Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"

Автор книги: Элоди Феберд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 21

Глава 21

Лебединое озеро

Эмилия

Резиденция Брамеров,

Кенсингтон, Лондон

30 августа 1888 года

Держась под руку с Дорианом, я созерцаю, как анонимный бестиарий заставляет кружиться в вальсе принципы животного царства. На танцевальной площадке львы и газели, охваченные лихорадкой, танцуют на углях своего перемирия, в то время как грациозные кошки и мыши превращаются в оперных крыс. Завораживающая какофония красок мерцает в свете многочисленных канделябров, расставленных вокруг площадки. Тени танцующих пар обнимают свет, развлекаясь в химере, который на один вечер душит своим пламенем лондонскую стыдливость.

Зачарованным взглядом я смотрю на великолепие комнаты – от расписанного библейскими сюжетами потолка до стен с тонкой позолотой, местами украшенных большими зеркалами в золотых рамах. Обычно моё настроение охотно осудило бы это место за вычурность, но с тех пор как я впервые выступила в роли судьи и палача, ничто, кажется, не может омрачить моего настроения.

Моя чувствительность обдирается о мои чувства, обострённые моей невинностью, адреналин в крови. Всё моё окружение отныне исповедует свой таинственный мир. Тот, что вырван из чрева акушерки. Тот, что был скрыт от меня так долго. После всех этих лет мои глаза наконец открыты.

И я вижу.

Впервые в моём существовании.

В этом новом мире даже самый блёклый цвет становится самым ярким из всех. Цветы в моей оранжерее становятся экзотикой, цветы Дориана – эдемскими. Звуки тоже не отстают. Скрежет вилки о фарфор становится сонатой ре минор. Крики моей жертвы – божественным концертом. Наконец освободившись от своих кошмаров, я ловлю себя на том, что смеюсь без причины или кружу свою радость посреди нашего бального зала под хищным взглядом Дориана.

Тем не менее, несмотря на мой обретённый сон и эти небесные ощущения, мне случается также вновь соединяться с демонами моей моральной скорби. Если днём я пою о своей свободе, то ночью я иногда оплакиваю свое подчинение, задавая себе вопросы, на которые я совершенно неспособна ответить.

Каким созданием я становлюсь? Останусь ли я пленницей кровавого будущего или пленницей прошлого, которое всё ещё ускользает от меня?

Я молю воспоминания найти меня. Однако моё желание ускользнуть от них так же сильно, как и желание собрать их.

Итак, я снова спускаюсь каждый вечер, чтобы присоединиться в его объятиях к моему настоящему. Нашему с тех пор, как мы разделили это кровавое удовольствие. Он убаюкивает меня, успокаивает, говорит, что нет ничего постыдного в том, чтобы принять ту, кем я являюсь. Его поддержка заражает моё отвращение к самой себе, вкус его ласк делает его более приемлемым. Мало-помалу я становлюсь столь же влюблённой в кровь, пролитую на моих руках, как и в ту, что бьётся в груди Дориана. И моя зависимость от того и другого только растёт. Растёт до невыносимости. Растёт до желания навсегда утопить в ней свою ненависть. Однако чувство, которое из этого возникло бы, кажется мне слишком высушенным моим страхом, чтобы выкрикивать его в пустоте его сердца.

Наша связь, всегда настороже к малейшей моей мысли, моя родственная душа наклоняется к моему уху, чтобы прошептать:

– Видишь их,min sommerfugl43 ? Слышишь, как они празднуют твою свободу?

– Всё – хаос, – восхищаюсь я. – Всё прекрасно.

Его ласковая улыбка завладевает моей.

– И всё наше, Эмилия.

После безмолвного разговора, провозглашающего нашу близость, мы направляемся к Леноре, чьё слоновое платье контрастирует счернотой наряда её жениха.

Мы коротко приветствуем их – как раз успеваем заметить усы и обаяние Томаса Нила Крима, – прежде чем позволить им принимать гостей позади нас.

– Как ты его находишь? – спрашивает меня Дориан.

Я отгоняю кивком свои предрассудки добычи и сосредотачиваюсь на своём обострённом чутье хищницы.

– В его взгляде есть что-то… Он…

– Пустой? – предлагает он.

Я поднимаю свои встревоженные глаза на его маску королевской кобры.

