Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"
Автор книги: Элоди Феберд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
Моя родственная душа стонет от удовольствия, удовлетворяя меня, рычит от доминирования хищника.
Один из его пальцев проникает в меня, осаждая мой живот опустошительным блаженством в такт его греховным движениям. Освобождённые от оков Дориана, мои руки сжимают простыни. Мои вздохи становятся мольбами, в то время как он удваивает свою заботу, нежно унося меня во вселенную, полную ужасных наслаждений.
Мало-помалу сильное головокружение погружает меня в туман оргазма. Катаклизм внезапно потрясает глубины моего существа. Моя сдержанность падает ниц перед моим доверием к этому мужчине, я кричу, я воплю свой экстаз. Опустошённая этим насилием, полным самоотдачи, я тону в волнах невероятного наслаждения, которое едва оставляет меня в здравом уме.
Довольный, рептилия подползает ко мне, облизывая свою награду на этом рту, созданном для того, чтобы доставлять мне удовольствие.
Не раздумывая, я хватаю его за лицо, движимая непреодолимым желанием вкусить себя на его губах. Но когда я почти могу насладиться этим, Дориан отворачивает голову, подставляя мне щёку в качестве отдушины.
Пока я покрываю её лихорадочными поцелуями, его неутолимые пальцы продолжают касаться моей обнажённой плоти.
– Как это было? – шепчет он мне в ухо.
– Восхитительно, профессор. Гораздо лучше, чем…
Я замолкаю, запыхавшись, мои скулы пылают от зарождающегося смущения.
– Гораздо лучше, чем? – спрашивает он забавным тоном. – Ну же, Эмилия, не оставляй мою порочность в таком возбуждённом состоянии. Для продолжения это будет лучше.
Я сжимаю губы, вынужденная его озорным взглядом и этой допрашивающей рукой, занятой моим полом.
– Гораздо лучше, чем мои.
Я выжидаю любых признаков насмешки на его юношеских чертах, но демон, кажется, охвачен странно благосклонным настроением.
– Я знал, что мои пальцы более искусны, чем твои, – хвастается он с превосходством. – И если это может успокоить твою наивность…
Остальное он шепчет мне на ухо, покрасневшее от жара, ускоряя бесчеловечный ритм своих пальцев.
– Я тоже мастурбирую, думая о тебе.
Возмущённая, я всхлипываю от его презрения к приличиям, в то время как он издаёт коварный оскал. Буря в его глазах грохочет от его неутолённого желания.
Бесчувственный к моим протестующим вздохам, он покидает мою женственность, чтобы снова заточить мои руки.
Его дыхание становится лавой на моей коже.
– Хочешь остановиться на этом, Эмилия, или…
– Нет! Нет, я не хочу.
Он улыбается в мою шею.
– Эмилия, прекрасная Эмилия. Чего ты хочешь больше всего на свете?
При этих знакомых словах моё сердце тает для этого мужчины, способного облагородить наш ужас. Я трусь носом о его висок и шепчу ему наш ответ. Ту молитву, которую мы так долго ждали, прежде чем обратиться с ней к богу желания.
Ту, что перевернёт всё.
Ту, что запустит наш апокалипсис.
– Я хочу тебя внутри. Пожалуйста, войди.
Его язык прокладывает путь к моим губам, останавливаясь в уголках.
– Я вижу, ты не забыла свои обязательства, – вздыхает он. – Я обожаю слушать, как ты умоляешь меня. Ты моя любимая жертва, Эмилия.
– А вы – мой любимый палач, Дориан.
Он застывает. Снова эта неведомая эмоция пятнает его радужки, прежде чем исчезнуть в его коварстве.
– