Текст книги "Семь смертоносных шипов (ЛП)"

Автор книги: Эмбер Хэмилтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Должно быть, вот что такое плавание.

Странное ощущение парения сотрясает все мое тело. Глухой гул наполняет уши. Я заставляю себя открыть глаза, и я вовсе не в воде. Я в лесу, хотя видела его только на картинах. Дубы, высокие и темные, возвышаются надо мной, а воздух пахнет дико и непривычно – полон пыльцы, земли и всего живого. В замке Арагоа таких запахов нет.

Я моргаю и сажусь. Я лежу на участке земли под огромным дубом, и сквозь ветви над головой вижу лунный свет.

Лунный свет.

Я никогда не видела луну – лишь ее тусклое свечение сквозь Туманы.

Здесь все как во сне, сонно. Но если это сон, то он ярче любого, что мне снился. Как я могу чувствовать холод декабрьского воздуха? Как я слышу стрекот сверчков и далекий крик сов?

Я опускаю взгляд с луны, и впереди вижу поляну среди деревьев.

А в центре стоит фигура, накрытая белой тканью. Она совершенно неподвижна, словно возникла из ниоткуда лишь мгновение назад. Я с трудом поднимаюсь на ноги и делаю шаг к ней. Меня поражает реалистичность того, как чуть проминается земля, как хрустят под ногами веточки.

Фигура не двигается.

Саван старый – его края истрепаны и серы, как у белой простыни, которую стирали слишком много раз.

Мне следовало бы повернуть назад, но рациональная, отвечающая за самосохранение часть моего мозга спит. А та часть, что питается тьмой? Эта часть бодрствует.

Я делаю шаг на поляну, и все звуки стихают – шепот ветра и стрекот насекомых исчезли, воцарилась полная тишина.

Внутри меня все переворачивается, но ноги движутся, словно ведомые высшей силой. Я делаю еще шаг ближе, травинки едва касаются моих ног, словно перья. Я вижу, как покрывало слегка шевелится, будто от ветра, которого здесь нет. Фигура не шелохнулась.

Я должна снять это покрывало. Я знаю это костями. Как знаю свои тени. Как знаю свою собственную тьму.

И все же я понимаю: когда я сделаю это, что-то во мне сломается. Пути назад нет. Это последний вдох.

Наконец я на расстоянии вытянутой руки. Я протягиваю дрожащую ладонь, и кончики моих пальцев касаются ткани…

Фигура шевелится, и я отдергиваю руку.

Это лишь небольшое движение, словно то, что под тканью, сделало глубокий вдох.

Я снова протягиваю руку. Страх схватил меня за горло.

Это неизбежно.

Так было всегда.

Я сжимаю пальцы на покрывале. Тяну, и оно опускается на землю.

У меня есть лишь мгновение, чтобы разглядеть лицо передо мной – лицо, которое, где-то глубоко внутри, я знала, что увижу. Испуганное и бледное лицо маленького мальчика, призрака, что преследовал каждый мой шаг на протяжении недель. Моего брата.

И он шепчет – его голос звучит реальнее, чем когда-либо: «Кровавая Анни. Кровавая Анни. Кровавая Анни».

Слезы жгут глаза, когда я смотрю в его глубокие карие очи. Не зная точно, что имею в виду, я умоляю: «Пожалуйста».

Его лицо искажается, выражение всепоглощающей ярости овладевает его маленькими чертами. Не успеваю даже вдохнуть – он бросается на меня. Я ахаю и падаю назад, а он вцепляется в мое лицо острыми ногтями. Мы валимся на землю, он дерет мои волосы, лицо, шею своими зазубренными ногтями.

Я кричу.

Я плачу.

Нет, это не мои крики. Я заставляю себя открыть глаза. Мой брат плачет. Звук этот похож на то, как если бы я слушала, как раскалывается моя собственная душа. Мое сердце разбивается – оно разбивается, и я знаю, что никогда не оправлюсь, даже когда он полосует мою кожу ногтями, как ножами, а я тщетно пытаюсь его оттолкнуть.

Слезы катятся из моих глаз.

Покончи со мной. Я заслужила это.

И я перестаю сопротивляться. Мои руки падают на траву, и я позволяю своему маленькому брату терзать меня, глядя на луну.

