Текст книги "Семь смертоносных шипов (ЛП)"
Автор книги: Эмбер Хэмилтон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)
И, глядя на эти изящные пальцы, убивающие одним своим прикосновением, я понимаю то, что должна была осознать еще несколько дней назад… Во мне началось нечто, что я уже не в силах остановить.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Роуз уходит, обещая вернуться с исследовательскими материалами для меня.
– И это все, чем ты будешь заниматься, пока тебя не будет? Искать книги, которые мне нужны? – спрашиваю я, приподняв бровь.
– Нет, – отрывисто отвечает он, пристегивая ножи к руке.
– И что еще подразумевает эта маленькая вылазка?
Он надевает пиджак и поправляет лацканы, прежде чем просто ответить:
– Охота.
И он уходит. А я остаюсь, чувствуя себя совершенно бесполезной в ожидании его возвращения – надеюсь, с охапкой книг. Каждый час, каждая минута кажутся сейчас невообразимо драгоценными. Но поскольку всему замку приказано оставаться в своих покоях, а стража рыщет в поисках мейг – в поисках меня, – поделать с этим особо нечего.
Я могу попытаться поспать, даже если еще не стемнело. Всю неделю я была беспокойна, так что мне лучше выспаться сейчас, чтобы провести ночь за изучением материалов, когда вернется Роуз. Я подхожу к кровати Роуза, проводя ладонью по толстому покрывалу, и представляю принца, спящего здесь в комфорте и роскоши.
Он сказал, что спит мало. Думаю, с такой жизнью, как у него, никто бы не спал.
Но… спать на кровати Роуза… Не знаю, смогу ли я заставить себя лечь под его одеяло, укутаться в простыни, в которых спит он. Не уверена, полезно ли это вообще для моего здоровья. Останутся ли на них следы яда, сочащегося из его кожи? Не погружусь ли я в смертный сон и просто не проснусь?
Я забираюсь поверх покрывала и заставляю себя лечь, поначалу вытянувшись, как струна. Но будь то из-за яда, или из-за истощения, или из-за аромата зимы и яблок, исходящего от ткани, я вскоре закрываю глаза и позволяю тьме поглотить меня.
Но сон мой беспокоен, и сны полны лица моего маленького брата. Я вижу руки на его шее, а затем чувствую их на собственной. И впервые за долгие годы, вместе с вечным чувством вины, в мою грудь прокрадывается горе: мне снится рука моего брата в моей руке и то, как он улыбался, пока мы играли.
Я просыпаюсь, задыхаясь, с комом тошноты в горле, вся в холодном поту. Я поднимаю руку, чтобы вытереть лицо, и понимаю, что на нем есть и слезы. Я плотно подтягиваю ноги и обхватываю их руками. Голая правда в том, что я в ловушке, и я ненавижу это. Я никогда не чувствовала себя более уязвимой перед тем, кем являюсь на самом деле.
Опасность.
Угроза.
Разве не в этом мой страх? Что именно поэтому Королева хочет моей смерти? Потому что знает, на что я способна. Потому что я – угроза: для принца, для королевской семьи, для всех.
Я всегда буду угрозой.
Я не могу не заметить, насколько похожи мои тени и проклятие Роуза. Но в отличие от меня, он контролирует свое проклятие. Он носит эти перчатки и ни к кому не прикасается. Может, он и в ловушке, но, по крайней мере, он никого не убил непреднамеренно.
Я не могу просто сидеть здесь и позволять своему разуму блуждать по темным тропам, пока жду Роуза. Мне нужно что-то делать. С раздраженным вздохом я свешиваю ноги с кровати и направляюсь к книжной полке.
Названия удивляют. Искусство и поэзия. Трагические пьесы. Эпические поэмы. Пожалуй, мне не стоит удивляться – как член Дома Берлез, Роуз сосредоточен на изучении гуманитарных наук. Мне всегда казалось странным, что человек, который кажется таким… нечеловеческим… любит гуманитарные дисциплины. Раньше я гадала, не выбрал ли он Берлез потому, что не совсем понимает людей и решил: возможно, время, проведенное за изучением искусства, поможет ему понять, как быть человеком – осознать такие вещи, как эмпатия, дружба, любовь. Теперь я знаю лучше. Я видела, что скрывается за его маской.