– Опасный.

– Я тоже так думаю.

– Я… Я должна предупредить её, Дориан.

Моё тело поворачивается, но тотчас возвращается на путь фатальности его рукой.

– Ты ничего не можешь изменить, Эмилия. Каждая нить судьбы должна быть когда-нибудь перерезана. Мы можем быть ножницами, но не можем быть иглой. Пусть его нить перережется сама собой. Ты не всегда будешь рядом, чтобы сделать это.

Я сжимаю губы от гнева.

– Он причинит ей боль, Дориан!

Кратким нажатием на мой локоть он приказывает мне понизить панику на октаву.

– Откуда ты знаешь, min sommerfugl? В этом ли не весь интерес?

– Оставлять моих подруг умирать? – язвлю я.

Он останавливается и дарит мне поцелуй руки, не сводя с меня глаз.

– Позволять их судьбе позаботиться об этом.

Я собираюсь ответить своим гневом, когда Лукреция встаёт между нами, отстраняя руку Дориана внушительными оборками своего лилового муарового шёлкового платья. Её анисовая маска окружена клубком рептилий, чьи головы на концах пожирают её щёки. С преувеличенным жеманством она поворачивается ко мне, приветствует меня, а затем спешит занять моё место на предплечье моего опекуна.

Мой рот, запечатанный винтами ревности, я бормочу о её невежливости, когда она наконец решает восхититься нашими нарядами.

– Эмилия, твоё платье великолепно, моя дорогая!

Её шоколадные глаза порхают между мной и им, затем щурятся от недовольства.

– Я думала, ты будешь подходить к своему кавалеру, а не к своему кузену.

– В самом деле, – бормочу я, испепеляя забавную улыбку Дориана. – Но, похоже, кто-то решил иначе.

За несколько часов до бала я имела неудовольствие обнаружить на своей кровати большую коробку, содержащую платье, созданное по требованию портновского таланта моего опекуна. Правда, я недолго ждала, прежде чем попросить Сару одеть меня в него, настолько его безупречное великолепие затмевало моё раздражение.

Сделанная из настоящих лебединых перьев, кринолин из белого тафты расходится до пола, где шлейф приличного размера позволит мне парить на танцевальной площадке. На моей талии с тонкой конструкцией, покрытой перьями. Чуть выше, паря в чёрных облаках истерзанного разума своего создателя, атласный корсет с глубоким сердцевидным декольте пятнает свою безупречную белизну дорожкой из жемчуга и киноварных кристаллов. Идущие от каждой стороны моей груди, они скатываются алым дождём до конца лифа. Можно подумать, что лезвие вонзилось в моё сердце, чтобы излить мою кровь, ставшую рубином, в художественном воображении Дориана. Завершают туалет более пушистые перьевые эполеты, превращающие убийцу в лебедя.

Желанная и презренная. Ужасная и притягательная. Это платье подобно нашим иррациональным отношениям.

Но то, что может выразить ткань, никакие слова ещё не в силах описать. Кроме слов моего опекуна, написанных его пером, столь же искусно, как и это платье. Его записка, сопровождаемая белой маской, украшенной сбоку красной бабочкой.

«Наши демоны, возможно, различны, но наши души ещё никогда не были столь похожи».

Дориан.

Я поднимаю глаза на своего подобного в маске из эбенового змея, чей чёрный сюртук украшен эполетами из перьев того же оттенка, как и его длинный плащ, чей величественный плюмаж венчает его князем летучих теней. На его левой груди такой же каскад гемоглобина обрушивается из его сердца.

Когда я впервые увидела его наряд на лестнице особняка, «Лебединого озера» с моего дебютантского бала навязались его сбивающему с толку безумию. Я поняла, что целью творения Дориана было лишь обезобразить балет Чайковского, чтобы сделать его нашим.

Когда мы вместе, тьма развращает свет. Чёрный лебедь компрометирует белого лебедя. Наши родственные души убивают друг друга в этой зловещей хореографии, обрекая их никогда не освободиться друг от друга.

Он умирает – я исчезаю. Я существую – он живёт.

Моё падение в нору порока лишь подкрепило эту очевидность. Я не могу убить его, не ощутив при этом укуса смертельного удара.

Его плоть – моя, моя кровь – его.

