Текст книги "Семь смертоносных шипов (ЛП)"

Автор книги: Эмбер Хэмилтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я издаю писк и пытаюсь отползти, но его рука молниеносно выбрасывается вперед, хватая меня за лодыжку и вытягивая из-под алтаря. Он ставит меня на ноги, схватив за руки, и я начинаю вырываться.

– Стой смирно, – рычит он.

– Убери руки, – кричу я.

Я чувствую, как одна его рука смыкается у меня на талии, и он притягивает меня к себе. Роуз сильнее, чем я ожидала. Его руки прижимают меня к его крепкому телу; моя грудь вжата в его грудь, и через одежду чувствуются твердые мышцы. Я пытаюсь изо всех сил вырваться, но его руки словно цепи, а хватка на моем запястье – как кандалы.

– Перестань брыкаться. – Его резкое лицо искажено от разочарования.

– Отпусти меня.

– Если я отпущу, ты побежишь.

– В этом-то и смысл.

– Просто послушай.

Он хлопает рукой в перчатке по моему рту, и я кусаю его.

– Черт. – Он отпускает меня. Я отступаю на несколько футов в угол, ища путь, чтобы обойти его.

Он трясет укушенной рукой и бормочет: – Дикий зверь. – Затем он переводит на меня свой свирепый взгляд.

Я замираю и делаю глубокий вдох. Даже когда я сердито смотрю на него в ответ, меня поражает – к моему раздражению, уже не в первый раз – суровая красота его лица. Он красив, но не миловиден. «Красивый» – это слово для мужчин, достойных уважения, а в Принце нет ничего достойного.

Он – чистое, прекрасное бедствие. Принц Красивой Катастрофы.

– Так-то лучше, – мурлычет он. – А теперь веди себя прилично, если хочешь жить.

– Ты – Охотник, – говорю я. В моем голосе нет страха – только чистая злость.

Он наклоняет голову.

– Некоторые называют меня так, но не я придумал это имя. Это дело рук моей матери. Она распускает слухи о своем «убийце», чтобы внушать страх.

– «Ее убийца», – повторяю я, и сердце колотится о ребра. – Ты принц. Разве ты не слишком важен, чтобы быть палачом?

Его выражение становится горьким.

– Я не убиваю людей. Я убиваю мейг.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

– Если ты собираешься меня убить, пожалуйста, поторопись. Я предпочла бы это, чем продолжать с тобой этот разговор, – говорю я, стараясь звучать храбро, хотя чувствую совсем иное. Ножа, убившего стражника, не видно. Сколько еще оружия он прячет под своим школьным пиджаком? Он выглядит совершенно невозмутимым после того, как перерезал горло капитану – ни пятнышка крови. Моя же юбка забрызгана кровью, и я чувствую, как она хлюпает в ботинке.

Его веки опускаются совсем чуть-чуть.

– Если бы я хотел убить тебя, я бы сделал это быстро, чисто и сразу, как только ты вошла в дверь.

– «Чисто», как способ, которым ты убил стражника?

– Он не заслуживал чистой смерти. К тому же, это ты устроила из него такую бойню. Никогда не видел, чтобы кого-то так покалечили ногой.

Тошнота подкатывает к горлу. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на тело на полу.

– Тебе явно приказали убить меня, – говорю я. – Я все слышала. Так почему нет? Ты знаешь, кто я, и ненавидишь меня уже достаточно долго. Не говори мне, что у тебя вдруг проснулась совесть.

Его грудь вздымается, и он медленно выдыхает носом. Что-то вспыхивает в его серебряных глазах, и я обнаруживаю, что мой взгляд заперт на его глазах, не в силах отвернуться.

– Ты бы это заслужила, – выплевывает он. Его голос резок и холоден.

Тени снова давят на кончики моих пальцев, умоляя вырваться. – Почему?

– Ты – мейга. – Он говорит это так просто. Для него это достаточное объяснение. Я – мейга. Следовательно, я заслуживаю смерти.

– Что я тебе сделала?

– Ты не можешь говорить серьезно. – То, как блестят его глаза, заставляет мою кожу похолодеть. – С того самого момента, как мы встретились, ты не оставляла меня в покое. Я королевской крови, принц, и все – абсолютно все – понимают, как это работает, кроме тебя. Все они боятся меня. Все они уважают меня. Но не ты. Ты никогда.

