Текст книги "Семь смертоносных шипов (ЛП)"

Автор книги: Эмбер Хэмилтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Я не могу дышать.

– Довольно самоуверенно с твоей стороны, – говорю я.

– Не самоуверенно, – я чувствую его прохладное дыхание на своих губах, пока его рука скользит ниже, по изгибу моей груди, и ложится на талию, крепко сжимая ее, – просто я очень нацелен на то, чтобы увидеть, какие выражения лица ты строишь, когда теряешь контроль.

Звук, нечто среднее между рыданием и стоном, вырывается из моих губ.

– Роуз…

– Святые, обожаю, когда ты произносишь мое имя именно так. – Его рука поднимается, чтобы сжать мой затылок, большой палец ласкает щеку. Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня искренне, умоляюще. – Позволь мне, Виола. Я не могу коснуться тебя – не своей кожей. Но… – Он сглатывает. – Позволь мне дать тебе то, что я могу.

Его большой палец многозначительно поглаживает мою челюсть.

Я хочу сдаться, но это кажется несправедливым. У него и так слишком много всего отняли, его кожа – это вечный барьер между ним и всеми остальными.

– Я хочу тебя целиком, Роуз, – говорю я. – Без перчаток и чего-либо еще между нами.

Он тяжело сглатывает.

– Я знаю, дорогая. Поверь мне, я знаю. Но давай возьмем то, что можем.

– Полагаю, что… о.

Мои слова крадут с моих губ, потому что он опускает голову, и его губы скользят по моей груди, поверх рубашки. Его руки в перчатках сжимают мою талию, скользя вверх по бокам. И когда его губы касаются самой чувствительной точки, мои глаза закрываются, а пальцы впиваются в его плечи, держась за него, как за единственный якорь в бушующих водах.

Роуз со стоном сквозь зубы внезапно отстраняется.

– Чт… что? – спрашиваю я, задыхаясь.

– Твоя рука едва не коснулась моего лица. Ты не заметила?

– Нет. – Я все еще в оцепенении. Все, что он сделал, – это поцеловал меня через хлопковую преграду моей рубашки. И все же я уже разваливаюсь на части.

Роуз хмурится, сканируя взглядом мое тело и кровать.

– Дай мне связать твои руки.

– С-связать мои руки? – повторяю я, задыхаясь.

Он улыбается, и у меня возникает ощущение, что он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться надо мной.

– Чтобы ты случайно не коснулась меня, Синклер.

– О. Точно. Конечно.

Он переносит колени по обе стороны от моих бедер и приподнимается, нависая надо мной, заключая меня в клетку своими ногами. Он расстегивает верхние пуговицы рубашки, затем ослабляет галстук и одним быстрым движением срывает его.

– Что ты делаешь? – Я не понимаю, как то, что он раздевается, может помочь.

– Ты задаешь слишком много вопросов, – говорит он, и слабейший, порочнейший отблеск улыбки искривляет его губы.

Я издаю возмущенный звук.

– Может, я буду изводить тебя расспросами все время, просто чтобы позлить.

Он улыбается, и – святые, это очаровательно. Идеальные зубы, ямочки на щеках – все напоказ.

– Можешь попробовать. Я люблю вызовы.

Он хватает мои запястья одной рукой в перчатке и удерживает их вместе перед собой. Он берет конец галстука в зубы, обматывает другой конец вокруг моих запястий и затягивает тугой узел. Когда он заканчивает, то проверяет надежность узла, а затем опускает мои связанные руки и укладывает их на подушку над головой.

Я заворожена всей этой сценой; мои глаза прикованы к нему так же крепко, как мои руки. Все мое тело в огне – каждое нервное окончание на пределе, и мне хочется одновременно и ерзать, и замереть неподвижно.

– Никаких прикосновений, Синклер, – говорит он, приподнимая темные брови.

Рука, не занятая моими запястьями, скользит вниз по моей руке – прикосновение легче перышка, оно оставляет за собой дорожку из мурашек, – пока он не добирается до моей челюсти. Он берет меня за подбородок и поворачивает голову так, чтобы я смотрела прямо ему в глаза.

– Ты уверена? – спрашивает он.