И его улыбка отражение этой уверенности, лишь притупляет лезвие моей воли.

– Разве это не великолепно? – спрашивает меня Лукреция.

Она восхищённо разглядывает потолок с люстрами, украшенными опалесцирующими кристаллами.

– Я не знала, что их семья так преуспела в делах. Мне казалось, что предприятие его отца было на грани банкротства.

– Теперь уже нет, Лукреция.

По крайней мере, не с тех пор, как смерть одного барона ввела семью Брамеров в милость к Её Величеству…

Внезапно пара незнакомых рук хватает меня за бёдра сзади, заставляя меня вскрикнуть от удивления.

– Это всего лишь я, – объявляет Тобиас. – Или, точнее: это я.

Я фыркаю от смеха, когда он кланяется, приветствуя меня поцелуем руки. Рептильные глаза Дориана за их маской пронзают его фамильярность.

Облачённый в более грубый наряд, чем у моего опекуна, костюм моего кавалера напоминает один из его тореадорских нарядов. Ярко-красный, увенчанный тёмными и прямыми эполетами, подчёркивающими его крепкую фигуру. Его зелёные радужки сверкают под маской из папье-маше золотистого оттенка.

Я поднимаю радостную бровь.

– Бабочка?

– Я подумал, что вам будет приятно, – указывает он на моё ожерелье.

Я краснею перед этим нежным вниманием.

– В самом деле, так и есть.

Лукреция протягивает руку, чтобы он мог оказать ей почести. Её щёки тоже краснеют, когда она встречает его смеющиеся глаза.

– Знаменитый Тобиас Майерс, – кокетничает она.

– Знаменитый?

Он поворачивается ко мне с радостным видом.

– Должен ли я понимать, что моя репутация предшествует вашему влечению ко мне?

– Ваш интеллект должен понимать, что она не следует за ним, – отвечает Дориан вместо меня.

Американец усмехается перед резкой репликой своего делового партнёра.

– А ваш джентльмен должен понимать, что дама способна говорить сама, милорд.

– Говорить, кричать и даже кусать, если понадобится, – добавляю я.

Мой опекун поднимает понимающую бровь.

– Но это известно только мне, min sommerfugl.

– Если только я не решу вонзить свои клыки молодой женщины в его мужскую плоть, милорд.

Его челюсть сжимается.

– Его бизонье мясо слишком дикое для тебя.

– Возможно. Тем не менее, оно кажется мне гораздо менее коварным, чем его британский аналог.

– Подожди, пока не сможешь его попробовать, прежде чем судить.

– Я буду дегустировать его на ваш манер, Дориан.

– Нежным в моих простынях?

Я облизываю губы, привлекая его жадный взгляд.

– Кровавым на моём лезвии.

Он издаёт громкий оскал, затем поворачивается к моему кавалеру. Более дружелюбным тоном они начинают беседовать о своих делах, в то время как Лукреция перечисляет мне личности каждого гостя – от их имён до любимых десертов. Мигрень Дориана, отправляющаяся в бега, собирается найти во мне убежище, как вдруг перед нами как по волшебству появляется поднос с шампанским.

Я протягиваю руку, чтобы взять бокал, когда угрожающий взгляд графа запрещает мне это.

– Вы не пьёте? – удивляется Тобиас.

– Я… Нет.

Его глаза следуют за моими и расширяются от изумления. Затем он вздыхает и протягивает мне бокал, властно вкладывая его в мою руку.

– Моя кузина не пьёт алкоголь, – шипит змей.

Тобиас выпрямляет свою статную фигуру.

– В Америке женщине не нужен мужчина, чтобы получить свободу пить или не пить.

– В Англии её свобода должна принимать предупредительность её наставника.

Второй папийон разражается смехом:

– Предупредительность или упрёк, милорд? Ваш акцент имеет свойство смешивать их в вашем враждебном рту.

– А ваш путает вежливость с болтовнёй.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать смех перед этой лавиной мужской недобросовестности. Оставив изумление Лукреции, я поворачиваюсь к Тобиасу, заинтересованная этими заатлантическими нравами:

– Действительно ли женщины обладают там большей свободой, чем здесь?

Взгляд американца смягчается, чтобы ответить мне.