Он делает шаг вперед, так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице.

– Синклер, каждый день моей жизни ты была как… как недуг, моя личная зараза.

Я невесело смеюсь.

– Если я зараза, то ты – паразит. – Я склоняю голову и жестоко улыбаюсь. – Тот, от которого я никак не могу избавиться.

– Ты – источник всех моих страданий. Ты входишь в комнату, и мне хочется ненавидеть сам воздух, которым я дышу.

– Я предпочту задохнуться, чем дышать твоим воздухом.

– И это было до того, как я узнал о твоем маленьком секрете, грязная, вероломная ведьма.

Я поднимаю руку, чтобы ударить его снова, как делала сегодня в Общем зале, но рука в перчатке выбрасывается вперед, как гадюка, перехватывая мое запястье. Кровь отливает от моего лица, когда на его идеальных губах расцветает медленная, зловещая улыбка.

– Может, мне стоит позволить тебе это сделать, – мурлычет он. – Чтобы я мог показать тебе, что случается с каждым, кто посмеет ударить меня дважды.

Его большой палец медленно проводит по внутренней стороне моего запястья, и по коже бегут мурашки.

– Мне подходит, – я плюю ему в лицо. – По крайней мере, я умру с отпечатком своей руки на твоей щеке.

– Я сказал, что не собираюсь тебя убивать. – Его большой палец все так же продолжает отвлекающе двигаться по моей коже.

– И почему же?

Он улыбается.

– Потому что я хочу заключить сделку.

Я фыркаю, но держу рот на замке. Как бы мне ни претила мысль о любой сделке с Роузом, я не сомневаюсь, что он может убить меня, что ему приказали это сделать и что это, вероятно, мой единственный шанс выбраться отсюда живой.

– Я слушаю, – говорю я.

Он улыбается так, словно выиграл спор, и мне приходится прикусить язык, чтобы не сорваться на крик.

– Я убийца, – говорит он. – Очень хороший. Единственный, кому Королева доверяет расправляться с мейгами. Она винит ваш род в смерти моего отца и знает, что ты такое. Она приказала тебя казнить.

Он наконец отпускает меня, отступая назад, и потеря его хватки на запястье ощущается так, словно я нырнула в ледяную купель. Он сбрасывает пиджак Ванденберге, и мои глаза расширяются: под ним скрыты ремни, опоясывающие его тело со всех сторон, на них закреплено не меньше полудюжины клинков. Он закатывает левый рукав, обнажая бледную кожу на подтянутом предплечье. Затем он поднимает руку к свету свечей, и там, на его коже, красуется татуировка.

Это роза, под стать его имени. Но она не прекрасна, какой должна быть роза. Она темная и зловещая, полная острых линий и рваных углов. Стебель извивается, спускаясь по предплечью, и на нем, торчащие резко, словно зубы монстра, – семь шипов.

– Моя мать нанесла мне это сегодня днем, – говорит Принц. Его голос полон отвращения, но я не думаю, что в этот раз он ненавидит меня. – Она дает мне по одному каждый раз, когда приказывает казнить мейгу. Способ держать меня в узде. – Он указывает на шипы. – Семь шипов – семь дней, чтобы убить тебя. Один будет исчезать каждый день, пока дело не будет сделано.

– А если не сделаешь?

Его глаза подернуты напряжением и презрением.

– Если я не убью тебя, на седьмой день на закате моя жизнь прервется.

Мне становится дурно.

– Почему? – спрашиваю я. – Почему она не убьет меня сама?

Он достает из кармана платок, вытирает руки в перчатках и приподнимает бровь, глядя на меня.

– Она Королева, дорогая. Она не пачкает руки, если может этого не делать.

Его взгляд пронзителен, словно он пытается прочесть меня.

– Я просто девушка, – говорю я. – У меня появляются тени на кончиках пальцев, когда я слишком сильно что-то чувствую. Вот и все. Ничего особенного.

Он фыркает и прислоняется к перилам, отделяющим апсиду от нефа, продолжая изучать меня.

– Если бы это было так. За то, кто ты есть, тебя могли бы просто запереть, как обычную преступницу, а не казнить. – Он оглядывает меня с ног до головы, от окровавленного ботинка до глаз, и все мое тело пылает от его пристального осмотра.

