Текст книги "К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках"

Автор книги: Эрнст Бааш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 35 страниц)

Столь же печально было положение сельдяного промысла. Сильный упадок в нем замечался уже в конце XVIII столетия^{1266}, но с 1807 г. он ускорился. В 1810 г. вышло в море всего 20 буйсов, которые привезли 194 ласта рыбы^{1267}. Для Делфсхавена последние известные нам цифры относятся к 1795 г.; в тот год вышел в море один единственный буйс и привез целых 13 ластов рыбы. Многие суда для ловли сельдей перешли в руки иностранцев; особенно предприимчивыми в этом направлении были жители Ольденбурга^{1268}.

С падением республики и французского владычества для сельдяного промысла начался наиболее тяжелый период. Правда, освободились от некоторых прежних ограничений, но зато наступил и конец получавшимся до сих пор правительственным субсидиям. Ощущался также сильный недостаток в моряках. Экспортную торговлю сельдями пытались поддержать укладкой заграничных сельдей в голландские бочки и засолом зёйдерзейской сельди. Но уже в 1798 г. все старые законы о сельдях были восстановлены, а большой закон о рыболовстве 1801 г. повторял все прежние постановления. Крайне неблагоприятное влияние на рыболовство оказывали продолжавшиеся военные действия. Чувствовалось это даже маасским рыболовством, где до тех пор дело обстояло наиболее благополучно^{1269}. Запрещение рыбакам оставаться в море долее 24 часов сряду сделало ловлю сельдей и другой рыбы для засола совершенно невозможной^{1270}. Облегчение сельдяного промысла наступило лишь после императорского декрета от 25 апреля 1812 г., давшего свободу морскому рыболовству. Однако на Ярмутских отмелях разрешалось ловить рыбу только жителям Нордвейка и Катвейка, и дольше месяца они не имели права там оставаться^{1271}.

Еще хуже обстояло дело в китобойном промысле. Те немногие суда, которые плавали еще под голландским флагом, страдали от недостатка в матросах. Они часто комплектовали команду в Германии, в частности в районах Нижнего Везера, жители которых соглашались наниматься на суда^{1272}. В начале XIX столетия в период краткого перемирия 1802 г. были восстановлены премии за китобойные рейсы. Даже была основана «Китобойная компания Южных морей» с капиталом в 790 тыс. гульд., однако она так и не приступила к деятельности^{1273}.^[419]

Для сельского хозяйства этот краткий период создал юридически и практически весьма выгодные условия. В новой конституции Батавской республики забота о земледелии нашла себе ясное выражение. В ст. 54 говорилось, что общество требует от Батавской республики наиболее энергичного поощрения земледелия для его процветания, что особенно касается еще не возделанных, пустующих земель. Это было, конечно, прогрессом по сравнению с прежними временами, когда сельскому хозяйству уделялось мало внимания.

Еще большее значение, чем эта теоретическая программа, имело упразднение той же конституцией всех помещичьих привилегий, десятин и пр. Конституциями 1801 и 1805 гг. отменено было также ленное право – при уплате землевладельцам небольшой компенсации^{1274}. Впрочем, уплата десятины духовенству конституциями не отменялась.

Основательно взялись также за раздел земель, находившихся в общем владении марок, или общин. До конца XVIII в. общинные земли юридически и фактически оставались почти всецело в том состоянии, в каком они дошли от средних веков. Их правовое н фактическое положение было различным в каждой провинции. Марки отчасти являлись объединениями, наделенными публично-правовой юрисдикцией^{1275}. Конституция 1798 г. отменила такое положение, придав маркам частноправовой характер. На этом пока и остановились, фактически не урегулировав положения. В XIX, столетии началась беспрерывная борьба против марок; законом 16 апреля 1809 г. устанавливался порядок раздела общинных земель между лицами, имевшими на это право, и с их согласия. Но подобно многим другим мероприятиям, предписанным законами того времени, это распоряжение не было проведено в жизнь.