Какая прекрасная смерть. Под луной, с травой под спиной.

Еще больше слез стекает по щекам. Нет, это кровь. Скоро все закончится.

Но тут две руки обвиваются вокруг горла моего маленького брата.

– Нет! – кричу я. Но его глаза выпучиваются, когда руки сжимаются сильнее, перекрывая доступ кислорода.

– Отпусти его!

Впервые в жизни, когда я призываю свои тени, молю их выйти, они не приходят. Сейчас они подводят меня. Именно тогда, когда я больше всего в них нуждаюсь.

Я ненавижу не Роуза. Не Королеву Марию, не Белладонну или принцесс – я ненавижу свои тени. Болезнь, что течет в моих венах, которую невозможно вырезать. Нет лекарства, кроме смерти.

Руки сжимаются сильнее, вдавливаясь в трахею брата, и я смотрю, как жизнь покидает его лицо во второй раз. И тут я вижу – эти руки затянуты в черные кожаные перчатки.

Ночь подступает к краям моего зрения.

Последнее, что я вижу, прежде чем погрузиться во тьму, – это лицо моего брата, полное печали и горечи от предательства; это мой последний упрек. Но затем оно искажается: кожа ползет по черепу, словно жидкая плоть, бурлит и перестраивается, пока лицо, на которое я смотрю, не становится совершенно иным.

Мертвая королева.

И она смеется.

– Здравствуй, Анни.

ПЯТЫЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Принц и Девушка Теней думали, что спаслись от Королевы, но она стала еще ужаснее, чем кто-либо из них мог предположить. Ее магия больше не зависела от смертного тела из плоти, крови и костей, и, избавившись от этих ограничений, она могла вершить свою месть, не стесненная бренностью бытия, преследуя Девушку Теней в каждое мгновение ее бодрствования.

Шесть ненавистных дочерей Королевы были полны решимости убить девушку во имя своей матери. И тогда Принц совершил еще одно злое деяние – он инсценировал смерть девушки и принес своей сестре, новой Королеве, фальшивое сердце. А свою Девушку Теней он запер в башне, где она была бы в безопасности вечно, в одиночестве, во тьме, имея в качестве компании лишь его презренное «я».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я открываю глаза на следующее утро, вглядываясь в тусклый свет моей комнаты. Звезды, которыми усыпан балдахин моей кровати, кажутся размытыми, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать: я не в лесу, я жива, и мое сердце бьется.

Мое лицо влажное и холодное – я плачу. Когда я начала плакать?

Но затем мое горе прерывается слюнявым языком, слизывающим слезы.

– Ваффлс, – бормочу я, протягивая руку, чтобы потереться о его маленькую чешуйчатую голову. Я чешу его за ушком, и он отвечает скулежом, кладя свою крошечную голову мне на плечо. Я утыкаюсь лицом в его кожистую шкурку.

– Что произошло? – спрашиваю я вслух. Мой голос звучит хрипло от долгого молчания.

– Я задавался тем же вопросом.

Я вздрагиваю, поворачивая голову на голос Роуза. Он сидит в кресле у моей кровати, длинные ноги закинуты на одну из стоек балдахина, голова задумчиво покоится на кулаке.

– Роуз. – Я не могу игнорировать облегчение, разливающееся по мне при виде его, как и неоспоримую истину – я рада его видеть.

Я рада видеть Роуза Рокелара.

– На самом деле, – продолжает Роуз, – именно это я и собирался спросить у тебя.

Его серебристые глаза подернуты фиолетовой дымкой, а бледность кожи кажется призрачной, изможденной.

Я сажусь в кровати, обхватывая колени руками. Я не хочу рассказывать ему о том, что видела – видение? Сон? Кошмар? Нет, я знаю лучше. Это была одна из иллюзий Королевы Марии, а значит, мне действительно стоит ему все рассказать.

– Я не знаю, – говорю я честно. – Одну минуту мы были в гробнице, а потом… я видела вещи.

– Какие вещи?

Я делаю вдох. В груди неприятно давит, и я тереблю свой медальон, чтобы успокоиться.

– Я была в лесу. Я видела своего брата. – Теперь я уже не могу сдержать слезы, текущие из уголков глаз. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, но заставляю себя продолжать. – Я вижу его призрака неделями, везде, куда бы ни пошла. Я пыталась игнорировать его, но в этом сне – видении, или что это было – он был как никогда реален. Он напал на меня. Я думала, что умру. Но потом увидела руки, сжимающие его горло – твои руки. А потом его лицо превратилось в лицо твоей матери.

Роуз молчит некоторое время, лицо его бесстрастно – ни намека на сочувствие. Молча он опускает ноги на пол и садится на край моего матраса. Я не смотрю на него, но чувствую, как он наблюдает за мной. Святые, я бы отдала все, чтобы он отвел взгляд.

– Расскажи мне, что случилось с твоим братом.

Я не могу посмотреть на него. Вместо этого я смотрю на Святого Ваффлса, который сидит на моем стеганом одеяле и смотрит на меня с такой грустью, будто говорит: «Ты должна ему рассказать».

Я не могу. Даже Сериз и Коул этого не знают.

– Синклер? – говорит он. Я не поднимаю глаз. Вокруг моего сердца воздвигнута толстая крепость из адаманта. Я не опущу мост для Роуза.

– Виола. – Мои глаза встречаются с его. Исчезло то скучающее, суровое выражение. На его месте – нечто почти нежное, все еще окаймленное ядом и укусами зимы, но тем не менее мягкое. Однажды я читала историю о человеке, который убил свою лошадь и залез внутрь ее туши, чтобы согреться во время метели. Это кажется тем самым утешением, которое Роуз предлагает мне сейчас – ужасное, кровавое утешение.

Когда я открываю рот, это похоже на прыжок со скалы. Я знаю, что внизу острые камни, и я доверяю мальчику с отравленными руками и разбитым сердцем поймать меня.

– Я убила его, – шепчу я.

Я внимательно слежу за Роузом, но его лицо не меняется.

Ни страха.

Ни осуждения.

Вместо этого он кивает, будто это самое обычное признание в мире. Но это же тот самый мальчик, который только что убил собственную мать и не выказал ни капли сожаления.

– Как это случилось? – спрашивает он.

Это самая худшая часть, и я почти останавливаю себя, не желая рассказывать. Но в моей тщательной броне появилась брешь, и правда будто вырывается из меня сама собой.

– Мы были совсем маленькими. Он пытался украсть мой медальон. – Я поднимаю его, чтобы показать ему.

Он подходит ближе, вглядываясь.

– Можно? – спрашивает он.

Я киваю, и он берет его в руку, переворачивает, изучая. Короткая цепочка все еще на моей шее – он достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах специй и холода. Каково это было бы, если бы он сжал этот медальон в кулаке и притянул меня ближе? Я мысленно одергиваю себя. Сейчас не время для таких мыслей.

Он поднимает взгляд.

– Что внутри? – спрашивает он.

– Он не открывается. По крайней мере, мне никогда не удавалось его открыть. Он у меня столько, сколько я себя помню, – я забираю медальон у него. – В детстве я была очень ревнива к нему. Мой брат был совсем малышом, и однажды захотел поиграть с ним. Он не понимал, что к чему – для него это была просто красивая вещица, которую хотелось подержать. Но я не дала ему. Помню, как он кричал и бил меня. Я была зла, и… я хотела причинить ему боль. Я помню это чувство – что я хотела навредить своему маленькому брату. А потом… наступила тьма, – я смотрю на медальон. – Я очнулась, а мой брат был мертв.

Роуз сглатывает, кадык под татуировкой мотылька дергается.

– Твои тени… они могут убивать.

Я киваю.

– Мое второе имя – Аннет, и в детстве меня называли Анни. Я слышу, как его призрак зовет меня – «Кровавая Анни». А потом твоя мать назвала меня так в том видении, – я запинаюсь на полуслове. – Вот кто я такая. Кровавая Анни.

Вот и все. Причина, по которой он должен ненавидеть меня, бояться меня, жалеть о моем существовании.

– Я не хотела, – шепчу я, глядя на медальон сквозь пелену слез. – Клянусь Святыми. Я не хотела его убивать.

Роуз смеется, и я в ужасе поднимаю на него взгляд.