– Да, – выдыхаю я, и это все, что ему нужно для разрешения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Его рука скользит от моей челюсти вниз, по горлу и груди. Сердце колотится, когда он ведет ладонью ниже, одну за другой расстегивая пуговицы. Затем рука опускается еще ниже, сдвигая юбку и белье, проводя по моим бедрам, пока мои ноги не оказываются свободны. Медленно, так медленно, он ведет рукой обратно вверх по животу и осторожно разводит края рубашки в стороны, и, наконец, я обнажена перед ним.

– Виола, – он шепчет мое имя, как последнее таинство.

Его ладонь замирает в центре моего живота, словно он может удержать меня здесь, сохранить здесь навсегда.

Но мы оба знаем, что это фантазия.

Мы оба знаем, что время не на нашей стороне.

Сердце колотится в груди, пока он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое тело, потребляя меня, пожирая. То, как он смотрит на меня, настолько откровенно непристойно, что мое лицо пылает, даже несмотря на то, что жар разливается внизу живота.

А затем его глаза вспыхивают, встречаясь с моими. Дыхание перехватывает. Я видела так много эмоций в этих глазах раньше – ярость, веселье, безразличие, даже нежность. Но я никогда не видела того выражения, что сейчас. Его радужки – темно-серебряные, затененные густыми ресницами – полны лишь чистого, неприкрытого голода.

Я боюсь, думаю я. И мне это нравится.

Он опускается на мое тело, и я чувствую его вес – этот восхитительный вес, – когда он ведет обеими руками вниз, по моему торсу, по ребрам.

Его пальцы прекрасны.

И на мгновение в сердце пронзительно отзывается боль от того, что я не могу почувствовать их – их по-настоящему. Эти длинные, прекрасные пальцы музыканта на моей обнаженной коже.

Я чувствую его прохладное дыхание над своим сердцем, его губы так близко, прямо над кожей, пока он исследует, пока он изучает, на что способно мое тело ради него. Мои запястья дергаются в связанных галстуком руках, так хочется запустить пальцы в его белоснежные волосы, почувствовать форму его плеч.

Я отгоняю эту мысль – она не принесет добра. Роуз прав. Пора взять то, что мы можем. Это всё, что жизнь готова нам дать, и я думаю, мы оба готовы перестать с этим бороться.

Мы сожжем наш путь к разрушению, в великом пламени анархии, сплетенные вместе до самого конца.

Его руки движутся ниже, медленно и нежно, давая мне время подготовиться и сгореть. Я хочу умолять его поторопиться, потому что если он не коснется меня сейчас же, я, возможно, закричу.

И он касается.

Его пальцы едва задевают мою самую чувствительную точку, и из горла вырывается стон. Дыхание Роуза тяжелое, прерывистое.

– Пожалуйста, – говорю я, даже не зная, о чем прошу. Пожалуйста, коснись меня. Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, пусть это длится вечно.

– Виола, – шепчет он, словно это поэзия. Его рука снова на моем лице, и я открываю глаза, чтобы посмотреть на него. – Чего бы ты ни пожелала, – говорит он. – Все, что угодно.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я хочу коснуться его. Но не могу. Поэтому вместо этого я беру то, что дают. Я поднимаю связанные руки и вцепляюсь пальцами в его рубашку, притягивая его ближе, пока его губы не оказываются прямо над моими.

– Всё, – выдыхаю я в его губы. – Я хочу всё.

Он выдыхает, его дыхание опаляет мои губы.

– Слава чертовым Святым.

А затем он касается меня. Сначала легко, до тех пор, пока я не начинаю задыхаться в его поцелуе. А потом он делает то, чему я не могу подобрать названия, и мой разум блаженно пустеет, всякая тревога, вопросы и страх растворяются в небытие перед лицом этого чувства, этого момента, здесь, с ним, где я и должна быть.

Прохладное прикосновение кожаных перчаток к моей пылающей коже – лучшее из всего, что я когда-либо чувствовала. Это то, что чувствуют люди? Это то, о чем говорила Сериз, что я упускаю? Или это нечто большее?