Полезной для сельского хозяйства была отмена многочисленных, мелких и крупных налогов, проведенная конституцией 1798 г. До проектировавшегося общего урегулирования налогового обложения дело, правда, не дошло, а остановилось на предложениях. В общем нидерландские крестьяне не слишком страдали во время французской оккупации, когда цены на зерно стояли высоко, а запреты на вывоз молочных продуктов часто обходились^{1276}.

Многочисленные запреты на вывоз зерна и картофеля, которые издавались в 1795–1802 гг., лишь временно мешали такому ходу развития^{1277}.

Следует, однако, отметить, что в период глубочайшей депрессии в торговых делах находились купцы, которые вкладывали оставшиеся еще у них капиталы в землю и в мелиорацию. Так, 23 роттердамских купца с бургомистром Виллемом Сюрмондом во главе занялись запруживанием полдера «Луис» (позже названного полдером Вильгельмины) в Южном Бевеланде, в Зеландии, что дало 4 тыс. моргенов пахотной земли^{1278}. Если, с одной стороны, это являлось признаком доверия к сельскому хозяйству, то, с другой – это доказывало, что в то время можно было доверять капитал с надеждой на получение с него доходов единственно только земле.

Весьма плачевную картину представляли финансы того времени. Если и раньше положение их было, как мы уже видели, крайне неблагополучным, то теперь оно ухудшалось с увеличивающейся быстротой. Экономический крах, вполне закономерно, оказывал на них в высшей степени пагубное влияние. Начиная с 1785 г. была поставлена задача более равномерного распределения налогов и реорганизации системы квот. В 1792 г. новая схема распределения квот была готова: по ней на Голландию приходилось 62¹/₂₀%, на Фрисландию 9¹/₂% (до того 11¹/₂%), на Зеландию 3³/₄% (раньше 9%), на генералитетные земли – 4¹/₂%.^{1279} В связи с происшедшим тогда политическим переворотом эта реформа не была осуществлена, да ввиду наступившего тогда тяжелого положения она принесла бы мало пользы. В прежнее время имущественные налоги исчислялись в размере каждого сотого пеннинга и т. д.; теперь же обложение было более строгим. В 1788 г. со всякого имущества в Голландии взималось 4%, в 1793–1794 гг. – 2, в 1795 и 1796 гг. – по 6%; за 17 лет (1788–1804) всего со всех видов имущества – 36%^[; кроме того, с доходов в 1797 г. – 8%, в 1798 г. – 10, в 1801 г. – 4 и в 1802–1804 гг. – по 7%, итого за годы 1797–1804 – 53%.^{1280} Но все это, в конце концов, помогало мало. Источники богатства иссякли и не могли больше удовлетворить возраставших требований. Бремя государственного долга между тем сильно возросло. В конце столетия сумма долга равнялась 1126 млн. гульд., но большая часть его была навязана государству после 1795 г.^{1281} Ниже мы еще возвратимся к этому.

Батавская республика приняла на себя все долги отдельных провинций, адмиралтейств, Ост-Индской компании и др. В первом государственном бюджете новой республики, опубликованном в 1799 г., расходы исчислялись в 79 666 937 гульд., из которых 29 257 196 гульд. приходилось на уплату процентов и рент; за вычетом потребностей провинций можно было рассчитывать приблизительно на 33 млн. гульд. дохода. При непрерывном росте государственного долга в ближайшие затем годы, проценты на который возросли с 1795 до 1804 г. на 34 млн. гульд.^{1282}, возможность вести правильное финансовое хозяйство была совершенно исключена.

Эксперты вроде Гольдберга и Гогеля тщетно настаивали после внимательного изучения существовавшего финансового положения на радикальной реформе налоговой системы, как на единственном средстве спасения страны от полного банкротства. «Налоги, – писал Гольдберг 19 мая 1799 г., – негодны и гибельны для национальной промышленности; необходима более совершенная и мудрая система обложения»^{1283}. Налоги достигали в то время 64 фр. на душу, тогда как во Франции приходилось на человека всего 15 фр.^{1284} Кроме того, необходимо было упрощение управления и налогового обложения, и особенно уравнение обложения внутренних провинций с провинцией Голландией. Это устранило бы существовавшие недостатки, контрабанду, коррупцию и позволило бы сократить штат чиновников^{1285}. Такое обещание содержалось уже в конституции 1798 г.; в правление Шиммельпеннинка^[420], в 1805 г., надеялись, наконец, на возможность взяться за это по-настоящему.