Мой взгляд падает на маленькую черную книгу. Она кажется знакомой – ее переплет потертый и без надписей. Я снимаю ее с полки и раскрываю. Внутри я нахожу стихи – точные, сложные сонеты на каждой странице. Это тот самый сборник поэзии, который Роуз забрал из библиотеки.
Я перелистываю страницы, и книга раскрывается на месте, отмеченном черной шелковой ленточкой.
Ленточкой, которая выглядит до боли знакомой.
Я держу её между двумя пальцами, и у меня отвисает челюсть. Я сразу же понимаю истину, но сердце отказывается в это верить. Это моя лента – та самая, которую я потеряла в тот день, когда Роуз представил меня своей семье и распустил мои волосы в коридоре. Он сохранил её.
Я смотрю на неё, на знакомый до боли истрепанный край. Он сохранил её… и спрятал в книге стихов.
Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь.
Странная смесь надежды и тревоги поднимается во мне. Я опускаю взгляд на страницу, где он оставил ленту в качестве закладки.
Я чуть не роняю книгу.
Потому что я узнаю этот сонет, особенно первую строку.
Сердце – владение зла.
Моя рука дрожит. Словно во сне, я возвращаю ленту на место и ставлю книгу на полку, как будто могу «развидеть» то, что увидела.
Это предложение – то самое, которое появилось в книге, когда мы с Сериз принесли её в лабораторию; предложение, которое, как сказал профессор Борхес, я «перевела слишком сухо», прежде чем отправить меня на казнь.
Роуз знает что-то, чего не знаю я. Теперь я уверена в этом.
И есть еще кое-что, в чем я уверена – мне нужны ответы. Я не могу оставаться в этой башне ни на минуту дольше. Если Роуз хотел обезопасить меня и спрятать в своей башне… Что ж, ему не стоило скрывать от меня информацию. Поэтому я использую свои тени единственным способом, каким они мне когда-либо служили – чтобы оставаться скрытой.
Это смешно, на самом деле. Жизни моей и Роуза угрожает опасность, а я больше всего боюсь наткнуться на своих родителей. Но я больше не позволю страху сдерживать меня – мне нужно найти профессора Борхеса. Возможно, она связана с Кастелль, но я не узнаю этого, пока не поговорю с ней сама. Если Роуз найдет её, он не проявит милосердия к тому, кого считает ответственным за смерть своего отца – вот почему я должна добраться до неё первой.
Я уже пыталась обыскать её кабинет. Следующий логичный шаг – поискать её там, куда Королева и её стража вряд ли отважатся заглянуть: в пещерах. К несчастью, это также последнее место, где я хочу оказаться. Но если её поиски означают риск встречи с моими родителями, то пусть будет так.
Я следую по тайным ходам Роуза с Ваффлсом у ног, проводя руками по пыльной каменной стене в поисках одного из выходов. Воздух холодный, он просачивается сквозь мои носки и свитер. Зима в этом году особенно сурова, и это кажется дурным предзнаменованием. Я чуть не вздыхаю с облегчением, когда мои пальцы касаются холста. Я нажимаю на картину, и она открывается, являя темный коридор с другой стороны.
В галерее нет ни огонька. Я позволяю теням укутать меня, пока крадусь по коридорам, замирая перед каждым углом, прислушиваясь к шагам солдат. Несколько раз мы были на грани обнаружения: стражник заворачивает за угол, и мне кажется, он видит меня, но я успеваю нырнуть в нишу и спрятаться в тенях. У входа в помещения для слуг патрулирует несколько стражников, но Ваффлс устраивает шум в противоположном коридоре – кажется, он напал на рыцарские доспехи, – и они бросаются на звук, прочь от меня. Я же выскальзываю на кухню.
Путь в пещеры странный – результат поспешного, временного решения, когда тысячи людей оказались заперты вместе в замке, который никогда не был рассчитан на такое количество обитателей. За кухней находятся кладовые, темные и прохладные места для хранения овощей и той редкой доли мяса, что нам перепадает, и они переходят в сочащиеся влагой темные переходы. Камень и раствор уступают место неровной текстуре скалы – мне приходится вести рукой по стене и ступать осторожно, чтобы не споткнуться. Надо было украсть свечу, прежде чем идти.
