто бы у других народов нет моряков, знающих дорогу к Гибралтару, и что они поэтому принуждены будут согласиться на такие премии. Такое принудительное обременение, утверждали они, лишь отвлечет торговлю от Голландии и принесет вред промышленности; помимо того, этот план противоречит также нидерландской свободе, между тем как «мы во всем свете известны как свободные нидерландцы». Амстердамцы указывали еще на ущерб, который план принесет судостроению. Компания отвлечет от него на 3–4 года большие капиталы, сильно вздорожает лес и т. д.^{833} Главными мотивами, выдвинутыми при обсуждении проекта, были высокое обложение и ограничение свободы. За проект стоял вместе с другими внутренними городами Лейден, который издавна проявлял протекционистские тенденции. Наконец, в качестве аргумента в пользу необходимости избегать таких обременительных учреждений, выдвигалась конкуренция со стороны Гамбурга^{834}. Перевес получили отрицательные голоса портовых городов, которые и знать не хотели о такой принудительной организации^{835}.

В ближайшие годы план этот вновь многократно возникал, каждый раз в немного измененной форме и частично с учетом выдвинутых против него возражений. Так, в проекте 1634 г. монополия ограничивалась нехристианскими областями Леванта и Африки, а субсидия со стороны государства снижалась с 40 до 20 тонн золота^{836}.^[299] Однако из-за сопротивления Голландии план этот, несмотря на настояние Генеральных штатов и на большой интерес к нему принца Фридриха-Генриха, не имел успеха. Амстердам, который и тогда оказывал принцу упорное сопротивление^{837}, твердо оставался при своем отрицательном мнении по отношению к плану. Вместо обременительных страховых премий он готов был согласиться лишь на «торговый налог» (Veilgeld). Кроме того, подозрение внушали частные интересы участников компании и сомнения в способности частного общества вооружать и содержать военные корабли^{838}. Амстердам, имевший на своей стороне только Гарлем и мелкие города северных районов, выступил в 1634 г. против большей части провинций, которых поддерживали Фридрих-Генрих, Государственный совет и штаты Голландии. В 1636 г, план этот был решительно отвергнут Амстердамом^{839}, и дело было окончательно ликвидировано. Между тем положение на море улучшилось. В конце 1637 г., когда Тромп и Витте де Вит встали во главе флота, начался славный период нидерландского морского флота. Проект этот всплывал еще несколько раз, но лишь для того, чтобы столь же быстро исчезнуть. Весь этот эпизод интересен для истории страхового дела; он служит, кроме того, лишним свидетельством преобладающего влияния Амстердама.

Если были выступления против плана принудительного страхования, в отношении которого действительно имелись серьезные сомнения, то это отнюдь не означало, что так же отрицательно откосились и к частному страхованию. В течение XVII в. страховое дело получило дальнейшее развитие, в особенности в Амстердаме; но в первой половине XVII в. ничего не было слышно о самостоятельных страхователях, которые занимались бы специально этим делом; не было их также и в Роттердаме. Страхование производилось купцами наряду с другим делами^{840}.^[300]

Широкое распространение страхования в Амстердаме видно из того, что иностранцы много и часто производили страхование в этом городе. Например, Гамбург страховал свои конвойные корабли^{841}. В Амстердаме страховали потому, что страховая премия была там ниже, чем в других местах. Около 1720 г. в Амстердаме было примерно 100 страховых маклеров, а в Гамбурге в 1701 г. – всего 18^{842}.^[301]

Страховое дело Голландии принадлежало все же к авантюристическим предприятиям. Уже вышеупомянутые планы 1628 г. и последующих лет не были совершенно свободны от фантастических идей, а в 1720 г. страховое дело Голландии было втянуто в процветавшую тогда спекуляцию акциями^{843}. В Амстердаме, где всего лучше были осведомлены о состоянии дел, с самого начала отнеслись к этому довольно отрицательно; проектировавшееся тогда страховое общество не было образовано из-за возражений со стороны городских властей. В Роттердаме были смелее и организовали «Общество страхования» (Maatschappy van assurantie) с капиталом в 12 600 тыс. гульд.^{844}.^[302] На фоне многочисленных организованных в то время в Голландии дутых обществ, которые также заявляли в своих объявлениях о «страховании», это общество пользовалось уважением, поскольку оно удовлетворяло определенной потребности, разумно управлялось и просуществовало до настоящего времени. Организация этого общества тотчас же сказалась за границей; образовавшиеся в том же году в Гамбурге несколько страховых обществ определенно ссылались на роттердамскую компанию. Указывали также на то, что если гамбургским обществам не повезет, то много заинтересованных лиц вложит свои деньги в роттердамское общество^{845}. Наряду с этим обществом некоторого успеха достигло также мидделбургское общество. Однако это общество занималось более страхованием от огня, чем страхованием морских судов.

Упадок грузового судоходства в XVIII в. повлек за собой сокращение морского страхования. Организация жизнеспособных страховых обществ за границей, в особенности в Гамбурге, сделала здесь страховое дело независимым от Амстердама, где все еще ощущался недостаток объединения и в страховом деле^{846}.

8. ТОРГОВЛЯ И ТОРГОВАЯ ПОЛИТИКА

В середине XVI в. торговля Северных Нидерландов не могла сравниться с тем расцветом, который переживала торговля Южных Нидерландов с ее центрами вначале в Брюгге, а затем в Антверпене. Валлонско-фламандская промышленность также значительно превосходила тогда североголландскую. Такие города, как Гент, Мехелн, Брюгге, Лувен, Антверпен, являлись центрами старой, имевшей прочные корни культуры с высоко развитой промышленностью, которой северо-нидерландская промышленность с центрами в Лейдене, Амстердаме, Делфте, Роттердаме много уступала. Брюгге и Антверпен стояли в Северной Европе на первом месте по торговле с Левантом, Испанией, Португалией, Италией. Здесь был центр торговли пряностями. Здесь имела свои фактории Ганза, в то время как даже в периоды своего наибольшего расцвета Ганза никогда не создавала прочных факторий в Северных Нидерландах.