Ведь налоговое неравенство между отдельными провинциями бросалось всем в глаза; например, богатая провинция Гронинген, с населением на 20 тыс. человек большим, чем в Утрехте, и на 30 тыс. большим, чем в Зеландии, платила на 700 тыс. гульд. в год меньше, чем каждая из этих провинций. Таким образом, обитатель Гронингена платил 12 гульд. в год, житель Утрехта – 22 гульд., а зеландец – 25 гульд. Проектировалось введение нового косвенного налога, который должен был принести государству 52–53 млн. гульд. дохода.

Однако в затруднительных политических условиях последующего времени удалось осуществить лишь самую малую часть новой, разработанной Гогелем, системы^{1286}. Торговля, судоходство, промышленность были доведены до полного расстройства и все менее и менее годились быть источниками налоговых поступлений в государственную казну; к казне предъявлялось все больше требований, долги росли. Все это мешало проведению налоговой реформы. А то, что было проведено в жизнь, не могло успокоить общественность; облегчения тяжелых налогов оно не принесло. В 1805 г. снова должно было быть уплачено 3% со всех видов капитала, что было весьма обременительно, в частности для купцов^{1287}.

Ни правительство короля Людовика, ни империя не были в состоянии облегчить это бремя^[421]. Тот факт, что даже в 1813 г. в Амстердаме имелся ряд лиц с очень значительными доходами, а именно 50 человек, доходы которых колебались между 25 тыс. и 60 тыс. гульд., не должен заслонять общего плохого материального положения. Большинство из этих пятидесяти были богатые крупные купцы и банкиры, в том числе Браундберг, Голл, Борский, Виллинк. По сравнению с прежними временами, когда богатством располагало значительно большее число лиц, обладавших притом каждое значительно большим состоянием, положение в 1813 г. было весьма скромным^[422]. Между тем, государственный долг возрос чрезвычайно. При вторжении французов в Нидерланды в 1795 г. расходы увеличились. В провинции Голландии сумма их составляла в 1795 г. 50 596 837 гульд., в 1797 г. – 42 732 358 гульд., тогда как доходы в те же годы выразились в цифрах 49 918 007 и 40 346 741 гульд.^{1288} Не лучше было и в других провинциях, но в Голландии финансы были обременены сильнее всего. В прочих провинциях, за исключением Оверэйсела, доходы превышали обыкновенные расходы, тогда как Голландия имела в 1796 г. дефицит в 4,5 млн. гульд.^{1289} В общем же обложении на долю Голландии приходилось тогда больше, чем на долю Гелдерланда, и в шесть раз больше, чем на долю Фрисландии^[423].

В 1799 г. долги всех провинций были, наконец, соединены в единый долг государства. Утверждают, что это было сопряжено с преимуществами для Голландии. Но против этого можно возразить, что причиной ее задолженности являлась отчасти невозможность оплачивать из своих обыкновенных доходов свою долю общего обложения, да кроме того еще выдавать ссуды провинциям, не выплатившим причитающихся им налогов. Таким образом, Голландии возвращались только те средства, которые она уплачивала в течение долгого времени, почти с основания республики, за себя и за другие провинции^{1290}.

Объединение всех долгов и обязательств было связано с объявлением всех их национальным долгом. Сюда входило большое количество облигаций, рецеписс и квитанций «генералитета», отдельных провинций, адмиралтейств, наконец, Ост-Индской компании, обязательства которой, после ее ликвидации, были взяты на себя государством^{1291}.^[424] У одной только провинции Голландии различалось не менее 24 видов долговых обязательств, выкупных рент, рецеписс и т. д. Адмиралтейства выпустили 2¹/₂-процентные и 4-процснтные облигации, Ост-Индская компания также; помимо этого, она выпустила еще непрерывно-доходные билеты из 6% сроком на 25 лет. Были сделаны попытки установить общий процент для всех капиталов, полученных в виде кредита на различных условиях, но это удалось сделать только в 1814 г.