Ваффлс, отряхнувшись от стражников, подскакивает ко мне как раз в тот момент, когда проход расширяется в огромную пещеру – массивное открытое пространство со сталактитами, свисающими с потолка. Газовые лампы висят на крюках вдоль стен, вокруг расставлены столы – своего рода общая зона для сотен людей, живущих в горе.
Я делаю глубокий вдох, вдыхая знакомый привкус прохладного, медного воздуха, и понимаю, что прошли годы с тех пор, как я в последний раз была здесь. У меня нет причин возвращаться в приют или к родителям.
Я плотнее кутаюсь в свитер и направляюсь к первому из множества коридоров, ведущих к жилым помещениям. Я понятия не имею, где может быть профессор, но у меня мало времени. Весь замок ищет меня, и скоро стража начнет прочесывать и здесь.
Первый коридор не ведет никуда, кроме как к бледным лицам простолюдинов, которые хмуро смотрят на меня, когда я стучусь в их двери. Некоторых из них я помню с детства.
Они знают меня. Они знают, что стража ищет меня, и могут выдать. Полагаю, все зависит от того, считают ли они меня до сих пор «своей», несмотря на то, что на мне кольцо Роуза.
Во втором зале я заворачиваю за угол и слышу эхо детского смеха. Девочка ростом не выше моей талии пробегает мимо, сжимая в руке горсть маленьких косточек. Я улыбаюсь, вспоминая игры, в которые мы играли с куриными костями в приюте – сбросить их в кучу и посмотреть, сможешь ли ты вытащить одну, не сдвинув остальные. Мы отлично обходились без настоящих игрушек.
– Вернись, ты! – кричит знакомый голос, и мое сердце пропускает удар.
Мгновение спустя Коул выбегает из-за угла, его лицо раскраснелось, и его взгляд падает на меня.
– Виола, – говорит он, запыхавшись.
Он манипулирует тобой, – шепчет голос Роуза у меня в голове.
– Привет, – говорю я. – Что ты здесь делаешь?
Он смотрит направо и налево и делает шаг ко мне, почти как если бы пытался скрыть меня от чужих глаз.
– Это я должен спросить тебя об этом. Когда замок заблокировали, я решил, что лучше буду здесь, со своей семьей, чем заперт в Марке-Блан. – Он указывает на маленькую девочку, которая сейчас карабкается по скальному выступу. – Это моя племянница.
– Оу.
– Что ты здесь делаешь? – повторяет он. Его глаза выглядят слегка испуганными, когда он сканирует мое лицо. – То, что они говорят, Ви…
– Я знаю, – говорю я. – Это неправда.
Он вздыхает и проводит рукой по своим волосам.
– Нам нужно поговорить. Давай уйдем с открытого места.
Он ведет меня по боковому проходу в нишу, используемую для хранения вещей. В углу сложено несколько ящиков с тем, что похоже на запас мыльного пайка и тряпья.
– Я ищу профессора Борхес, – говорю я, не желая терять время. – Это важно. Ты не видел ее здесь внизу?
Коул качает головой.
– Не могу сказать, что видел.
Мои плечи опускаются.
– Я думала, она могла остановиться у родственников. Она пропадает из Ванденберге уже несколько дней. – Я качаю головой. – Я должна продолжать искать, даже если мне придется постучать в каждую дверь.
– Это из-за той книги, которую ты мне показывала?
Я смотрю на него. Его руки на бедрах, а челюсти плотно сжаты – он встревожен.
– Да.
Коул качает головой.
– Я знаю, ты говорила, что это важно, но действительно ли это так важно прямо сейчас? Виола, говорят, что ты убила Королеву. Говорят, что ты мейга. – Он выдыхает дрожащим дыханием.
Я медлю, прикусывая губу. Я изучаю лицо Коула – его торфяно-зеленые глаза, которые всегда были полны сострадания и любопытства.
Он никогда не давал мне повода не доверять ему.
А мне нужны люди, которым я могу доверять, сейчас больше, чем когда-либо.
– Мне нужно кое-что рассказать тебе, – начинаю я, теребя рукав своего свитера. – Я не убивала Королеву. Но это правда… я мейга, Коул.