– В самом деле, Эмилия. Знаете ли вы легенду о Каламити Джейн?

– Женщина, которая одевается как мужчина? – морщится Лукреция.

Я внутренне ликую. Если бы она знала, что я ношу брюки, она бы потеряла свой салонный латынь.

– Она самая, – продолжает Тобиас. – Женщина, способная носить оружие и превосходить мужчин в алкоголе. Вот из чего сделана наша прекрасная страна.

Моё желание теряется тогда на его лице, привлечённое искушением его губ. Отвратительная усмешка Дориана немедленно возвращает меня к нему.

– Превосходить, в самом деле. Я бы даже сказал, перевосходить.

– На что вы этим намекаете, милорд?

– Что ваш дорогой символ свободы – не что иное, как алкоголичка-проститутка, которая, скорее всего, закончит свою жизнь разорённой в борделе. Это ли ваша прекрасная страна хочет предложить моей кузине?

Я безмолвно вопрошаю его рептильную ярость, но острая реплика моего соседа опережает меня.

– Должен признать, я этого не знал. Однако мне интересно, как вы можете это знать, милорд. Если только ваша «предупредительность» не имеет смелости признаться нам в этом.

– В самом деле, Дориан, – выдыхает смущённая Лукреция. – Это не кажется мне приличным, вам следовало бы…

– Мне довелось встретить Марту Джейн Кэнари в одном месте под названием Gem, – сухо отвечает мой опекун. – Предоставляю вам угадать суть нашей беседы. Я уверен, что ваш абсурдный патриотизм сумеет найти ответ.

Тягостное молчание внезапно воцаряется между нами. Уязвлённая этим откровением, я отворачиваюсь и проглатываю глоток шампанского. Однако его нектар приобретает кислый привкус во рту.

Внезапно я слышу, как Дориан обращается ко мне раздражённым, окрашенным беспокойством тоном. Или, возможно, я уже пьяна от надежды.

– Эмилия…

Мои щёки, покрасневшие от унижения, я вонзаю свой разгневанный взгляд в его непоколебимый.

– Лукреция права, – сухо отрезаю я. – Это не совсем прилично и нас не касается. Держите свои постыдные юношеские воспоминания при себе и позвольте нам наслаждаться нашей молодостью, Дориан.

Его улыбка расплывается в моих слезах. Я не хочу знать о нём в объятиях другой. Я не хочу представлять другое тело рядом с его. Мне больно, так больно, что жемчужины на моей груди могли бы быть кровью. Он постоянно ранит меня своим языком, тогда как я даже не коснулась его своим оружием. Как он может иметь надо мной такую власть, когда я не имею никакой над ним?

Уступая зову своей боли, зверь протягивает ко мне свои когти – попытка успокоить меня, чтобы лучше сразить. Я отступаю на шаг перед его наморщенными глазами и кладу дрожащую руку на предплечье Тобиаса.

Заставляя себя улыбнуться, я заслоняю собой встревоженного призрака Дориана и сосредотачиваюсь на живом рядом со мной:

– А что, если мы пойдём танцевать, Тобиас?

Глава 22

Глава 22

Танатос и Афродита

Эмилия

Оттанцевав два вальса подряд под звуки нашего слитного смеха, я волоку свою обезоруживающую печаль под руку с Тобиасом обратно к нашей компании, украшенной двумя величественными силуэтами лондонского литературного круга.

Я молча пережёвываю этот досадный поворот судьбы, когда бывший любовник Дориана приветствует меня театральным поклоном.

– Мадемуазель Эмилия.

– Мистер Уайльд.

Без жены рядом писатель пылает на этой сцене, которая могла бы быть посвящена его эксцентричности. Я разглядываю его наряд: королевско-синий сюртук, полностью покрытый перьями того же оттенка, поверх которого красуется маска с длинным, внушительным зелёным плюмажем.

– Павлин? – смеюсь я. – Вам удивительно идёт, мистер Уайльд. Но кого же вы так стремитесь впечатлить?

Веки писателя лукаво прищуриваются.

– Ах, мадемуазель! Я бы сказал, что вы – та самая счастливая избранница, но нам обоим известно, что это была бы бесстыдная ложь.

– О полно, мистер Уайльд, стыд давно вычеркнул нас из своего списка.