Пока же пытались установить бюджет и сбалансировать его, но, как мы видели выше, – безуспешно. И дефицит и долги росли со страшной быстротой. В 1805 г. государственные расходы составляли 95–96 млн. гульд., причем 30 млн. гульд. из них шли на уплату процентов и на погашение долга. Ежегодный дефицит достигал 62–63 млн. гульд.; сумма уплачиваемых процентов сравнялась с суммой всех государственных расходов прежних времен. Одно только содержание французских войск стоило республике в 1804 г. 229 млн. гульд. Когда в 1806 г. Людовик Наполеон сделался королем Голландии, в кассе государственного казначейства хранилось 200 тыс. гульд.; но в то же время имелось налицо 44 млн. гульд. неоплаченных долгов.

Ввиду такого положения неудивительно, что кредит республики неуклонно падал. Батавские рескрипции, выпущенные «генералитетом» в 1797 г., подлежали оплате либо по розыгрышу 22 сентября каждого года, либо после заключения мира (payables après la paix). Курс первых на каждое 10 января составлял: 1797 г. – 60–61; 1798 г. – 44¹/₂–46; 1799 г. – 35–36; 1800 г. – 33–34; 1801 г. – 31–32; 1802 г. – 29–30; 1803 г. – 28–29; 1804 г. – 27–28.^[425] Облигации «payables apres la paix» котировались 10 января 1797 г. в 25–26. В связи с ожидавшимся заключением мира они поднялись в цене и достигли в декабре 1802 г. наивысшего курса в 71, но затем снова упали; при последней котировке 29 ноября 1811 г. их курс стоял на уровне 11¹/₂– 12. Не лучше обстояло с курсом различных облигаций и пр., все еще котировавшихся на бирже. Облигации зеландского адмиралтейства, стоявшие еще в 1809 г. на уровне 34, упали в 1811 г. до 8, квитанции (рецеписсы) Ост-Индской компании понизились за тот же срок с 38 до 9 гульд.^{1292} В ноябре 1811 г. выпуск биржевого бюллетеня ценных бумаг был прекращен, так что с тех пор отметка курса производилась лишь частным образом. Эти частные записи показывают, до какой степени кредитная система пришла в упадок; например, в ноябре 1812 г. 2¹/₂-процентные бумаги, внесенные в «Гросбух государственного долга» (Grootboek der publieke Schuld)^[426] котировались в 12¹/₂, 3-процентные – в 14¹/₂, 5-процентные – вместо 100 в 23¹/₂.^{1293}

В царствование короля Людовика государственный долг увеличился на 90 млн. гульд., сумма уплачиваемых ежегодно процентов достигла 40 млн. гульд.^{1294}. Но, несмотря на то, что перед всеми взорами все с большей ясностью открывалась финансовая пропасть, к которой стремилось государство, в условиях того времени не представлялось возможности изменить что-либо по существу.

8 1807 г. был заключен заем в 40 млн. гульд., который подлежал ежегодной амортизации на 4 млн. гульд. и окончательному погашению в 1825 г. Но потребность в новых средствах, изыскать которые можно было только посредством займов, не прекращалась и дальше. К моменту включения в состав империи капитальный долг республики составлял 1264 051561 гульд.^[427].