Я замечаю тот момент, когда правда доходит до него: его зрачки слегка сужаются, ноздри раздуваются. Он замирает на мгновение, а затем делает глубокий вдох.
– Ладно…
– Я знаю, что должна была рассказать тебе раньше. Я просто была так напугана. Я хранила это в тайне годами, потому что не знала, что ты подумаешь, и мне было страшно. Но теперь все пошло так ужасно неправильно…
Он опирается рукой о стену, чтобы удержать равновесие.
– Ладно. Ладно, – говорит он. – Принц знает?
Я киваю.
Он снова смотрит в пол и качает головой.
– Святые, всё это обретает смысл. Как я мог не догадаться?
Он все еще не смотрит на меня.
– Коул, – говорю я, делая неуверенный шаг вперед. Я протягиваю руку, чтобы положить ее ему на плечо…
И он вздрагивает.
– Коул?
Он сгибается пополам, опуская голову в ладони.
– Что не так? – спрашиваю я.
– Как ты могла так со мной поступить, Ви?
Что-то внутри меня обрывается.
– Поступить как?
Его дыхание становится тяжелым.
– Они охотятся на мейг прямо сейчас. Они ищут тебя повсюду. Что я должен делать теперь?
Я отступаю на шаг.
– Ты можешь помочь мне найти профессора Борхес. Она может помочь.
Его взгляд устремлен в пол, лицо бесстрастно.
– Коул, посмотри на меня.
– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Виола?
Я давлюсь словами.
– Что ты поможешь мне. Скажи, что мы во всем разберемся вместе.
– Ты мейга.
– Мы не те, кем нас называет Корона. Мы не зло.
– Это не имеет значения, – шипит он, выпрямляясь.
Я делаю еще один шаг назад.
– Почему ты злишься на меня?
– Почему я злюсь? Я должен решить: выдать тебя страже или рисковать самому пойти под суд за измену, а ты хочешь знать, почему я злюсь?
Лед пробегает по моей спине.
Он наконец встречается со мной взглядом, и когда он это делает, в его глазах только страх и ярость. Я с внезапной уверенностью понимаю – он больше не видит свою подругу. Он видит угрозу.
Слова Роуза звенят в моей голове: Люди вроде него отбрасывают людей, как только те перестают быть полезными.
И внезапно маска, которую я носила с Коулом месяцами, разбивается вокруг меня. Я разоблачена, и уже слишком поздно что-то исправлять.
– Что с тобой не так? – рявкаю я. – Мы друзья.
– И тем не менее, ты все это время скрывала это от меня.
– Потому что я боялась. И, как оказалось, у меня были на то веские причины. – Я смотрю на него с такой ядовитой ненавистью, какой не чувствовала ни к кому, даже к Роузу.
На лице Коула проступает выражение, которого я никогда прежде не видела – горечь и ненависть. Оно уродует его красивое лицо.
– На что ты надеялась теперь? Что я скажу тебе, что все будет хорошо, что мне неважно, кто ты такая? Может, ты надеялась, что я признаюсь тебе, что испытываю к тебе чувства целую вечность, что буду любить тебя, несмотря ни на что.
Его слова – как пощечина. Кровь отливает от моего лица.
Он сужает глаза, глядя на меня.
– Да, я заметил. Ты чертовски очевидна, Виола.
– Я не… Я не… Я ничего не ожидала…
– Это неважно. Я собирался сказать тебе, что не чувствую того же самого, но колебался, потому что не хотел разрушать нашу дружбу. Но теперь? – Он качает головой и снова ругается. – Не могу поверить, что ты делаешь это со мной.
Я срываюсь.
– Я делаю это с тобой? – Ваффлс начинает рычать у моих ног, тени струятся из кончиков моих пальцев, и я даже не пытаюсь их остановить. – Моя жизнь в опасности, Коул. Моя жизнь. Все, что я сделала – это обратилась к другу, а теперь ты ведешь себя так, словно… словно мое существование – это какое-то великое оскорбление для тебя.
Он качает головой, глядя на меня с чем-то вроде… отвращения.
– Ты не глупая, Виола. Ты должна понимать, что ты такое. Тот факт, что ты думала, будто ты и я могли бы… – Недвусмысленная дрожь проходит по его телу, и чувство, худшее, чем смерть, разворачивается в моем сердце.