Мы разражаемся смехом, удивительно единомышленническим. Намеренно избегая насмешливого взгляда моего опекуна, я поворачиваюсь к парочке стрекоз, где мужчина с печальными зрачками смотрит на меня с выражением вечного мечтателя.

Хотя его лицо скрыто маской, я узнаю – по черепу, опустевшему от старости, по остаткам волос, тщательно зачёсанных набок, и по длинной седоватой бороде – одного из моих любимых поэтов.

– Мистер Теннисон. О, простите, милорд.

В своём волнении я забыла, что Альфред Теннисон недавно удостоился чести быть возведённым Его Величеством в пэры, став бароном Теннисоном из Олдуорта. Последний ободряюще улыбается мне.

– Не за что извиняться, мадемуазель. В конце концов, я принял этот титул лишь ради будущего моего сына, Халлама. Вся эта процедура навевает на меня такую же скуку, как пикник под дождём в воскресенье.

– Поэты, – хихикает Оскар Уайльд. – Они не могут не видеть мир в метафорах.

Теннисон отвечает насмешливым тоном:

– А писатели – в аллегориях.

– Попали в точку, друг мой.

Барон поворачивается ко мне, чтобы представить свою супругу, леди Эмили Теннисон. Я приветствую элегантную женщину, несколько моложе поэта, чей туалет чудесным образом сочетается с нарядом мужа.

– Мне нравится ваша отсылка к стрекозе, мистер Теннисон.

– Идея моей жены, увы, я тут ни при чём.

– Любимая отговорка всех мужей, – язвит его собрат.

– Отговорка, которую я надеюсь однажды произнести, – отвечает Тобиас.

Я заливаюсь румянцем, когда его рука нежно ложится на мою. Эта перепалка не ускользает от язвительного остроумия писателя.

– Дорогая Эмилия, среди пернатых принято представлять любого нового члена, желающего присоединиться к нашей стае.

Мой кавалер представляется сам.

– Тобиас Майерс, мистер Уайльд. Рад познакомиться.

– Американец! – восхищается автор, пристально разглядывая его. – Что ж, мадемуазель Эмилия, похоже, у нас с вами схожий вкус на красоту.

Я закатываю глаза на этот сальный намёк на его отношения с Дорианом и сталкиваюсь взглядом с разъярённым взором последнего, устремлённым на руку Тобиаса.

С весёлым садизмом я переплетаю свои пальцы с пальцами моего кавалера, вызывая вздох удовольствия у бабочки справа от меня и шипение змеи напротив.

Оскар Уайльд продолжает свою дерзкую игру, пока я безмолвно беседую со своим.

– Твои девичьи треволнения улеглись, min sommerfugl?

Я тихо ворчу.

– Напротив, милорд, харизма Тобиаса лишь усугубляет их.

Спазма пробегает по его раздражённой челюсти.

– Ты должна мне танец.

– А вы мне – уважение.

– Ты его получишь.

– У меня сложилось иное впечатление, Дориан.

Губы демона растягиваются в злобной улыбке.

– Чего ты хочешь, Эмилия? Американская гордость имеет свойство разжигать мою.

– Прикажете тогда бросить ваш труп в океан, чтобы остудить его?

Его рептильные радужки скользят по предплечью Тобиаса и по бокалу с шампанским в моих пальцах, который предусмотрительно принёс мне кавалер.

– Убери свою руку с его – это уже немного охладит.

– Вас это беспокоит?

– Да.

Его непривычная прямота заставляет нас обоих вздрогнуть. Его странно смущённый взгляд блуждает по толпе танцующих, прежде чем снова стать ледяным. Хотя во мне горит животное желание лелеять это признание, столь же редкое, как цветок, распустившийся в снегу, я предпочитаю растопить его снежинки в горячем сезоне своей обиды.

– Как и меня, милорд, когда я сталкиваюсь с вашими любовниками. Если ваша гордость – костёр, то моя – Ад.

Его похотливое выражение оглядывает мою грудь, погружаясь в грех моего декольте.

– По крайней мере, min sommerfugl, мы сгорим там лишь втроём.

– Втроём, милорд?

– Наше взаимное желание вполне заслуживает собственного места в нашем Аду, Эмилия.