Объявление 9 июля 1810 г. о том, что проценты по государственному долгу за текущий год будут выплачиваться в размере одной трети их номинальной суммы, было в то же время объявлением государственного банкротства. Предполагавшееся слияние голландского и французского долга не состоялось. За период принадлежности Нидерландов к империи долг продолжал расти, а именно на 1598 459 фр.; долг этот происходил от ликвидации фондов упраздненного в 1812 г. Тевтонского ордена. В поисках денег были выпущены, согласно императорскому декрету от 23 сентября 1810 г., объявленные платежным средством 500-гульденовые облигации 4-процентного займа под домены, всего на сумму в 30 млн. фр., в которой исчислялись недоимки голландского долга после его уменьшения до одной трети^{1295}. За время до падения наполеоновского режима в Голландии из этого займа было истрачено 9 млн. фр. Фактически республика давно уже обанкротилась; выпущенные рескрипции не имели решительно никакого солидного покрытия^[428].

Наполеон, желавший покончить с существовавшей до этого времени финансовой системой, уже в 1805 г. требовал объявления банкротства и отказался от этой мысли только по совету Шиммельпеннинка. Последний разъяснил императору, что 16–18 млн. гульд. из тех 30 млн., которые республика платила ежегодно в виде процентов, состояли из разного рода налогов, уплачиваемых собственниками, почти исключительно нидерландцами. Объявление банкротства разорило бы их, а с тем вместе приостановилась бы и уплата налогов. Республика сэкономила бы на этом не свыше 4–5 млн.^{1296}. В сущности это являлось только отсрочкой; положение кредиторов республики не стало лучше от того, что банкротство было объявлено пятью годами позже.

С последнего десятилетия XVIII в. внешние займы заключались реже. Причиной этого являлась, во-первых, неустойчивость политического положения, затем – оскудение капиталами. Но даже в то время, как дела Голландии в достаточной мере ухудшились и кредит ее значительно упал, в 1798 г. амстердамский банкирский дом Э. Крузе и К° вел еще переговоры с Испанией о займе в 3 млн. гульд. из 5%.^{1297} Проницательные люди, каким являлся, например, финансовый агент Гогель, воспринимали это с горечью. Гогель вообще осуждал широкое развитие рантьерства среди частных лиц – держателей займов и сомневался в возможности повысить национальное благосостояние процентами от займов. «Сохрани бог от вражеского вторжения всякое общество, состоящее из рантье», – восклицал он^{1298}. Он был прав в своих жалобах на то, что голландские деньги используются повсюду на вещи, не имеющие ничего общего с государственными интересами родной страны^[429].

Истощение экономических ресурсов фактически не допускало продолжения прежней системы займов. В одном французском донесении в апреле 1799 г. говорится о том, что сумма процентов, получаемых с инвестированных за границей капиталов, составлявшая прежде 50–60 млн. гульд., теперь не превышала 7–8 млн. гульд.^{1299}. Если правители того времени воображали, что смогут извлечь еще крупные средства из неисчерпаемого якобы голландского богатства, то они ошибались. Весной 1800 г., когда Батавская республика уже изнемогала под бременем налогов и вследствие упадка судоходства и внутреннего хозяйства, Бонапарт отправил в Амстердам генерала Мармона для заключения займа в 12 млн. ливр, либо под батавские рескрипции, либо под залог государственных имений, или за право вырубки леса. Но попытка не удалась: амстердамские банкиры не захотели развязать кошельки под тем предлогом, будто большие требования, предъявляемые к ним государством, не допускают таких сделок^{1300}.^[430]

Вполне понятно, что страна, о которой еще в 1791 г. банкир Хопе – человек, который должен был знать это, – говорил, что она расходует не более пяти восьмых, максимум – до трех четвертей своих доходов^{1301}, была в состоянии предоставлять чрезвычайно широкий кредит. Уже во времена Кромвеля Нидерланды получали деньги за 4% и давали их Кромвелю за 6%, а сменившему его королевскому правительству – за 6–8%.^{1302},[431] Такое положение по существу не изменилось и в позднейшее время. И данное нами выше описание, вовсе не претендующее на исчерпывающую полноту, показывает, в каком огромном объеме голландские капиталы вывозились за границу, даже если допустить, что часть этих займов могла покрываться английскими деньгами. В конце концов, как правильно замечал Гогель, такое хозяйство, основанное на стрижке купонов, оказывалось гибельным, а его продуктивность – исчерпанной. Если еще в 1802 г. одна торговая фирма в Амстердаме ссудила императору 700 тыс. гульд. на уплату процентов по займам^{1303}, то это свидетельствовало лишь о доверии к должнику, но предоставление в долг ненадежному должнику займа для уплаты процентов на непрочный и переобремененный долгами капитал никак нельзя было счесть правильным национальным финансовым хозяйством. То же можно сказать и относительно сделки амстердамского банкирского дома Браунсберга с саксонским королем, которому он ссудил в 1807 г. более чем 1 400 тыс. гульд. под залог драгоценных камней и жемчуга^{1304}. Можно считать установленным факт, что уцелевшие еще крупные капиталисты, а число таковых было, как мы видим, не так уж ничтожно, относились в общем с большой осторожностью к заграничным займам. К тому же положение вскоре изменилось в том смысле, что должниками, притом не самыми верными, сделались сами голландцы. -Сумма в 1 175 238 гульд., которую Генеральные штаты задолжали дому Ротшильда, пожалуй, еще с 1788 г., не была уплачена даже и в 1807 г.; позже эти долговые претензии наравне с остальными государственными долгами были снижены на одну треть^{1305}. Заключенный в 1809 г. амстердамскими банкирами Тейлером ван Халлом и Вильсом договор о займе в 3 млн. гульд. Вестфальскому королевству под обеспечение гарцских рудников и соляные промыслов^{1306} вовсе не удалось осуществить, потому что публика его не поддержала. Так же мало подписчиков нашлось в 1809 г.^{1307} для прусского займа в Амстердаме. Дания тоже вела в то время переговоры с Голландией об отсрочке остающихся за ней 8700 тыс. гульд., и голландским кредиторам пришлось покориться неизбежности^{1308}.^[432] Еще в 1813 г. пытались заключить в Голландии заем для Дании в 8 млн. фр. из 6% и под гарантию всех доходов государства и коронных драгоценностей; но заем не состоялся^{1309}.

Постепенно дал себя почувствовать недобор поступлений процентных платежей по займам. Швеция прекратила платежи уже в 1807 г., Дания, правда, выкупила долги своих Вест-Индских островов, но эти деньги лежали в сундуках в Лондоне. Испания вовсе не платила, так же как и Австрия^{1310}. В 1810 г. Голландия числила за Англией еще 10–12 млн. ф. ст. долга, причем проценты по этому долгу здесь тоже не поступали^{1311}.

Особенно много огорчений доставила своим кредиторам Австрия. После 1794 г. амортизация долга прекратилась под тем предлогом, что будто бы голландское правительство поддерживало мятежное движение в австрийских Нидерландах. В 1802 г. Австрия возобновила платежи, обещала также заплатить недоимки по процентам. Платежи производились по условию в Голландии и в голландской валюте, по твердому курсу. Но в конце 1804 г. императорским указом было постановлено впредь производить платежи в Вене и австрийской бумажной валютой по ее номинальной стоимости. Это означало не что иное, как замаскированное банкротство, и вызвало многочисленные возражения. Австрийское правительство ответило на них просьбой об авансировании 18–24 млн. Голландский посол в Вене Дирк ван Хогендорп выступал там в 1808 г. в качестве представителя кредиторов. Прежде чем думать о новом займе, голландские банкиры требовали гарантий, а именно залога государственных имений. Подавленное состояние австрийского правительства в предвидении новой войны сделало его сговорчивым; оно даже пожелало продать домены, на залог которых прежде не соглашалось: однако покупателей, пои тогдашних условиях, не находилось^{1312}. При том ужасном финансовом кризисе, который переживала Австрия, начиная с 1810 г., ей, видимо, не удалось заключить заем; о займе упоминается, но осуществлен он не был: в Голландии вовсе не доверяли австрийским бумажным деньгам^{1313}. Объявление банкротства в 1811 г. положило конец всем дальнейшим попыткам. Голландские кредиторы приняли участие в урегулировании австрийского государственного долга только после установления общего мира в 1817 г.