Потому что мне кажется, что я падаю с края пропасти, и никогда не смогу выбраться обратно. Я знаю: что бы ни случилось завтра, после этого я разделю свою жизнь надвое. До Роуза Рокелара. И после Роуза Рокелара.

Его пальцы двигаются быстрее, точно и уверенно, и я теряю контроль над своим телом. Я ломаюсь, разбиваюсь, разлетаюсь на куски, и меня охватывает чувство опустошенности и легкости.

Что он там говорил? Что он жаждет увидеть мое лицо в тот момент, когда я теряю контроль?

Что ж…

Я потеряла его.

Когда я наконец открываю глаза, в глазах Роуза горит что-то дикое. Его бледное лицо раскраснелось, дыхание тяжелое. Прядь волос падает ему на лицо, зависая между нами. Одним быстрым движением он развязывает мои путы, и мои руки свободны.

– Ты. Совершенство. Чудо, – говорит он. – Ты прекраснее всех звезд.

Желание протянуть руку и погладить его по щеке становится невыносимым.

– Роуз…

Он грустно улыбается и качает головой.

– Нет. Все в порядке. Этого достаточно.

Я хватаюсь за его рубашку, касаясь того, до чего могу дотянуться.

– Это не обязательно должно быть «достаточно». Позволь мне.

Этого достаточно, чтобы он понял, о чем я, но он цепенеет. – Виола… никто и никогда…

– Все в порядке, – повторяю я.

Я тянусь к его рукам, которыми он сейчас опирается по обе стороны от моей головы, и переплетаю свои пальцы с его.

Он позволяет мне стянуть перчатки с его рук, и когда я надеваю их на свои, я наслаждаюсь его теплом, пусть даже от этого немного кружится голова – остатки яда окрашивают мои ладони.

Он зажмуривается, когда я провожу руками по его телу, его голова склоняется надо мной. Когда мои пальцы задерживаются слишком близко к его поясу, с его губ срывается низкий стон.

– Ты пытаешь меня, дорогая. Ты ведь знаешь это.

– Прости, – бормочу я. Честно говоря, я не знаю, что делаю. Я лишь знаю, что хочу, чтобы у него было всё, чтобы отдать ему всё то, что он отдал мне, – приблизить его к настоящей близости, к нормальной жизни, как никогда раньше.

Он тихо усмехается.

– Я не говорил, что мне это не нравится.

Я кусаю губу.

– Мне просто страшно.

Его глаза открываются, взгляд встречается с моим.

– Виола Синклер, львица из Ванденберге, боится? Звучит нелепо.

Одной рукой он расстегивает свои брюки.

– Расслабься. Я научу тебя.

И вот он показывает мне, как касаться его, положив свою руку на мою. Это странно, неловко и чудесно. Я нервничаю всё время, но не отвожу взгляда от его лица. Его глаза закрыты, выражение лица – смесь отчаяния и спокойствия, и я стараюсь запомнить его лицо таким: жестоко элегантным и моим.

Затем всё становится лихорадочным, безрассудным, обжигающим.

Пот проступает на его лбу, и его глаза резко открываются.

– Смотри на меня, дорогая, – говорит он. – Всегда смотри только на меня.

Я встречаю его взгляд, который буравит меня насквозь, пока мы двигаемся в такт. Он не касается моего тела, и все же мне кажется, что меня вскрывают, опустошают, поглощают одним лишь этим жадным взглядом.

Он срывается, содрогается и всем весом падает на меня. Я чувствую его дыхание на своем обнаженном плече, когда обвиваю его руками.

Сериз была права, когда говорила, что между ненавистью и вожделением пролегает тонкая грань. Но эти слова были совсем неверны.

Раньше я не ненавидела Роуза – я презирала его.

А теперь?

Я не хочу Роуза – я жажду его.

Словно я могла бы отгрызть собственную руку, лишь бы добраться до него. Сорвать с его рук кожаные перчатки и проглотить его целиком, начиная с пальцев – его наказание и мое удовлетворение. Жестокая, эгоистичная, упоительная смерть.

Через несколько минут он приподнимается и снова смотрит мне в глаза. Что-то проходит между нами – нечто, чему мы оба не можем подобрать слов.

– Я бы умер за то, чтобы коснуться тебя, – говорит он.