Что-то горячее разливается в животе, и я отвожу взгляд, обхватывая себя руками, словно могу защититься от того, что это было.

– Значит, ты рассказал ей, кто я. Из-за какой-то мелкой обиды.

Он качает головой.

– Я ей не говорил.

Я на мгновение забываю о злости.

– Что?

– У моей матери свои методы, когда дело доходит до прополки ее врагов. Я не имею никакого отношения к тому, что она узнала твою личность. – Он рассеянно осматривает кожу своих перчаток. – Знаешь, мне на самом деле не нравится эта работа. Она отвратительна.

Я замираю, сглатывая комок в горле.

– Значит, ты не хочешь меня убивать?

Он приподнимает брови.

– Ты предлагаешь мне это сделать?

– Нет, но ты ненавидишь меня так же сильно, как я тебя. Если она заставляла тебя делать это раньше, почему не сейчас? Зачем мы вообще ведем этот разговор?

Он картинно вздыхает и с тоской смотрит на витражное окно-розу собора.

– Полагаю, я устал убивать.

Я сверлю его взглядом.

– Я хочу правды.

Его глаза встречаются с моими.

– Мой отец мертв. Ты знала, что именно я его нашел?

Я качаю головой, не понимая, к чему он клонит.

– После маскарада в Канун Дня Всех Святых я нашел его одного в темном коридоре. На его теле не было ран. Казалось, он просто рухнул. А на его руке… – Роуз подходит к алтарю и берет маленькую черную книгу, которая все еще лежит там. – …была татуировка вот этих символов. – Он указывает на руны вокруг печати со львом и драконом.

Я смотрю на книгу, чувствуя, как сердце болезненно бьется в груди.

С Королем лежат ответы.

Я закрываю глаза, вспоминая хмельное веселье маскарада, где каждый гость скрывал лицо под маской дьявольского создания, и скверное, отчужденное настроение Короля, когда он танцевал с Королевой.

– Синклер? – зовет меня Роуз. – Что ты об этом знаешь?

Я вздрагиваю, открывая глаза.

– Ничего, – говорю я, не сводя глаз с таинственной книги.

Он открывает ее, вглядываясь в слова на первой странице. Затем осторожно листает остальные пожелтевшие страницы.

– Она пуста – за исключением той одной строки. Почему она у тебя?

– Профессор Борхес дала ее мне.

– Зачем?

– Понятия не имею. – Теперь, когда кажется, что это не имеет никакого отношения к нашим поискам «Книги Шансов», я и подавно не знаю.

Он вздыхает, проводя рукой по волосам, чтобы пригладить их.

– Какое отношение эта книга имеет хоть к чему-то? Что это вообще такое? – спрашиваю я.

Он указывает на дракона на обложке.

– Дракон. Это символ Кастелля. Королевства Смерти. Королевства, которое наслало Туманы.

Мой взгляд прикован к символу. Королевство Смерти.

– Ты думаешь, Кастелль ответственен за смерть Короля?

– Я не знаю, но… – он снова поднимает книгу. – Я ни на секунду не поверю, что тебе дали ее по чистой случайности как раз перед тем, как тебя должны были притащить сюда на казнь.

Он трет губы рукой – задумчивый жест. Его взгляд блуждает по мне: режущий, препарирующий, инспектирующий. Я чувствую себя обнаженной каждый раз, когда он смотрит на меня, и мне хочется ненавидеть это чувство. Но я не могу.

И когда он отворачивается, я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он посмотрел на меня так снова – словно готов проглотить целиком одним укусом. Наконец он опускает руку, пряча книгу в карман.

– Я не верю, что мейги убили моего отца. Я хочу узнать, почему он умер на самом деле. Помоги мне в этом, и я смогу уберечь тебя от моей матери. Такова моя сделка.

– Ты действительно был привязан к нему? – это удивляет меня. Роуз, кажется, совершенно ни о ком не заботится. И все знают, что Король был кошмаром – пьяный, жестокий, полубезумный. Я не могу представить, чтобы он смог внушить любовь хоть кому-то из своих детей.

Но когда я замечаю, как слегка вздрагивает лицо принца, я понимаю, что это правда. Он любил его. И он скорбит.

Однако он не признает эту правду. Вместо этого он предлагает другую.