Он боится меня.
Ему противно от меня.
Боль в моем сердце настоящая. Разрушительная.
– Я просто хотела твоей помощи, – бормочу я. Мой голос звучит тонко и жалко. То, как он смотрит на меня – словно я должна была знать. Словно я проявляю самонадеянность, осмеливаясь питать к нему чувства.
Я – ничто.
Моя магия сделала меня хуже, чем ничто.
Болезнь. Угроза.
Тьма начинает затуманивать мое зрение и сердце. Ваффлс тявкает, чтобы привлечь мое внимание, но я едва слышу его. Я даже не замечаю, как мои тени начинают свободно течь из моих пальцев, пока мой разум наполняется воспоминаниями: отвращение на лицах моих родителей, когда мои тени впервые появились – так похоже на выражение Коула сейчас; разбитое сердце матери, когда она держала безжизненное тело моего брата; ярость отца. Моя вина. Мое уродство. Мое зло.
Абсурдное желание разорвать собственную плоть и вырвать тени голыми руками поглощает меня. Но вместо этого они вырываются из меня, как вода, прорвавшая плотину, и я кричу. Я падаю на колени, едва осознавая, что происходит вокруг, но я знаю, что мои тени повсюду, и мне все равно. Я так устала – сдерживаться, притворяться, что ничего не чувствую, прятаться.
Слезы катятся по моим щекам – не только из-за Коула, но и из-за родителей, из-за брата, из-за каждого полного ненависти слова, когда-либо сказанного против того, что я есть, из-за всей прожитой жизни, полную боли, которую я несла, как солдат. Я ломаюсь. Я больше не могу нести это бремя.
Топот шагов прорывается сквозь мои мысли. Я поворачиваю голову к коридору как раз в тот момент, когда двое мужчин заворачивают за угол. Мои тени мгновенно отскакивают ко мне, прячась под мою кожу. Но они видели. Я уверена, что они видели их. Мужчины моргают, словно не совсем уверены в том, что видят.
– Вы в порядке, мисс? – спрашивает один из них, поднимая фонарь высоко, чтобы рассмотреть мое лицо. Его одежда говорит мне, что он такой же простолюдин, как и я. – Мы услышали…
Он замолкает на полуслове. Его глаза больше не на мне – они устремлены в точку в нескольких футах в стороне. И когда я прослеживаю направление его взгляда…
О, Святые.
Коул лежит на земле. Его тело неестественно вывернуто, кожа бледно-пепельная, почти синюшная, а глаза… его глаза смотрят прямо на меня, устремлены на меня, но не видят.
– Э-э… этот парень мертв? – спрашивает второй мужчина.
Я не отвечаю. Я потеряла голос. В ушах звенит.
Нет. Нет, нет, НЕТ.
Один из них подходит, осматривает его, ищет пульс. Ему не нужно произносить вслух то, что все трое из нас уже знают.
Он медленно поворачивается ко мне, прищурившись.
– Что случилось?
Я задыхаюсь. Слова не идут.
Этого не происходит. Этого не может быть.
– Почему он такой вывернутый? – говорит второй мужчина, делая шаг назад.
Еще шаги. В зал входит еще несколько человек.
– Что происходит?
– Кто кричал?
– О, Святые, он что…
И тут я слышу слова, которые выводят меня из оцепенения. Один из первых двух мужчин говорит:
– Мне показалось, я видел… я не был уверен, но… теперь мальчик мертв, и…
– Хватит болтать. Что ты видел?
Его глаза находят мои.
– Это была она. Она… из нее исходила эта тьма. Она была повсюду. А потом мальчик умер.
Тишина звенит в ушах, когда каждое лицо в зале поворачивается ко мне. Ваффлс кусает меня за голень, подгоняя встать.
Беги, – приказываю я себе. Уходи НЕМЕДЛЕННО!
Затем я бегу. Я расталкиваю людей, мчусь к выходу из замка, не замечая лиц. Ваффлс хлопает крыльями позади, рыча и щелкая зубами на любого, кто подходит слишком близко. Мои слезы холодят щеки, пока я бегу на пределе сил.
Я не замедляюсь, пока не достигаю безопасности башни Роуза, и запираюсь внутри.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
По крайней мере, Роуз выглядит так же плохо, как и я себя чувствую.