Я плотно сжимаю губы. В горле встает ком, и я пытаюсь не позволить эмоциям отразиться на лице. Я запускаю пальцы в его волосы, не снимая его перчаток.

– Украденные мгновения. Этого будет достаточно.

Этого должно быть достаточно – иметь его хоть на миг. Вот так.

Я закрываю глаза, и Роуз перекатывается на свою сторону кровати.

Мои мысли погружаются во тьму, и во сне меня преследуют страх и тоска, желание того, чего я не могу получить, смешанное с облегчением от того, что меня наконец-то держат в объятиях и больше не боятся.

Но утром Роуза рядом нет.

СЕДЬМОЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Случилось так, что ужасный Принц оказался таким же интриганом, как и его мать. Хотя Девочка Теней была умна, она не была такой коварной, как он. И хотя она была ужасна, она не была такой презренной, как он. С этим дьявольским духом он украл для нее то, что она не могла взять сама, – время, которого, как она глубоко в сердце верила, она не заслуживала.

Но, будучи умной, она не приняла дар Принца, а сама научилась плести интриги, коварствовать и быть такой же презренной.

Так девушка наконец познала глубины собственной тьмы и полюбила их.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Я бы никогда не выбросила Ваффлса из окна башни, но мечтать об этом – одно удовольствие, особенно если он, как сегодня утром, рычит без умолку, когда я и так почти не спала. За окном Туман все еще непроглядно черный, когда я просыпаюсь, чувствуя, что лицо прилипло к простыням, – должно быть, до рассвета еще час или два. В голове снова стучит, и мне требуется минута, чтобы, вяло глядя на угасающие в камине угли, вспомнить, что произошло прошлой ночью.

Роуз.

Сердце пропускает удар, когда я тянусь к нему, но кровать пуста, а его сторона холодна.

Со стоном я сажусь и убираю волосы с лица.

– Роуз?

Я оглядываюсь, и мой взгляд падает на прикроватный столик… где лежит открытая «Книга Кастелль». А поверх нее – одинокая роза. Я свешиваю ноги с кровати и подхожу к столу. Это великолепный цветок глубокого, насыщенного красного цвета – цвета порочной страсти.

Осторожно беру его, чувствуя остроту шипов подушечками пальцев. Под розой лежит письмо, написанное на пергаменте, оставленное прямо на книге. Я узнаю почерк Роуза – элегантные, витиеватые каракули, возмутительно напыщенные, даже для принца.

Виола,

К тому времени, как ты достаточно поправишься, чтобы прочитать это письмо, меня уже не будет несколько часов. Уверен, ты будешь в ярости от того, что я ушел, но попридержи коней – твой гнев станет гораздо сильнее, когда ты дочитаешь до конца.

Считай это моим признанием. Я скрывал от тебя определенные истины, которые до сего момента было неразумно и неудобно озвучивать.

К тому же, мне просто не хотелось этого делать. Как ты неоднократно отмечала, я бываю довольно эгоистичен. Даже если бы ты приняла извинения за мой обман – а мы оба знаем, что ты бы этого не сделала – я бы их не предложил. Но я извинюсь за то, каким образом до тебя дойдут эти новости – через письмо, а не из моих уст.

Когда мать приказала мне убить тебя, я пытался, честное слово. Я изобретал всевозможные планы твоего уничтожения – большинство из них подразумевало контакт моей отравленной кожи с твоей. Но как бы сильно я ни пытался вызвать в своем сердце ту же ненависть, которую мать питает к тебе, она подавлялась чем-то иным – другим чувством, которое я не стану обременять тебя называнием.

И тогда я придумал новый план. После своего убийства мать больше не заботится о придворных формальностях. Она жаждет господства, хочет править, имея полный контроль – она скорее жестокая богиня, чем королева. Она набирается сил, и страх Королевства подпитывает ее магию. Теперь есть лишь одна вещь, которую моя мать желает больше, чем твоей смерти, – это власть. И я намерен ей ее дать.

Она совершила ужасную ошибку, создав меня, – ошибку, которая заставляла ее любить и ненавидеть меня всю мою жизнь. В приступе горя она вложила свою магию в землю, сформировав меня, и в процессе утратила ту часть своей силы, которая перешла ко мне. В обмен на твою безопасность я намерен вернуть ей эту магию, дав ту власть, которой она так жаждет.