– Моя мать не прекратит свой крестовый поход против мейг, пока мы не найдем настоящего виновника, доказав невиновность мейг. – Он осматривает пальцы своих перчаток, сбивая пятнышко засохшей крови. – С меня хватит быть объектом убийственных прихотей моей матери.

Он в ловушке. Эта мысль приходит так быстро и нежданно, что я поражена. Принц, у которого есть все, который злорадствует и насмехается, который возвышается над всеми нами, – пленник Королевы.

– Ты – мейга, – продолжает он. – Некоторые мейги могут прорицать. Находить то, что не под силу другим.

– Откуда, во имя всего святого, ты это узнал? – Обсуждение магии строго запрещено. А книги на эту тему, разумеется, были уничтожены.

– У меня есть доступ к книгам, которых нет у других. Может быть, я покажу их тебе, если будешь хорошей девочкой.

Я сверлю его взглядом. Несмотря на то, что мог прочесть Роуз, у меня нет дара прорицания. На самом деле, мне никогда не удавалось «прорицать» ничего, кроме бесполезности моих теней. Они в моей крови и костях столько, сколько я себя помню. Попытки сдержать их похожи на то, как если бы я пыталась потушить адское пламя каплей воды, но за эти годы я стала довольно искусна в их подавлении. Единственное, в чем мои тени когда-либо оказывались полезны – это когда мне нужно было спрятаться. О да, они очень хороши в том, чтобы держать меня в темноте.

– Будь моим оракулом, – говорит Роуз. – Помоги мне выяснить, почему умер мой отец, пообещай мне, что сделаешь все возможное, чтобы узнать, кто или что его убило, – и я укрою тебя от матушки.

Я подозрительно смотрю на него.

– Но разве ты не умрешь, если не убьешь меня?

Он ухмыляется.

– Волнуешься за меня, Синклер?

– Едва ли.

Он наклоняет голову, глядя на меня. – Возможно, есть вещи поважнее смерти. Например, выяснить, почему у тебя оказалась книга с тем же символом, что был на руке моего отца.

Я приподнимаю брови.

– Ты готов умереть, чтобы узнать, что с ним случилось?

– Не особо. Но пока ты будешь помогать мне выяснить, что случилось с моим отцом, я поищу способ умилостивить гнев моей матери.

Я прикусываю щеку. Я могла бы рассказать ему последние слова профессора Борхес, сказанные мне перед арестом. Возможно, именно это она имела в виду – мне нужно спасение, а Роузу нужны ответы. Но как, во имя всего святого, она могла знать? Я стою на пороге чего-то темного и ужасного – я это чувствую. Но за моей спиной – верная смерть. У меня, по сути, нет выбора.

– Если я помогу тебе…

Он вздыхает.

– Да? Какие у тебя условия, кроме того, чтобы не умереть сегодня ночью?

Я поднимаю подбородок, выказывая всю ту храбрость, которой не чувствую.

– Я главная. Мы будем делать это по-моему.

Его нос морщится.

– И что, в точности, подразумевает твое «по-моему»?

Я пожимаю плечами.

– Я изучаю лингвистику. Если я не смогу «напрорицать» причину смерти твоего отца, мы будем искать ответ через исследования. Мы пойдем по следу, чтобы понять, что с ним случилось. – Я протягиваю руку и постукиваю по книге в его руке. – Начав с этого.

Он сжимает челюсти, наблюдая за мной, и я задаюсь вопросом, не представляет ли он сейчас, как обхватывает мое горло своими руками.

– Хорошо, – цедит он сквозь зубы.

– Отлично, – отвечаю я отрывисто. – И как ты планируешь защитить меня от Королевы?

– Ты – мейга, а я – убийца мейг, – говорит он. Его улыбка скользкая, кошачья. – Держись поближе ко мне, и если ты умрешь, то только от моих рук.

Очевидно, Роуз уже не раз прятал тела. Он оставил меня наедине с трупом на несколько минут, а вернулся в собор с набором инструментов – странный материал, чтобы завернуть тело (очевидно, чтобы скрыть запах), молоты, раствор, вода. Я не спрашиваю, сколько раз он делал это прежде – сколько мертвых тел спрятано в замке. Впрочем, пол собора и так усеян ими, хотя, скорее всего, не теми, кого убил Роуз, – это гробницы, зарезервированные для знати. Их тела покоятся под нашими ногами. Но под алтарем могилы нет. Пока что.

– Почему мы просто не можем его сжечь? – спрашиваю я.

– И тащить его в крематорий? Хочешь объясняться с кем-то, кто бродит здесь после наступления темноты?

Я хмурюсь.

Он поднимает над головой тяжелый молот и без колебаний обрушивает его на пол. Треск камня эхом разносится по молчаливым залам собора, и я вздрагиваю. Но Роуз едва переводит дыхание, прежде чем снова поднять молот и с силой ударить по полу. Снова. И снова. Пока камни не разлетаются в щебень, а воздух не наполняется пылью. Он крушит пол, размахивая молотом с необузданной жестокостью, покрываясь пылью, и я не могу отвести взгляд. Я никогда не видела его хоть сколько-нибудь несовершенным, и у меня возникает ощущение, что внутри него вырвался на свободу какой-то зверь, пока он разрушает эту маленькую часть своего родового дома.

Когда он удовлетворен размером созданного углубления, он отступает назад, тяжело дыша, и вытирает пот со лба. Без слов мы поднимаем стражника: Роуз держит его под плечи, а я – за ноги. Вместе мы тащим его в яму.

Я помогаю запихнуть тело в расщелину, а когда его туша не помещается, Роуз поднимает сапог и с хрустом ломает кости каблуком, выкручивая конечности, чтобы они сложились в пространстве, как детали головоломки, и втаптывает тело ногой.

Мы с Роузом не разговариваем. Я боюсь, что если заговорю, все это станет еще меньше походить на дурной сон и еще больше – на реальность. Ничего не остается, кроме как продолжать действовать.

Затем мы покрываем тело материалом, поглощающим запах, и заменяем старые плиты новыми.

– Разве не будет очевидно, что мы натворили? – спрашиваю я, потому что не могу не анализировать это как домашнее задание, а не как соучастие в убийстве. – Священники, по крайней мере, заметят, что камни новые.

– Алтарь их скроет, – говорит Роуз. – К тому же, сегодня ночью здесь по плану в любом случае должна была появиться новая могила.

Мое сердце замирает, и я бросаю на него взгляд, случайно встречаясь с его серебряными глазами. Это была моя могила. Я сама вырыла себе могилу и похоронила в ней кого-то другого. Какая экзистенциальная жуть.

Святые наблюдают за всем этим с витражных окон, и я почти чувствую, как пачкается моя душа от того, что я совершила сегодня ночью. Но со своим стыдом я разберусь потом. Сегодня ночью речь идет о выживании.

Когда мы заканчиваем, мы оба грязные, покрытые кровью, пылью и потом. Меня мутит. Мои руки дрожат.

– Так, – говорит Роуз, отводя волосы назад. Полоса темной крови марает белоснежные пряди. Он смотрит на меня, его серебряные глаза оценивают. – Теперь ты поможешь мне выяснить, что убило моего отца. Взамен я оставлю тебя в живых.

Он забирает свой пиджак с перил и аккуратно перекидывает его через руку.

– Нам нужно будет держаться вместе следующие несколько дней, чтобы Королева не нашла кого-то другого, кто убьет тебя.

Я сглатываю и меняю тему.

– Как мы объясним, почему постоянно находимся рядом? Ты – принц, а я…

– Простолюдинка.

Я сверлю его взглядом, и он ухмыляется.

– Хорошо. Я простолюдинка. Но, кроме того, практически все в школе знают, что мы терпеть друг друга не можем.

– Есть один вариант. – Тень улыбки мелькает на его губах.

Я устала. Мои кости ноют. Я хочу смыть кровь с рук и разрыдаться в подушку. – Какой?

– Ты будешь в безопасности, если все Королевство поверит, что мы ухаживаем друг за другом.

Я моргаю.

– Ухаживаем? – я бледнею. – Мы не можем ухаживать друг за другом. Не кажется ли тебе, что это немного…

– Не думаю, что это преувеличение для сложившейся ситуации.

– Я собиралась сказать «неправдоподобно».

– Почему?

Маниакальный смешок вырывается из моей груди. Он засовывает руки в карманы и наблюдает за мной.

– Ты, должно быть, шутишь. Я… Ну… А ты…

Он приподнимает бровь.

– А я-то думал, что ты посчитаешь меня ниже себя.

– С чего бы это мне так думать?

Он фыркает.

– Виола Синклер. Звезда Ванденберге. Блестящая. Хитрая. И известная снобка. Никто ей не подходит.