Если Наполеон был намерен ввести в Голландии налог на доходы от займов, приходилось во всяком случае считаться с их постоянным уменьшением^{1314}. Недостаток денег, естественно, усиливал нежелание участвовать в иностранных займах, и едва ли еще была необходимость в вышедшем в мае 1808 г. законе, которым вложение голландских капиталов в иностранные займы ставилось в зависимость от королевского разрешения^{1315}.^[433]

Политическое положение в Европе в конце XVIII столетия не могло, конечно, пройти бесследно и для амстердамской биржи. Учреждение, в такой степени зависевшее от международной политики и от кредита своей страны, не могло остаться нечувствительным к влиянию событий эпохи. Это проявлялось не только в изменении курса отечественных бумаг, о чем уже упоминалось выше, но и вообще во всем вексельном обращении. Уже весной 1780 г., когда англо-французская война сделала положение на море ненадежным, голландский курс векселей на Амстердам, которыми русские имели большей частью обыкновение расплачиваться в своих торговых сношениях с Западной Европой, стоял так низко, что при этом терялось 15–16%, а это не входило ни в русские, ни в голландские интересы^{1316}. Положение сильно ухудшилось, когда к Нидерландам приблизилась революционная война; голландский курс упал очень низко, и вексельные сделки, отчасти заменявшие на лейпцигской ярмарке денежное обращение, а для русских покупателей заключавшиеся преимущественно в векселях на Амстердам, были поставлены под сильную угрозу^{1317}.

На Михайловой ярмарке 1794 г. ввиду того, что банковские деньги не котировались, падение кредита Амстердама заставило оплачивать векселя наличными деньгами, впрочем с величайшей осторожностью^{1318}.

Как сильно мало-помалу упало доверие к голландским векселям и как отразилось на вексельном обращении передвижение экономического центра тяжести с Запада на Восток, станет ясным, если взглянуть на вексельное обращение известного берлинского банкирского дома того времени – Шиклера. Он издавна поддерживал оживленные денежные сношения с крупными центрами – Амстердамом, Лондоном, Гамбургом; с Амстердамом – отчасти в связи со своими крупными операциями по торговле сахаром.

Шиклер находился в особенно тесных сношениях с фирмами «Томас и Адриан» и «Хопе и Кº»^{1319}.^[434]

Особенно наглядным было перемещение денежных операций Шиклера из Амстердама в Гамбург. В то время как оборот этой банкирской фирмы в голландских векселях снизился с 2 655 870 гульд. в 1787 г. до 513 тыс. гульд. в 1794 г., объем операций Шиклера с гамбургскими векселями увеличился за те же годы с 164 288 талеров до 691 тыс. талеров; а в 1795 г. Шиклер имел на. 697 тыс. гульд. голландских векселей и на 1221 тыс. талеров – гамбургских^{1320}. В дальнейшем дела оборачивались все больше в ущерб Амстердаму.

После краткого перерыва в 1802–1803 гг. обращение голландских векселей снова быстро пошло вниз; в 1806 г. у Шиклера обращалось голландских векселей всего на 317 тыс. гульд., гамбургских же – на 2 171 тыс. талеров^{1321}. Впрочем, с этих пор началось также сокращение гамбургского вексельного обращения, голландское же пошло медленно на подъем. 1811 год был последним годом, когда за Гамбургом с его 441 083 талерами оставалось преимущество над Амстердамом; после этого Гамбург отступил совсем, уступив свое место Лондону: в 1814 г. обращалось лондонских векселей на 279 400, амстердамских – на 341 135, а гамбургских – только на 2561 талер^{1322}.^[435]

Таким образом, как видно, даже в период самого глубокого падения нидерландского хозяйства амстердамская биржа не утратила своего влияния на финансовые дела. Разразившийся в 1810 г. огромный кризис начался, между прочим, с прекращения платежей крупным банкирским домом Смета в Амстердаме. Амстердам рее еще занимал заметное место в европейской кредитной системе^{1323}.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА ПО ИСТОРИИ ГОЛЛАНДИИ И РУССКО-ГОЛЛАНДСКИХ ОТНОШЕНИЙ В XVI–XVIII вв.^[436]

А. ИСТОЧНИКИ

Акты Археографической экспедиции Академии наук (1294–1679), тт. 1–4, СПБ, 1836; т. 1, стр. 410, 411; т. 3, стр. 19–21; т. 4, стр. 19.