К моему глубочайшему несчастью, я не могу жить без этой магии, так как именно она создала меня. Так что, боюсь, это прощание, дорогая.

Чтобы у тебя не возникло в твоей умной головке желания остановить меня, скажу: к тому моменту, как ты прочтешь это письмо, будет уже слишком поздно. Все будет кончено до восхода солнца.

Виола, ты свободна, и, как оказалось, это всё, чего я хочу. Поверь, я удивлен не меньше тебя.

Твой, навсегда,

Роуз

Я смотрю на письмо, слова Роуза звенят у меня в ушах.

Роза всё еще у меня в руке. Это мое последнее напоминание о нем – эта колючая, увядающая вещь, прекрасная, но мертвая.

Он обманул меня. И я в таком шоке, что даже не могу злиться.

Всего несколько дней назад я боялась, что Роуз решит убить меня, чтобы спасти себя. Теперь он предлагает свою жизнь за мою. Это больше, чем кто-либо когда-либо делал для меня – опустошающий дар. Он отказался называть то, что между нами, в своем письме, но я знаю. Я чувствую это тоже. И я не позволю ему принести себя в жертву Королеве ради меня, не после того, как он всю свою жизнь провел в ее власти.

Я крепко сжимаю розу, не заботясь о том, что шипы вонзаются мне в ладонь, когда я зажмуриваюсь и позволяю слезам катиться по щекам.

Роуз сказал, что уже слишком поздно, но он не учел, что Святой Ваффлс разбудит меня так рано. У меня может быть достаточно времени, чтобы остановить его. Я должна попытаться.

Я роняю розу на книгу, готовая вылететь из комнаты, но тут мой взгляд цепляется за красное, раздраженное пятно на открытой «Книге Кастелль» передо мной – капли моей собственной крови, упавшие на страницы с шипов розы. Моя кровь… вибрирует, полная жизни.

Я наклоняюсь ближе, наблюдая, как кровь складывается в единственное слово, написанное витиеватым почерком.

Привет.

Я склоняю голову набок. Привет?

Я сдвигаю Святого Ваффлса с его насиженного места на стуле, чтобы сесть перед книгой. Нерешительно беру одну из перьевых ручек Роуза и пишу:

Привет?

Несколько мучительных секунд ничего не происходит, пока мое колено дрожит под столом. Затем появляются новые слова, на этот раз на древнеарагозском.

Сердце – владение зла.

Опять эта чертова поэма. Кажется, это единственное, что книга хочет сказать. Я выпрямляюсь и снова изучаю слова. Есть ли в них какой-то глубокий смысл, который я должна понять? Перевод верный, но ни один перевод не бывает идеальным. Твои переводы слишком «деревянные».

Ладно, я могу быть гибкой. Есть менее известный вариант перевода слова, которое передали как «владение», – «королевство». Я пишу новое предложение в книге, подставляя «королевство» вместо «владения».

Сердце – королевство зла.

Мои чернила впитываются в страницу, но книга не отвечает. Если я ошиблась, снова ли те змеи вырвутся со страниц?

Я кусаю кончик ручки. Сердце. Что может значить, что сердце – это королевство? В этом мало смысла. Но я смотрю на оригинальный язык.

Арагозское слово, означающее «сердце», фонетически звучит похоже на другое слово – Кастелль. У них общий корень. Может ли это быть совпадением, учитывая, что символ Королевства Смерти на обложке? Я пробую заменить слово.

Кастелль – королевство зла.

Это имеет смысл. Чернила погружаются в страницу. Книга молчит.

Я хмурюсь. Все знают, что Кастелль – это зло. Но… я предполагала, что эта книга родом из Кастелль, если ее символ на обложке. Она бы не стала считать себя злом. Мой разум возвращается к лекции сэра Патрика, ко всему, что он рассказывал нам о Королевстве Смерти.

Ручка выпадает у меня изо рта.

Что сэр Патрик говорил нам о мейгах в Кастелль? Они используют более темную, более зловещую магию. Я поворачиваю дрожащую ладонь вверх, глядя на нее. Более темную. Более зловещую.