– Итак, я говорил, Дориан, какую честь вы получите, ознакомившись первым с моей новой рукописью. Она должна выйти только в следующем году, однако я подумал, что вы будете рады прочесть её до того, как её, несомненно, запретят.

Я моргаю, когда драгоценный голос Оскара Уайльда прерывает наш сбивающий с толку разговор. Глаза моего опекуна одаривают меня последним чувственным огнём, прежде чем обратиться к писателю.

– И какое же у неё название?

– Портрет Дориана Грея.

Я покашливаю коварным смешком. Автор поворачивает ко мне свою экстравагантную добродушность.

– Вам тоже стоит прочесть её, мадемуазель. Как женщина со вкусом, вы, я уверен, сумеете оценить её.

– О, я не сомневаюсь, мистер Уайльд, – усмехаюсь я. – Ваша проза столь… реалистична. Вдохновлены моим кузеном, полагаю?

Мой вышеупомянутый родственник насмешливо вскидывает бровь в мою сторону. Мы обмениваемся непристойной улыбкой, когда я убираю свою руку из руки Тобиаса. Американец меня не удерживает, но я чувствую, как его печаль проступает на моей коже, вялой от прикосновений другого.

– Отчасти. По крайней мере, в той части, что касается высокомерия персонажа.

– Вы могли бы взять пример с себя, – отвечает граф тоном, опасным в своей спокойной размеренности.

– Я устал быть собственной музой, – вздыхает Уайльд. – Тем более когда моя муза молода и нежна. Не знаете ли вы некоего Джона Грея, Дориан? Я встретил его месяц назад на балу на открытом воздухе.

– Дурной репутации, боюсь.

Рот мистера Уайльда обиженно кривится.

– Правду глотают, но не жуют, милорд. В отличие от этой маски, за которой вы прячете свою жестокость.

– О, полно, Оскар, – мурлычет Дориан. – Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать: никакой бумажный волк не сдержит моих клыков.

– В самом деле, это было бы равносильно тому, чтобы посадить вас в клетку.

Павлин поворачивается ко мне, понимающая улыбка играет на его карминных губах.

– Мне жаль бабочку, которая откроет свою дверь. Пусть её душа улетит далеко от вашей свирепости.

Моя слюна превращается в яд.

– Кто вам сказал, что она не хочет охотиться на лицемерие бок о бок с вами, мистер Уайльд?

Он смеётся.

– Берегитесь, мадемуазель Эмилия. Проявлять искренность – вещь опасная, но проявлять слишком много – совершенно смертельно.

– Вот вы и живы-здоровы.

– А вы уже одной ногой в могиле, мадемуазель.

– Не бойся, Эмилия, – провозглашает мой опекун голосом, вибрирующим от запретного. – Я охотно поделюсь своей с тобой.

Свято устремив свой взгляд в его, я поднимаю свой бокал в его сторону:

– За наши клетки, навсегда открытые, милорд.

Писатель справа от меня повторяет мой жест.

– За мою, навсегда закрытую для моего гения.

Тобиас поднимает свой за меня, обнадёживающая улыбка сияет на его изумрудах.

– За нашу, навсегда открытую для нашей свободы.

Я кидаю восхищённый взгляд на презрительный тик Дориана, когда Теннисон произносит влюблённый тост за свою жену.

– За нашу, навеки становящуюся всегда.

Лукреция выходит из своего молчания, чтобы присоединиться к нам в этом гимне надежде.

– За мою, навсегда обитаемую птицей любви.

Я едва сдерживаю насмешливый смех, спасённая сарказмом Уайльда.

– Вы лишили бы его возможности улететь, дорогая?

– Да, – гордо отвечает она. – Я бы сделала это, если бы могло удержать его рядом со мной.

– Тогда мне жаль эту бедную птицу. Вы ощипали бы её своей привязанностью прежде, чем она успела бы проворковать начало своей.

Щёки моей подруги розовеют от унижения.

– Неважно, раз он мог бы петь её всю нашу жизнь.

– Ах, вечная любовь! – восклицает писатель. – Женский заговор, сотканный в тени её капризов. Никакой пыл, сколь бы чист он ни был, не сможет не запятнаться их светом. Однако знайте: любить себя – это начало романа, который длится всю жизнь.

– Итак, вы предпочли бы тьму Нарцисса ясности женщины? – возмущается Теннисон.