– Конечно, нет, – говорит он. В его кристально чистых глазах мелькает тихий свет. – Ты была ребенком.

Я смотрю на него, когда он протягивает руку. Холодная кожа перчатки касается моего лица, убирая прядь волос за ухо.

– Это была случайность, Синклер. У тебя была сила, которую ты не могла контролировать. Мне это знакомо.

Я не хочу ему верить. Объявить себя невиновной кажется предательством той маленькой, действительно невинной жизни, которую я отняла. Разве появление мстительного призрака моего брата – не доказательство моей вины?

Глаза Роуза темнеют.

– Вот почему они избавились от тебя? Потому что ты убила своего брата?

Я киваю, словно в забытьи, не в силах вымолвить ни слова.

– Ублюдки, – бормочет он. Его рука все еще на моем лице. Большим пальцем в перчатке он стирает слезу. – То, что случилось – не твоя вина. То, что ты из себя представляешь – не твоя вина.

Он замолкает, и через мгновение я понимаю, что тоже замолчала. Мои слезы высохли, и я смотрю на него, как в трансе.

– Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь, – шепчет он. Он произносит это так, словно эта тайна случайно просочилась сквозь трещины, словно он не собирался говорить это вслух. Но теперь эти слова повисли в воздухе между нами.

Дыхание замирает в груди. Что-то натягивается между нами – что-то глубокое, проникающее в самую душу.

– Ты убил свою мать, – говорю я. Не знаю, пытаюсь ли я убедить себя, что он чудовище, или упиваюсь мыслью, что он такой же, как я – что мы две половинки одной и той же прогнившей души.

– Да, – говорит он – откровенно, без капли стыда.

Я подаюсь ближе.

– Ты сделал это ради меня.

Я вижу, как он сглатывает, и чувство власти, которое это мне дает, дурманит и вызывает привыкание.

– Да, – шепчет он, низко, хрипло и отчаянно.

Его взгляд скользит по моему лицу и наконец останавливается на моих губах.

– Виола, – произносит он, выделяя каждый слог с интонацией, в которой смешались отвращение и благоговение, – я хочу тебя поцеловать.

Я судорожно вдыхаю, и мои глаза падают на его рот – на те губы, созданные для того, чтобы кривиться в насмешке и выплевывать оскорбления, губы, которые убили бы меня в одно мгновение.

– Но ты не можешь, – говорю я. – Потому что ты проклят.

Призрак улыбки пробегает по его губам.

– Потому что я проклят, – соглашается он. Большой палец в перчатке перемещается с моей щеки на мой рот, проводя по нижней губе.

Что-то теплое и тягучее разливается у меня в животе, пока я смотрю на его губы, а он ласкает мои.

– Тебе нужно прекратить, – говорит он.

– Прекратить что?

– Так на меня смотреть, – отвечает он. – Прежде чем я сделаю что-то очень глупое.

Я не хочу останавливаться. Но напряжение прерывает жалобный скулеж. Святой Ваффлс кладет голову мне на колено, глядя на меня печальными глазами.

Я отстраняюсь от Роуза, намеренно увеличивая дистанцию между нами, и он выпускает мой подбородок. Я благодарна ему за это, но в то же время ненавижу. Я так устала от самоконтроля.

Он откашливается.

– Есть кое-что еще, – говорит он. – Я хочу, чтобы ты знала: то, что ты видела в гробнице… – Образ изуродованного тела его матери вспыхивает в моем сознании. – Это не я сделал. Я только поцеловал ее в щеку. Это было безболезненно. Как погружение в сон. То, что с ней сделали… – Он делает глубокий вдох, и в дрожи его губ есть что-то, что заставляет меня думать, что он не до конца ненавидел свою мать. – То, что с ней сотворили, должно быть, произошло уже после того, как я покинул ее тело.

Я чувствую, как передо мной расходятся пути: довериться измученному Принцу, который уже неоднократно спасал мне жизнь… или не доверять Охотнику, чья рука до сих пор помечена наградой за мою голову. Неясно, какой путь окажется предательским, но, возможно, пришло время довериться сердцу больше, чем разуму.

– Я верю тебе, – говорю я. – Но что это значит?

– Возможно, это дело рук моей матери, как я и сказал Белладонне. Но, может быть, мои сестры хотели, чтобы ты подумала на меня. Они хотели, чтобы ты меня боялась.

Я почти улыбаюсь.

– Я и так тебя боюсь.

Это правда. Я не могу перестать бояться его, как и саму себя. Но я начинаю думать, что в страхе есть что-то прекрасное.

– Может быть, они хотят заклеймить мейг как жестоких убийц, – предполагаю я.

Он согласно кивает.

Оглядывая свою спальню, я спрашиваю:

– Как я вернулась сюда?

– Твои тени затопили катакомбы, – он недоверчиво качает головой. – Это была… абсолютная тьма. Я никогда не видел ничего подобного. Но это на мгновение подавило силу моей матери настолько, что я смог добраться до тебя. Я принес тебя сюда.

– А Белладонна?

Уголок его губ дергается.

– Жива.

– Спасибо, – говорю я. – Ты продолжаешь спасать мне жизнь.

– Я был бы признателен, если бы тебе не требовалось спасение каждые пять минут, – говорит он с кислой миной. Он возвращается к нашей игре в ненависть – обиду проглотить легче, чем тоску.

– У нас два дня, Роуз, – говорю я. Безысходность внезапно наваливается на меня. Два дня. И мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы понять, как победить Королеву, как остановить часы. Мы по-прежнему понятия не имеем, какие ответы может хранить Король. Существует какая-то скрытая нить, связывающая всё это воедино. Я чувствую ее, но просто не вижу.

Наши глаза невольно падают на его предплечье, где под рукавом скрыта татуировка.

– Нам нужно узнать, как с этим связана «Книга Кастелль», – говорю я. – Может, мы могли бы вернуться в Склеп…

– Ты никуда не пойдешь, – отрезает Роуз.

Я скрещиваю руки на груди.

– И почему это?

Выражение его лица обещает насилие. Принц отступил, вернулся убийца.

– Дух моей матери жив, здоров и как никогда полон решимости отправить тебя в раннюю могилу. Без тела и трона ее больше не заботит мнение Двора – она не позволит политике или приличиям встать на пути к твоему убийству. Моя сестра слишком напугана, чтобы противостоять ей – она будет исполнять ее волю, а в их распоряжении целая армия стражников. И Белладонна отдала свой первый приказ в качестве Королевы: пока убийца моей матери не будет пойман, она приказывает всему Королевству не покидать своих резиденций.

– Почему?

– Они ищут тебя, – он настороженно косится на дверь. – Обыски в домах уже начались. Белладонна распространила весть, что ты мейга и предательница Короны, и пригрозила заточить в темницу любого, кто подозревается в помощи тебе или в обладании магией.

– Она собирается наказывать людей… только потому, что винит меня в смерти Короля, а тебя – в смерти Королевы?

Он кивает.

– Я думаю, мои сестры пытаются выманить тебя. Они считают, что ты слишком благородна, чтобы позволить другим страдать из-за тебя. – Затем он бросает на меня суровый взгляд. – Но прежде чем ты отправишься в объятия Белладонны с какими-то ошибочными мыслями о мученичестве, я напомню: моя семья ненавидит всех мейг, кроме моей матери. Белладонна убьет их независимо от того, попадешься ты в ее ловушку или нет.

Я судорожно вздыхаю.

– Что же нам делать?

Взгляд его глаз мог бы расплавить сталь.

– Мы спрячем тебя.

– Значит, я не могу покидать свою комнату?

– На самом деле, я буду настаивать на обратном. Я привел тебя сюда только для того, чтобы ты собрала кое-какие вещи.

– И куда именно я направляюсь?

– В безопасное место, где ты и останешься.

Я сердито смотрю на него.

– Как я должна узнать хоть что-то о книге, если буду за семью замками?

– Мы что-нибудь придумаем. Но делать это ты будешь, скрываясь. Никаких ночных экспериментов с Сериз. Никаких прогулок по библиотеке. Я отвезу тебя туда, где они никогда тебя не найдут, и ты будешь оставаться там столько, сколько потребуется для твоего выживания.

Я фыркаю.

– Как я должна пережить это и не сойти с ума?