Он возвращается в башню спустя какое-то время после меня – я не уверена, сколько прошло. Время словно стало странным. Возможно, я ждала его пять минут, а может, и пять часов. В любом случае, все это время я провела, глядя в стену, а память о мертвых глазах Коула терзала мой мозг.
Роуз прислоняется к дверному косяку, его кожа бледна, а одежда помята. И он весь в крови.
– Я решил проблему с нашим стражником-мертвецом, – говорит он. Он боком проходит к своему столу, и я замечаю, что он слегка прихрамывает. Он достает флягу из ящика, и мне не хочется спрашивать, что в ней, пока он делает большой глоток. Он горбится над столом, глубоко дыша.
– Что ты сделал? – спрашиваю я, думая о профессоре. Нашел ли он ее раньше меня?
– Белладонна верит, что ты мертва, – говорит он и поворачивается ко мне. Его взгляд встречается с моим, но глаза остаются отстраненными – холодное безразличие прирожденного убийцы. Святые, как же я хочу уметь делать так же – убивать и ничего не чувствовать. Но опять же, Роуз мастерски скрывает свои истинные чувства.
– Что случилось со стражником-нежитью?
Он опускает голову.
– Когда моя мать приказала мне убить тебя, она потребовала твое сердце как доказательство твоей смерти. Я поместил сердце стражника в шкатулку, отдал ее Белладонне и сказал ей, что это твое. Похоже, извлечение сердца остановило его.
Я плотнее кутаюсь в свитер.
– И Белладонна тебе верит?
Он делает паузу.
– Белла хитра. Я не знаю, поверила ли она мне. Но в любом случае она выставила предполагаемое сердце убийцы Королевы на всеобщее обозрение у главного входа.
У меня скрутило живот.
– А твоя мать?
– Дух моей матери рядом с Белладонной. Я надеялся, что она тоже будет убеждена, что сочтет мои приказы выполненными, а магия, связывающая татуировку, будет разрушена.
Я бросаю взгляд на его закрытую перчаткой руку, рукав которой забрызган темной кровью.
– Но?
Он вздыхает.
– Татуировка осталась.
Я сглатываю. Каждый раз, когда надежда рушится, это ощущается как удар тупого топора по моей шее – по нашим шеям. Удар за болезненным ударом, пока смерть наконец не решит забрать нас.
Мы оба смотрим в пол, по-настоящему ничего не видя. Роуз опирается рукой о стул у стола, чтобы удержаться, и только тогда я замечаю, что его перчатки сняты, а длинные пальцы обхватывают спинку стула. Пальцы музыканта, пальцы, все еще испачканные в крови.
Я представляю эти пальцы на своей щеке, на шее, запутанными в моих волосах…
– Я не могу так больше, – бормочу я. Я не уверена, что именно имею в виду.
Он достает перчатки из кармана и натягивает их обратно на пальцы. Думаю, я испытываю облегчение. Я пялилась на эти пальцы так, как смотрят на змею, проглатывающую мышь – с ужасом и искушением.
– Что именно ты не можешь? – говорит он. Его голос звучит низко от усталости.
Из всего, что, как мне кажется, я не могу сейчас вынести, я выбираю самое простое:
– Я не могу оставаться в этой башне, ожидая, пока наше время истечет.
Он морщится, но в его глазах проскальзывает проблеск сочувствия.
– Выйдешь за дверь – и она найдет тебя. Стражники повсюду. Сила моей матери может достать тебя где угодно.
Я сжимаю и разжимаю кулаки.
– Я никогда не хотела своих сил. Все, чего я хотела – это учиться и сделать в своей жизни что-то значимое, что-то…
Что искупило бы то, что я сделала.
Слезы жгут глаза. Тени теснятся у кончиков моих пальцев, и я умоляю их обоих уйти. Роуз внимательно наблюдает за мной, словно только сейчас пытается расшифровать, что я такое.
– Ты ничем не обязана Королевству, – говорит он. – Что бы ни случилось.
Я качаю головой. Он неправ. Я обязана ему всем. Я знаю, на что способны мои тени. Теперь больше, чем когда-либо.
Он пересекает комнату и подходит ко мне. Я стараюсь не смотреть на него – мой тюремщик, мой спаситель. Но он кладет руку в перчатке мне под подбородок и поднимает мое лицо, заставляя встретиться с ним взглядами.