Сатира Оскара Уайльда скользит по платью Лукреции.

– В самом деле, его отражение переливается куда ярче любого муарового шёлка.

Хотя я и ненавижу видеть, как она ещё крепче цепляется за руку Дориана, наша дружба обязывает меня защитить её.

– Это зависит от того, над каким источником наклоняться, мистер Уайльд. Ваш, вероятно, пересох от вашей дерзости. Вы увидели бы там лишь бездны своего непомерного эго.

– Неважно, ведь я закончу свою жизнь хорошеньким цветком, – напевает он.

– А ваши лепестки увянут так же быстро, как и ваше обаяние, – вмешивается властная харизма Дориана.

Уайльд поворачивается к моему кавалеру, посмеиваясь:

– Берегитесь, Тобиас! Змей и бабочка охотятся действительно сообща.

Американец пожимает широкими плечами.

– Батальон можно разделить, сэр.

– Наш непоколебим, мистер Майерс, – рычит мой опекун.

– Ах, солдат? – ликует автор.

– Именно так, сэр, бывший, если быть точным.

Драматург фыркает.

– В таком случае, мне не терпится увидеть битву, бушующую в поместье Соулридж. Только вы кажетесь мне слишком новеньким для бывшего. Сколько же вам лет?

– Двадцать четыре, сэр.

Автор указывает на нашу пару бабочек, обращаясь к змею.

– Молодость лучше ладит с молодостью, не находите, Дориан-старший?

И, не дав графу возможности ответить на его ярость, он продолжает своё обострённое самолюбование.

– И что касается вашего подката, столь же восхитительного, как и ваша особа, милорд. По крайней мере, она не лишится жизни безвременно в супружеской вазе.

– В самом деле, мистер Уайльд? – не могу удержаться я от ответа. – Однако вы сами тонете в ней уже много лет, если не ошибаюсь.

– Мои интрижки позволяют мне держаться на её поверхности.

Его шутливый взгляд перебегает между Тобиасом и моим опекуном.

– Я бы и вам порекомендовал тот же стиль плавания, однако вы, кажется, предпочитаете нырять в мутные воды.

– Я пока ещё не утонул.

– Неважно, главное, чтобы ваш восхитительный цинизм не кончил супружеским кораблекрушением. Впрочем, мне было бы занятно наблюдать, как наше дорогой Дориан вытаскивает вас на берег.

Я поворачиваюсь к его флегматичности, в груди заседает тяжёлый клапан, пока я произношу голосом, приглушённым разочарованием:

– Для такого подвига ему нужно было бы позволить своей гордости забрызгать сюртук.

– Вы правы, дорогая, она останется безнадёжно сухой.

Его весёлость на миг отвлекает меня от моей горечи, прежде чем я снова погружаюсь в изгибы моей скорби.

Нет, Дориан никогда не удержит меня в своих объятиях по той простой и веской причине, что в его суицидальном сознании они уже поражены трупным окоченением. Он не хочет жить, я это знаю. Но я не перестаю хотеть приговорить его существование к моему. Я должна вспомнить, я должна узнать, действительно ли он убил моего брата. Тогда я смогу… Нет. «Смочь» – это глагол, исполняемый его жестокостью. Даже если он не убивал его, глотки моих родителей испытали на себе его лезвие. Я никогда не смогу простить ему этого.

Я повторяю эту литанию, чтобы утолить романтическую жажду своего гниющего сердца.

Никогда. Никогда. Никогда…

– Если она останется сухой, то лишь потому, что я предварительно сниму её, чтобы согреть её разочарование, – провозглашает наконец Дориан.

Едва я успеваю убрать инструмент, притаившийся в моей грудной клетке, как его красноречие становится ядовитым.

– Атлантика ледяна для того, кто хочет её переплыть.

Тобиас напрягается рядом со мной.

– По крайней мере, его свободе больше не грозит разбиться о ваш остров, милорд.

Рептилия усмехается.

– Нужно ли ещё, чтобы она не сбилась с пути.

– Лучше любить и потерять, чем не любить вовсе, – замечает Теннисон.

– Вздор, дорогой мой! – восклицает Уайльд. – Вы могли бы продекламировать: «Лучше умереть, чем никогда не дышать», – это прозвучало бы столь же абсурдно.