Акты исторические, собранные и изданные Археографического комиссиею, тт. 2–4, СПБ, 1841–1842 (1598–1676); т. 2, см. по указателю в изд. 1843 г., стр. 124; т. 3, стр. 20, 331, 393, 398, 498; т. 4, стр. 46, 478.

Дополнения к актам историческим, изданным Археографическою комиссиею, тт. 1–12 (XII в. – 1699), СПБ, 1846–1879; т. 3, стр. 48, 64, 185–190, 195, 203–205, 406, 408, 410, 417, 423–424, 434–436, 497; т. 4, стр. 134, 338, 375–376; т. 5, стр. 55, 181–185, 191, 196–198, 203–205, 208, 217, 287; т. 6, стр. 179, 211–213, 284, 457–458, 472; т. 8, стр. 51, 278; т. 9, стр. 97, 126–129, 144–153; т. 12, стр. 361–364.

Записная книжка любопытных замечаний великой особы, странствовавшей под именем дворянина российского посольства в 1697–1698, СПБ, 1788. Перепечатано в «Отечественных записках», 1846, № 8, стр. 126–153.

То же, под заглавием «Како шествие было е. в. государя Петра Великого», с предисловием и примечаниями И. Ф. Горбунова, «Русская старина», 1879, т. 25, стр. 101 и сл.

Летопись Двинская (1342–1750), изд. А. А. Титовым, М., 1889, стр. 12, 35, 66, 102–104, 110, 113, 118.

Ловягин А. М., Из голландских библиотек и архивов, СПБ, 1902, стр. 16.

О вооруженном морском нейтралитете. Составлено… по документам Московского главного архива министерства иностранных дел, СПБ, 1859, сто. 13; 104–106 (№ XXXVTII); 156–157 (№ LXI); 157–158 (№ LXII); 158–161 (№ LXIII).

О Голландии. Письмо из Гаги. – «Вестник Европы», М., 1802, ч. 3, стр. 169–170 (отдел «Политика») V.

О учинении резолюции с Голландиею и Англиею, и чтоб контробандов в Швецию не привозить. В кн.: Собрание разных записок и сочинений… о жизни и деяниях Государя Императора Петоа Великого… ч. 9-ая, 1788, стр. 27–31 (дан текст декларации) (28–29 июня 1719 г.).

Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными, т. 2 (1594–1621 гг.), СПБ, 1852, стб. 87, 380. 505, 533, 565. 590, 1036–1037, 1053–1054, 1082–1083, 1113–1115, 1130–1133, 1147, 1178, 1191, 1198, 1205, 1210, 1328.

То же, т. 8, изд. 2 (1695–1697), стб. 524-537. 978–988, 991–999, 1025–1031, 1051–1056, 1058–1063, 1241–1243 (см. указатель, стр. 21).

То же. т. 9 (1698–1699), 1868, стб. 46, 113, 295, 303, 528, 542, 551–553, 579, 1090.

Перевод с двух грамот к Государям царям Иоанну Алексеевичу и Петру Алексеевичу: а) от Голландских Статов и б) от Князя Оранского Вилима Генриха, присланных 24 апреля 7191 (1682) года с подъячим Посольского приказа Дмитрием Симоновским. – В книге: Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях Государя Императора Петра Великого, изд. трудами и иждивением Феодора Туманского, ч. 4-ая, Во граде Св. Петра, 1787, стр. 16–22.

Переписка с Голландскою республикою (конец XVI в. – 1791 г.). – В кн.: Обзор внешних сношений России, ред. Н. И. Бантыш-Каменского, ч. 1, М., 1894, стр. 173–207; 296–298.