– Я верну тебе твою жизнь, – говорит он. Его голос звучит тихо и напряженно. – Обещаю. Ты заслуживаешь того, чтобы существовать, не зная страха.
Я почти сдаюсь. Я готова броситься к нему. Это было бы так просто. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, словно кровоточащая рана, и хочу укутаться в Роуза, чтобы остановить это кровотечение. Я хочу погрузиться в него так глубоко – в его тело, его слова, его душу, – чтобы забыть о границах между нами, чтобы потерять всякое ощущение «я» и «он», чтобы мы стали просто «мы».
Мой голос срывается на хриплый шепот:
– А что, если я и есть то, чего стоит бояться?
Он качает головой, внимательно изучая мое лицо. Его дыхание так близко, что у меня кружится голова. Его аромат – пряности, зима, яблоки и что-то еще, что теперь я осознаю как запах его яда. Он опасен самым восхитительным образом. Элегантная угроза.
– Если их покой нарушается твоим существованием, – говорит он, – значит, они никогда не заслуживали этого покоя.
Его слова пронзают меня, ломают, словно таран. Потому что он ошибается.
– Я покидала башню, – признаюсь я.
Он моргает.
– Что?
– Мне нужно было найти профессора Борхес, поэтому я спустилась в пещеры…
– Виола.
– Я сказала Коулу, что я мейга.
Роуз замирает.
– Ты рассказала… Коулу Белкампу… о своей магии.
Я прикусываю губу.
– Да, и…
– Он причинил тебе боль?
– Нет.
В его глазах вспыхивает пламя.
– Повезло ему. Если бы причинил, я бы обернул его кишки вокруг его собственной шеи и запихивал бы их ему в глотку, пока он не захлебнулся бы и не умер от своих же внутренностей. – Он отходит от меня к книжной полке. – А я не в настроении для очередной кровавой бани.
Я вздрагиваю, хотя часть меня жаждет этой защиты.
– Ты настолько его ненавидишь?
– Раньше мне было на него наплевать. Теперь он знает твой секрет. Теперь он – угроза.
Я закрываю глаза. Я выплакала все слезы. Теперь они просто жгут.
– Роуз, – шепчу я, позволяя словам вытечь из меня, как чернилам в воду, как яду в вино. – Я убила его.
Он останавливается, его рука зависает в воздухе – он как раз собирался коснуться корешка книги. Затылок его неподвижен – никаких признаков эмоций, никакой реакции вообще. Я смотрю на его снежно-белые локоны, отчаянно желая прочесть его мысли сквозь них.
– Значит, – произносит он голосом низким и осторожным, – не угроза, выходит.
Эта шутка бьет по животу, словно удар.
– Пожалуйста, не надо…
– Как ты это сделала? – Он поворачивается, и его лицо холодно – не осуждающее, не сочувствующее и не одобряющее, просто стоическое.
– Я не хотела.
Он фыркает.
– Очевидно.
Почему-то это заставляет меня ощетиниться.
– Ты не думаешь, что я способна на это? Если бы мне действительно пришлось?
Он небрежно опускается в кресло, глядя на меня с тем самым аристократическим выражением, которое делает его лицо особенно подходящим для удара.
– Дорогая, я думаю, ты сама положила бы голову на гильотину, если бы решила, что это облегчит кому-то жизнь. В этом-то и проблема.
– Ты неправ! – кричу я, и от силы моих слов перехватывает горло. Каждая клетка моего тела чувствует себя проснувшейся, а тени кружатся вокруг моих пальцев.
Он приподнимает бровь.
– Маленькая убийца, значит?
– Мейги опасны. Посмотри, что я сделала со своим братом! – кричу я. Тьма клубится вокруг моих кулаков, стекая к лодыжкам темными нитями.
Роуз не отступает, даже когда тени собираются у его ног, лижа край его брюк.
– Ты была ребенком. Это был несчастный случай.
– Это не делает меня менее чудовищной, – выплевываю я. Я чувствую себя чудовищем сейчас. Словно в любой момент у меня могут вырасти когти и клыки, и я стану самой тьмой.