Он жестоко улыбается.

– Разумеется, для развлечения у тебя будет моя восхитительная компания.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Гриммстоуны защищают своих. Скаллер и Спиннер проводят Роуза и меня через замок, на каждом повороте высматривая стражу.

Залы Ванденберге безмолвны и пусты, в них нет обычной суеты. На стеклянном мосту нас ждет Эд, и на сей раз выражение его лица серьезно.

– Путь к проходу свободен, – говорит он. – Я позаботился о страже в том крыле. Проблем быть не должно. – Его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня. – С Богом, Скривенер.

Пока мы с Роузом переходим мост, я бормочу:

– Почему все обращаются со мной как с героем только за то, что моей жизни угрожает опасность?

– Не стоит недооценивать важность символов, дорогая, – отвечает он, не убирая руки с моего локтя.

Мы с Роузом бесшумно прокрадываемся через дверной проем в главный замок. Он несет мою сумку, набитую одеждой и книгами, на плече, а я несу Святого Ваффлса под мышкой. Не раз по пути через замок нам приходится прятаться за гобеленами или запираться в чуланах, когда нам кажется, что мы слышим шаги, но Эд хорошо справился со своей работой. К нам никто не приближается.

Белладонна закрыла всё Королевство, чтобы найти меня, и я до сих пор не понимаю причины ее ненависти. Я не могу быть единственной мейгой, которую пропустила Королева во время чисток, единственным ребенком с магией в венах.

Никто, конечно, не раскрывает своих способностей, но подозреваемые всегда есть: кухонная девка, чьи пироги слишком вкусны, чтобы быть обычными; мальчишка со школьного двора, чей брошенный камень всегда попадает в цель; старик с проницательными глазами, который всегда выигрывает в карты. Те, чьи таланты кажутся подозрительными, имеют обыкновение исчезать.

Но вопрос, который крутится в моей голове уже несколько дней: почему именно я? Почему меня выбрали козлом отпущения за смерть Короля? Единственная подсказка, которая у меня есть – это пустая книга, отягощающая карман моего свитера.

Роуз ведет нас в галерею. Каждый дюйм стен покрыт работами мастеров: мрачные романтические пейзажи, портреты королей и знати, несколько барочных полотен с их жуткими изображениями кровавых убийств. Не могу поверить, что Роуз вырос, имея беспрепятственный доступ к таким произведениям, будто они просто часть мебели.

Он подходит к портрету в дальнем конце зала, на котором изображена женщина на пустошах в развевающемся траурном черном платье. Он проводит рукой в перчатке вдоль края золоченой рамы, пока пальцы не цепляются за что-то. Он делает движение, которое я не могу разглядеть, и мгновение спустя я слышу тихий щелчок. Портрет распахивается, открывая за собой темный коридор. Он отступает в сторону и ухмыляется мне.

– После вас, – говорит он.

Я пристально смотрю на него.

– Что это такое?

– Ты думала, я стал искусным убийцей, не имея в запасе парочки секретов?

Я опускаю веки.

– Ты сплошь состоишь из секретов.

Он обаятельно улыбается, и я отвожу взгляд, пытаясь игнорировать то, как у меня переворачивается всё внутри, и воспоминание о его пальце на моих губах, когда он признался, что хочет меня поцеловать.

Думать об этом безрассудно. Из этого ничего не выйдет. Сама его кожа – яд… но, кажется, этого недостаточно, чтобы остановить мое воображение.

Я делаю шаг в туннель, и когда Роуз закрывает портрет за нашими спинами, нас поглощает тьма.

Я чувствую его руку на своем локте.

– Следуй за мной, – шепчет он, придвинувшись губами к моему уху.

Его пальцы скользят вниз по моей руке, пока он не сжимает мою ладонь в своей. Он ведет вперед, увлекая меня за собой, хотя света здесь практически нет. Святой Ваффлс, трусишка этакий, тихонько скулит у меня на руках.

– Все хорошо, Ваффлс, – шепчу я ему, но не уверена, что это действительно так. Волосы на руках у меня встают дыбом.

Я спотыкаюсь, и Роуз ловит меня за руку.