– Любовь и смерть – всего лишь партнёры в бессмертном танце, друг мой.

– Однако Танатос – более верный спутник, чем Афродита.

– Вы путаете богов и религию, дорогой мой.

– Неважно, раз мы уже установили, что я поклоняюсь лишь своему зеркалу.

Выйдя из своего оцепенения, Лукреция вмешивается:

– Почему же всегда связывать драму с романтикой? Неужели любовь обязательно должна вкусить поцелуй смерти, чтобы запомниться?

Автор пожимает своими пернатыми плечами.

– Спросите Шекспира, дорогая. Кстати, это напоминает мне одну из ваших знаменитых тирад, Альфред. Как там было?

Я глубоко вдыхаю и отчётливым голосом декламирую слова, которые становятся зловещим эхом моих мучительных чувств.

– Я не умру; но буду жить с пользой и мужественным сердцем бороться со злом. Зачем любви, как в вакхических песнях, приправлять свой сладкий пир пеплом Смерти?

Воспламенённый взгляд Дориана томно ласкает мои губы, впиваясь в мою кожу своей прозой, в то время как его чувственный рот позволяет своему мелодичному тембру присоединиться ко мне в поэзии:

– Ответь мне, Мод, услада моя, Мод, которую этот долгий любовный поцелуй сделал моей, душа моей жизни, не ответишь ли ты мне вот так: «Тёмный путь Смерти, обвивший драгоценные узы Любви, делает ли Любовь ещё дороже?»

Моя душа касается его души кончиками пальцев, жадных до прикосновения к нему. Он улыбается, сознавая, что гипнотизировал меня нашей связью, и смущаясь от того, что тоже стал её жертвой. Не в силах отвести от него взгляд, я слышу, как где-то далеко вздыхает Оскар Уайльд в мире, который не принадлежит нам.

Необычайным усилием Дориан с трудом вырывается из нашего экстаза, отвечая ему охрипшим голосом, теперь лишённым всякой аффектации.

Как? – вопит это чувство предательства. Как он может ещё дышать, когда мой мир, лишённый кислорода, требует дыхания его поцелуев?

– Однажды и меня будут так цитировать, – бормочет затем Уайльд. – А пока я вас покидаю, мои дорогие друзья. Дориан, я пришлю вам свою рукопись. Я ухожу, нет, не удерживайте меня! Слишком много трагедий убивает праздник, а я умираю от желания веселиться. Я иду топить свою бальную книжку в бокале спиртного.

Я делаю глоток шампанского, пузырьки помогают мне вернуть мой отравленный горечью воздух.

– Смотрите, как бы не повстречать там своё отражение, сэр.

– Если это должно случиться, дорогая Эмилия, умоляю, не срывайте меня.

Я разражаюсь искренним смехом. В конце концов, я думаю, мы могли бы стать друзьями, он и я. Разумеется, оставив за скобками всякое желание к одному и тому же мужчине.

– Не могу вам этого обещать, – смеюсь я. – Мне приходит в голову, что ваш странный экземпляр расцвёл бы в моей оранжерее.

– Тогда оставьте мне местечко, мадемуазель. Мы с вами выросли на одной почве – дерзости, однако должен признать, что ваш терпкий аромат куда более редок, чем мой.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– Оригинальность – это плохо?

– Это зависит от того, кто рискнёт вдохнуть его. Но позвольте вам сказать: самый необычный запах – тот, который запоминается навсегда.

Он приветствует гостей и поворачивается ко мне, чтобы поцеловать руку. Его взгляд, странно торжественный, посылает мне послание, столь же ясное, как и его ласковый блеск.

– Никогда не любите того, кто обращается с вами как с обычной, Эмилия.

Я улыбаюсь его доброжелательности и этой новой дружбе.

– Обещаю вам, Оскар.

Довольный, его силуэт изящно скользит между гостями. Сегодня вечером павлин, кажется, король своего двора.

Когда я оборачиваюсь, дьявол кланяется, приглашая меня царствовать на его дворе.

– Кузина, окажешь ли ты мне честь быть моей Мод?

Не колеблясь, белый лебедь, заворожённый колдовством чёрного лебедя, извиняется тихим, почти сожалеющим шёпотом перед своим кавалером.