– Это не так, – говорит он. Он встает из кресла, застегивает окровавленный пиджак и делает шаг ко мне – проявление доверия или, возможно, желание смерти. – Я всю жизнь прожил с матерью, которая является настоящим монстром. Поверь мне, Виола, это не так.
Я смотрю на него сквозь свое горе и ярость, и выражение его лица становится мягким. Беззащитным. Я делаю глубокий вдох, и мои тени начинают истончаться.
– Я не хочу этих сил, – шепчу я – мое тайное желание с самого детства.
– Я знаю, – шепчет он в ответ, словно мы дети, делящиеся секретом на школьном дворе. – Я тоже.
Он тянется ко мне, берет мое лицо в обе свои руки в перчатках и наклоняет голову к моей, как будто хочет прижаться нашими лбами… но, конечно, он не может.
– Ты не монстр, Виола, – шепчет он, и его ртутные глаза пронзают тьму в моих. – Хотя, – добавляет он с ухмылкой, – как человек, который испытал на себе твой правый хук, могу сказать, что ты довольно свирепа.
Мои губы невольно приподнимаются в улыбке.
Долгий тихий момент мы стоим так. Я сжимаю его предплечья, а он держит мое лицо; ткань отделяет нас от настоящего прикосновения. Но пока этого достаточно. Это столько утешения, сколько каждый из нас может получить.
В конце концов я отстраняюсь и вытираю глаза рукавом свитера. Пытаясь найти способ сменить тему, я спрашиваю:
– Если твоя мать была таким монстром, как твой отец выжил рядом с ней?
Роуз делает шаг назад, сует руки в карманы и пожимает плечами.
– Думаю, когда-то мама могла быть доброй. Но, очевидно, это было до того, как я был… создан. Я этого не помню. Полагаю, вначале их отношения были по крайней мере сердечными.
– Но это не была любовь.
Роуз хмурится, поворачиваясь к столу, и начинает снимать свою запятнанную кровью верхнюю одежду.
– Какая-то ее форма. Хотя, возможно, есть слова получше. У них был брак по расчету. Про отца я бы сказал, что он… уважал мать, по крайней мере вначале. Но в основном он согласился жениться на ней, потому что она была принцессой небольшого королевства, которое до сих пор отказывалось войти в состав Арагоа, и их брак дал нам преимущество в войне. Но мать… про нее я бы сказал, что это была одержимость.
Я поднимаю брови.
– Одержимость?
Он кивает.
– Она была грозной женщиной. Она всегда получала то, что хотела, за исключением отца. Она так и не смогла полностью завладеть его вниманием, и это свело ее с ума. Она шла на все большие и большие ухищрения, чтобы угодить ему, и чем больше она преследовала его, тем больше он отстранялся. Она стала паразитом, пожирающим все, чем он был, саму его волю к жизни, пока он не стал… Что ж, уверен, ты помнишь, каким был ваш Король в последние месяцы.
Я помню. Он появлялся на публике все реже и реже, всегда выглядел бледным и отстраненным, словно его тело было здесь, а мысли – где-то в другом месте.
Я изучаю Роуза.
– А на кого из них ты больше похож? На мать или на отца?
Он замирает, затем медленно смотрит на меня через плечо, и в его глазах вспыхивает жесткий огонек.
– Как думаешь, Синклер? Я похож на того, кто согласится на меньшее, чем обладание всем, что я хочу?
Я сглатываю, но я уже достаточно времени провела рядом с Роузом, чтобы знать, как видеть его запугивания насквозь. Я делаю шаг к нему, и он внимательно наблюдает за мной.
– Я думаю, ты ни на кого из них не похож. Я думаю, ты скорее отдашь собственную жизнь, чем станешь медленно высасывать ее из того, кого, как ты утверждаешь, любишь.
Я протягиваю руку и беру его за руку. Он с удивлением смотрит на наши соединенные руки, на темную кожу перчатки, контрастирующую с моей кожей.
– Ты совсем не похож на свою мать, – шепчу я. – И ты лучше их обоих.
Роуз устраивается на кушетке, а я ложусь в кровать, после того как он с лукавой ухмылкой заверяет меня, что его простыни меня не убьют. Странное чувство – находиться в его постели. Я представляю, как он лежит здесь по ночам в черном шелке, всегда один, всегда в темноте.