Есть одно слово, которое я не проверяла в переводе только потому, что оно слишком часто означает «зло». Но в некоторых редких случаях оно может означать… Я быстро нацарапываю новый перевод поперек страницы.

Кастелль – королевство теней.

Тамошние мейги, которые предали Арагоа, которые так много разрушили – они были такими же, как я. У них была моя магия. Темная и зловещая магия теней. Магия, которая разрушает.

Через секунду появляется новый текст.

Кто это?

Мое сердце останавливается. Глядя на слова, я быстро пишу в ответ:

Я задам тебе тот же вопрос.

Меня зовут Леон.

Леон.

Тот самый король Леон из Кастелль?

На странице появляется блок текста, причем каждая последующая строка возникает все быстрее, словно пишущий строчит в ярости.

Есть лишь два человека, способных получить доступ к этой книге: я и еще один, и ты не он. Не знаю, к каким уловкам ты прибегла, чтобы заговорить со мной, но ты совершила грубейшую ошибку, пытаясь выдать себя за короля.

«Выдать себя за короля?» – быстро пишу я в ответ. – «Я ни за кого себя не выдавала».

Пауза.

Как тебя зовут?

Я колеблюсь. Не знаю, стоит ли доверять этой книге, но… С Королем связаны ответы. С Королем связано спасение. Что, если профессор Борхес имела в виду не короля Александра, а короля Леона? Она дала мне эту книгу. Она должна была знать, к кому она даст мне доступ.

Я прикладываю перо к странице, но снова медлю. Это король Кастелль – заклятый враг Арагоа, семьи Роуза, всего, что я знаю, и всех, кого я люблю. Он наслал Туман. Он один несет ответственность за смерти тысяч людей. Профессор Борхес хотела, чтобы у меня была эта книга, но если она – шпион Кастелль, можно ли ей доверять?

Не закрывая книгу, я переворачиваю ее обложкой вверх, чтобы провести пальцами по тиснению, где переплетены дракон и лев. Я смотрела на это бесчисленное количество раз за последние семь дней, но впервые замечаю то, чего не видела раньше. То, как они свернулись вместе, впиваясь когтями друг в друга… это больше не похоже на смертельную схватку, как казалось прежде. Это почти похоже на объятия друга или любовника. Снова открыв книгу, я пишу:

Виола.

Король снова делает долгую паузу.

Виола Синклер?

Паника поднимается в груди.

Откуда ты знаешь мое имя?

Следующий ответ приходит быстро:

Я дал его тебе.

Камень падает мне в желудок, пока я смотрю на эти слова.

У тебя есть доступ к этой книге, потому что в тебе течет моя кровь. Она распознает мою кровь и кровь Александра Арагоаского. Если ты можешь получить к ней доступ, если ты – Виола Синклер, значит, ты моя дочь.

Я хочу умолять его остановиться. Я роняю перо, отступая от книги, потому что это слишком, чересчур. Но его слова продолжают появляться, несмотря на грохот моего сердца.

Во время войны твоя мать и я отправили тебя в Арагоа, чтобы уберечь от растущих опасностей нашего Королевства. Александр обещал, что будет тебя беречь. Мы нашли семью, готовую принять тебя, дать тебе свою фамилию и сохранить твою личность в тайне. Мы передали тебя под их опеку до того, как пал Туман, до того, как всё изменилось.

Воздух вокруг меня застывает. В ушах звенит, пока я читаю эти слова. Моя семья – та, что бросила меня, – они были лишь суррогатом. Ангельское лицо моего брата всплывает в памяти, брата, которого я любила больше жизни. Он не был мне родным. Вот почему мои родители сдали меня в приют, когда он умер. Я была чужаком из чужой, опасной земли. И я убила их единственного ребенка.

На странице появляются новые слова:

У тебя есть медальон, который ты хранишь с самого рождения, верно?

Дрожащей рукой я пишу в ответ:

Да.

И ты когда-нибудь могла его открыть?

Нет.

Я так и думал, – отвечает он. – Как и в случае с этим дневником, он активируется кровью нашего рода. С твоей кровью медальон откроется.

Я моргаю, глядя на его слова. Я почти не хочу принимать этот вызов, потому что если он говорит правду… Но я должна знать. Даже если реальность трудно принять, даже если всё уже никогда не будет прежним, истина всегда лучше лжи.

Я снова прижимаю большой палец к шипу розы Роуза и провожу им по своему медальону. Он без усилий щелкает и открывается, и дыхание перехватывает, когда я вижу внутри маленький дракон на гербе – точно такой же, как на серебряном колышке.

Пока я держу его, король Леон пишет:

Это символ нашего Дома, – говорит он. – Я подарил тебе этот медальон в день твоего рождения, дорогая.

А как насчет льва? – пишу я. – На книге спереди лев обвивает дракона.

Переплетенные лев и дракон, – говорит он, – это символ королевства, которому так и не суждено было появиться – Арагоа и Кастелль вместе, единое королевство, охватывающее полуостров Иверния. Это была наша мечта – моя и Александра.

Я переворачиваю обложку книги, чтобы снова взглянуть на символ – объятие единства, а не разделения – мир, а не война.

Я пишу: Как возможно, что вы с Александром были друзьями, если ваши страны воевали?

Наступает короткая пауза, а затем приходит ответ, как будто его перо замирает между предложениями, пока он обдумывает, как лучше рассказать эту историю.

Я встретил Александра в лесу Авенк в юности. Я охотился на дичь, а он, полагаю, пытался на несколько мгновений сбежать от отца, когда мы случайно столкнулись в чаще. В те времена война полыхала с наибольшей яростью, а наши отцы находились в лагерях неподалеку. Воспитание учило меня, что я должен ненавидеть его, что, хоть я был еще мальчишкой, я должен был убить его там же – моего заклятого врага. Я стал бы героем для своего народа, и мой отец был бы бесконечно доволен. Но я был поражен его обликом. Мы оба были так молоды, даже не доросли до того, чтобы поступить в Ванденберге. Меня учили, что арагоанцы – создания чистого зла, едва ли люди. Но Алекс… Он выглядел совсем иначе. Золотые волосы и глаза такие синие, что напоминали мне дикое море у утесов моего Королевства.

Он смотрел на меня через поляну, пока я держал лук. И когда я не поднял его против него, он кивнул мне и исчез. В то время дворяне обоих Королевств посещали Ванденберге при условии ненасилия в его стенах, так как обе стороны претендовали на его происхождение и славу. Мы с Александром оба были в Доме Берлезе. У нас было яростное академическое соперничество, но со временем оно уступило место дружбе. А с течением времени и многих ночных разговоров у общего камина дружба переросла в любовь. Мы много говорили о мире, о новом мире, где идеологии Арагоа и Кастелль могли бы сосуществовать, о едином полуострове Иверния. Там, где наши отцы были завоевателями, мы с Алексом были мечтателями.

Когда мы закончили школу, мы знали, что не увидимся, пока не склоним наши дворы к нашей мечте о мире. Поэтому мы создали две книги, используя нашу магию, чтобы общаться – та, в которую ты пишешь, и та, в которую пишу я.

Я любил Александра больше, чем любую женщину. Даже больше, чем твою мать, прости меня за это признание. Он был моей водой и солнечным светом. Я знал, что уже никогда не буду прежним после него. Встреча с ним была подобна тому, как впервые увидеть солнце, проведя всю жизнь во тьме.

Я прикрываю рот рукой, глядя на страницу. Принцы Арагоа и Кастелль состояли в преступной связи, пока их нации вели войну. Этого более чем достаточно, чтобы многие захотели их смерти. Они собирались остановить войну. Они собирались отбросить идеологию ради единства – то, что разозлило бы очень многих людей.

Мне нужно столько всего у него спросить.

Я пишу:

Ты мейга?

Да, – отвечает он. – Другого вида, не такого, как принято в Арагоа. Есть так много вещей, которые ты не понимаешь в этой войне. Александр рассказал мне, как была искажена история. Мария… она всегда была мстительной.

Я не понимаю.

Что было искажено?

Ответ Леона приходит медленно, словно он тщательно обдумывает, как объяснить свои следующие слова.

Существует две стороны магии мейг – темная и светлая. Когда-то они сосуществовали, будучи сбалансированными и переплетенными. Но по мере обострения войны оба Королевства начали использовать лояльных им мейг против другой стороны. Наш род предпочитал тьму, тогда как Арагоа – свет, и по мере того, как росла ненависть между нашими Королевствами, росло и разделение между темной и светлой магией. Мы поощряли наших мейг доводить магию до все больших и больших высот, обретая мощь, которую мы никогда не считали возможной, – ужасную мощь, разрушительную мощь. Светлые мейги в Арагоа делали то же самое.

Магия теней в своей основе – это разрушение и смерть. Вскоре, без света, земля сама стала воплощением смерти. Смерть сама по себе никогда не была поводом для страха, но без светлой магии, уравновешивающей тьму, смерть поглотила Кастелль. Царство мертвых восстало навстречу нам, и мы быстро оказались отрезанными от всего живого, отделенными от остального мира. Мы с твоей матерью хотели дать тебе шанс избежать этой смерти, мы хотели дать тебе шанс на жизнь, пусть даже в Королевстве нашего врага.

Я глубоко вдыхаю, глядя на его слова. Что он имеет в виду, говоря, что смерть поглотила Кастелль? Я хочу спросить, но не забыла, как мало времени у меня осталось. Вместо этого я пишу:

Королева Мария – мейга. Она становится все могущественнее и пытается убить меня.

Если она хочет твоей смерти, значит, скорее всего, она выяснила, кто ты такая, – отвечает он. – Твое королевское происхождение. Светлые мейги имеют способы раскрыть правду, показать то, что было скрыто. Ей не сказали?

Нет. Было решено, что лучше держать Марию в неведении. Боюсь, ненависть Марии к тебе имеет мало отношения к тебе самой и гораздо больше – к событиям, произошедшим до твоего рождения.

Алекс и я… мы оба были наследными принцами, обязанными продолжить свои королевские линии, и поэтому мы должны были жениться на женщинах благородного происхождения. В юности мы обманывали себя, думая, что сможем быть вместе. Алекс, вечный мечтатель, верил в нашу мечту гораздо дольше, чем я, а я, дурак, позволил ему верить.

Даже когда мы планировали наше будущее единое королевство, я не поделился с Алексом своими опасениями – что все равно потребуется наследник, что будут распри из-за происхождения, которые расколют наше новорожденное королевство. В отличие от Алекса, я служил солдатом, видел ужасы войны, видел ненависть, которая уже так глубоко пустила корни между темными и светлыми мейгами. Я не хотел большего кровопролития.

Это была наша последняя ночь вместе, и Алекс не имел ни малейшего понятия. В ту ночь мы поклялись, что наша любовь выдержит всё, пока смерть не разлучит нас. В то же самое время Алекс не знал, что я уйду до рассвета, что на следующий день я подпишу соглашение о помолвке с твоей матерью – принцессой Гаульта, которую я никогда не встречал.

Я не знал, что мой отец планировал нарушить перемирие той ночью. Он никогда его не поддерживал – видения славного правления Кастелль над всем полуостровом затуманили его заботу о жизнях своего народа, и уж конечно, о жизнях жителей Арагоа, которые к тому времени были гораздо слабее нас. У нас была мощь теневых мейг, и их магия быстро поглощала свет.

На следующий день, пока я подписывал отказ от всякой надежды на будущее с Алексом, мой отец нарушил перемирие, и война вспыхнула с новой силой до заката. Мы с Алексом больше никогда не виделись.

С комом в горле я пишу:

Значит, ты предал его.

Да.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь осознать эту информацию.

Какое отношение это имеет к Королеве?

Когда наши королевства снова вступили в войну, отец Алекса нацелился на маленькое прибрежное королевство Септания, которое до тех пор отказывалось ассимилироваться с Арагоа. Его порт дал бы Арагоа решающий доступ к Кастелль, и, что, возможно, важнее, там располагался Дом Лючии, древний монастырь светлых мейг. Мария, принцесса Септании, была там одаренной ученицей. Я верю, что Александр ухаживал за ней и заставил ее поверить, будто в его сердце для нее есть больше места, чем было на самом деле.