У меня отвисает челюсть. Лицемерие этого заявления… – Я не снобка.

Он пожимает плечами.

– Так все говорят. У тебя весьма своеобразная репутация.

– У меня?

– Только сегодня утром ты поприветствовала меня, высмеяв мой титул и назвав ослом.

– Ты и есть осел. Это твоя репутация.

Его улыбка искажается.

– Что ж… кажется, нас обоих любят гораздо меньше, чем мы надеялись. Может быть, будет не так уж сложно заставить людей поверить, что мы помолвлены.

Я делаю шаг назад.

– Ты не говорил «помолвлены».

– Боюсь, с королевскими особами так и бывает. Никаких легкомысленных связей. Если мы хотим, чтобы ты была под защитой, ты должна стать незаменимой. Все должны поверить, что ты станешь частью семьи. Королева не захочет, чтобы члена ее семьи нашли с перерезанным горлом – это будет выглядеть так, будто она не может защитить даже самых близких, не говоря уже о дворянах, которые нервничают из-за беспокойных простолюдинов, обитающих в пещерах. – Он неприятно улыбается, словно сама мысль о восстании доставляет ему больное удовольствие. – А если раскроется, что ты мейга, выйдет, что она не контролирует собственного порочного, своенравного сына, который привязался к вероломной ведьмочке и тем самым опозорил имя Рокелар.

Почему он произносит это так, словно нет ничего желаннее, чем сделать именно это?

– Разве тебе не нужно разрешение Королевы на помолвку?

– Не если мы сделаем вид, что оно у нас уже есть. Предоставь это мне.

Я сейчас нервничаю почти больше, чем когда мы заталкивали изуродованное тело стражника в пол. – Но… предположим, наш план удастся? Мы выясним, что убило твоего отца, и придумаем, как заставить твою мать отступить. А потом? Мы поженимся?

Он делает такое лицо, будто ребенку угрожают горькими овощами.

Я фыркаю.

– Это и не мой идеал «долго и счастливо», но если альтернатива – смерть, то я не вижу другого выбора.

– Синклер, тебе никто не говорил, что у тебя есть дурная привычка делать самые крайние выводы? Нам не обязательно жениться. Как только мы преуспеем, я сделаю вид, что передумал, скажу, что мне стало скучно с тобой или что-то в этом роде. Я уже заработал репутацию тщеславного и легкомысленного принца, мне поверят.

Я скрещиваю руки на груди.

– «Мне стало скучно с тобой»? Это то, что ты хочешь сказать?

Он приподнимает темную бровь.

Я вскидываю подбородок, глядя на него свысока.

– Нет, не думаю. Я думаю, я скажу, что осознала свои заблуждения, что после нашей короткой помолвки поняла: я никогда не смогу быть связана с кем-то настолько же невыносимым, как ты.

Он ухмыляется.

– Я свожу тебя с ума, Синклер?

Мое лицо вспыхивает.

– Как паршивая сыпь.

Он закатывает глаза и говорит:

– Никто не может просто так разорвать помолвку с членом королевской семьи. Ты же знаешь.

Я знаю, но я раздражена, и мне хотелось настоять на своем.

– Ладно. Скажем, что ты разорвал помолвку, после того как мы поняли, что наши отношения не подходят друг другу.

– Весьма дипломатично, – говорит он сухо.

– Именно, – отвечаю я холодно. – И тогда я смогу вернуться к нормальной жизни?

Он делает скучающий, аристократический жест рукой.

– Разумеется. Возвращайся к своим любимым книгам и правилам. Я тебя не держу.

Он откидывается на перила. Я осматриваю его – высокая фигура, руки высокомерно засунуты в карманы, голова откинута назад с царственной важностью, словно он не покрыт уликами убийства, которое мы только что совершили вместе. В его глазах – взгляд свернувшейся змеи.

Смогу ли я это сделать? Притворяться невестой того, кто явно ненавидит меня так же сильно, как я его?

Я осознаю с тяжестью в животе, похожей на камень, что у меня нет выбора. Я поджимаю губы и киваю.

Его гримаса подергивается.

– Хорошо. Начнем завтра.

Когда мы покидаем собор, серый мальчик-призрак наблюдает за нами, его лицо наполовину скрыто за колонной. В этот раз он мрачно улыбается.