– Нам нужно соблюдать тишину, Синклер, – шепчет он. – Следи за тем, чтобы нас не услышали сквозь стены.

– Ты так и не сказал, куда ведешь меня, – говорю я раздраженно.

Его хватка на моей руке становится крепче.

– В безопасное место, – отвечает он. – А теперь хватит вопросов. И не отставай.

Его тон резок, но все же он не выпускает мою ладонь, помогая ориентироваться в темноте. Мы идем в тишине, его рука время от времени касается моего предплечья, и то, что должно было быть успокаивающим жестом, заставляет мою кровь закипать. Не успеваю я опомниться, как представляю, что он делает те же движения без перчаток, когда ничто не отделяет его кожу от моей. Как эти длинные, изящные пальцы блуждают повсюду, касаясь каждого чувствительного участка кожи, легкие, как перышки, пока я не начинаю гореть.

Мне хочется остановить его прямо здесь. Хочется умолять его прижать меня к стене, как он делал это у своей спальни, схватить меня за подбородок, как после убийства Королевы. Я хочу, чтобы он творил со мной опасные вещи в темноте, где мы можем притвориться, что это возможно.

Святые, да что со мной не так?

Мы идем, кажется, часами, и я совершенно теряю счет поворотам, беспомощно блуждая в собственных фантазиях. После этого я ни за что не найду обратный путь. Мы начинаем подниматься по винтовой лестнице – должно быть, мы в башне.

Ступени кажутся бесконечными. У меня ноют ребра, и рубашка насквозь промокла от пота, когда за поворотом наконец появляется свет – мерцание, разгоняющее тьму, и я чуть не плачу от облегчения. Высокий силуэт Роуза становится виден, когда мы достигаем площадки наверху, и я понимаю, что свет пробивается из-под двери.

Он достает из кармана маленький серебряный ключ и открывает дверь, бросая взгляд через плечо на меня, прежде чем втянуть внутрь – он ни на секунду не выпускал мою руку.

Комната восьмиугольная, потолок с деревянными стропилами – словно строители забыли закончить эту часть замка. Все остальное – простой, ничем не украшенный камень, что резко контрастирует с коллекцией темной, величественной мебели, разбросанной по помещению. У одной из стен стоит большая кровать, накрытая толстым покрывалом глубокого зеленого цвета с черной и серебряной вышивкой. Она выглядит такой удобной, что мне немедленно хочется утонуть в ней, уснуть и забыть все свои кошмары наяву. У другой стены стоит черный лакированный письменный стол с аккуратно расставленными баночками чернил. Есть внушительный книжный шкаф, заполненный толстыми томами, а на скамье рядом – еще книги в аккуратных стопках, будто на полках не хватило места. Перед камином, полным пепла от недавнего огня, стоят глубокое кресло и вычурная кушетка на ковре, который, как я уверена, достаточно дорог, чтобы его выставили напоказ в другой части замка, а не прятали на вершине башни. Почти как будто он был украден. Мне даже не нужно спрашивать, кому принадлежит эта комната.

А перед единственным окном стоит фортепиано, на пюпитре разложены нотные листы. Это красивый инструмент, темный и блестящий – в точности как его владелец.

– Добро пожаловать, – говорит принц, прохаживаясь по комнате и бросаясь на кушетку. Ткань – темно-зеленая, прошитая черными розами, под стать его имени. Он выглядит как картина, небрежно наброшенная на нее, и мне приходится отвести взгляд.

Я не решаюсь сделать шаг дальше в эту комнату. Все это место кружит мне голову, словно яд Роуза пропитал здесь каждый дюйм.

– Что это такое? – спрашиваю я.

– Это моя комната. Я редко пользуюсь той, что в Берлезе. Во-первых, туда не поместится пианино.

– Мы совсем не в королевских покоях.

– Нет. У меня есть комнаты и там тоже. Мне время от времени приходится наведываться туда, чтобы поддерживать видимость, но именно здесь я провожу большую часть своего времени, вдали от назойливых придворных – не говоря уже о моих сестрах.

Роуз чувствует себя настолько чужим в своей семье, что не может заставить себя жить рядом с ними. Но он не живет и в школе, вместе с остальными из нас.

Изгой. Нигде не на своем месте. Одинокий. Как и я.

Нет, не как ты. Никто не похож на тебя, – шепчет в моей голове тихий голосок.

Я смотрю на свою ладонь, позволяя теням почернить кончики моих пальцев.

– Кто знает об этом месте?

– Никто.

– Даже Флетчер или Эд?

Он фыркает:

– Как будто я стал бы доверять Эду такую информацию.

Ваффлс, устав от того, что его носят на руках, начинает ерзать. Я отпускаю его, и он немедленно перелетает на ближайший предмет мебели, начиная инспекцию всей комнаты на предмет запахов.

– Ты хочешь, чтобы я пряталась здесь? – спрашиваю я Роуза, пока он наблюдает, как Ваффлс изучает его вещи в поисках признаков опасности… или, возможно, лакомств.

– То, чего хочу я, в последнее время имеет очень мало значения. Сейчас это самое безопасное место для тебя.

Между нами повисает тишина. Воздух кажется наэлектризованным теперь, когда мы заперты здесь вдвоем. Я хмурюсь:

– Но как мы будем исследовать книгу, если я заперта в этой башне?

– Составь список всего, что тебе нужно. Я принесу все, что смогу – из Склепа, из библиотеки Рокеларов – что угодно.

– Я не могу знать, что может оказаться полезным, если не вижу, что там есть.

– Это не вариант.

– Но…

– Ты в слишком большой опасности, чтобы покидать эту комнату.

– Я использую маскировку.

– Нет.

Я издаю разочарованный звук. Роуз не исследователь. Если он возьмется за это без меня, он будет использовать ножи, которые носит на груди, чтобы добывать ответы, а не книги. Он придет к неверным выводам.

Он фыркает:

– Умоляю, Синклер. Ты приметна, как павлин в женской юбке. Скажи, что тебе нужно, и я принесу все, что смогу.

Я раздраженно фыркаю:

– Если в Склепе есть что-то с рунами или с драконом Кастелль, мне нужно это увидеть. И, возможно, книги по магии. Я даже не знаю, как начать расшифровывать заклинание на книге.

Роуз кивает.

Я глубоко вздыхаю.

– Ну… и где мне спать? – спрашиваю я и тут же понимаю, что вряд ли можно было сказать что-то более неуместное.

Он приподнимает бровь, и жар на моих щеках становится еще сильнее. Я накручиваю выбившуюся прядь волос на палец, чтобы хоть чем-то занять руки.

– Можешь спать, где хочешь. Забирай кровать – я сплю мало, и мне вполне подойдет кушетка, – он отходит и направляется к пианофорте. – Располагайся. Книжная полка в твоем распоряжении. Уверен, тебе не терпится ее изучить.

Больше не глядя на меня, он садится за пианино и откидывает крышку над клавишами. А затем делает нечто совершенно неожиданное – снимает свои перчатки. Он медленно стягивает кожу, обнажая длинные бледные пальцы. Я снова замечаю, какие они изящные и красивые, словно руки художника. Видения, посетившие меня по пути сюда, возвращаются с новой силой: я представляю, как эти руки сжимают мои волосы, скользят по груди, поднимаются по бедрам, пока не впиваются в мои бедра.

Я осознаю, что пялюсь на него, и встряхиваю головой. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного, этого жжения внутри. Ни с Коулом. Ни с кем. И на душе становится горько от мысли, что все это пустая трата времени, потому что с ним ничего невозможно. Мне нужно принять это и жить дальше, иначе боль станет невыносимой.

Я направляюсь к книжной полке и чуть не спотыкаюсь, когда он начинает играть. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть из-за его плеча. Мелодия…

Она мягкая и такая волнующая. Его лицо, пока он играет, благоговейное, умиротворенное – кажется, я впервые вижу у него такое выражение. Его глаза закрыты, словно он молится. Мой взгляд падает на его пальцы, когда они скользят по клавишам. Интересно, оставляет ли яд с его рук след на фортепиано? Удивительно, что кожа, которая так опасна, может создавать что-то настолько прекрасное.

Пока он играет, его тело движется в такт музыке, покачиваясь вперед-назад. Я же – словно застыла. Завороженная. Я могла бы умереть, слушая, как его мелодия окутывает меня.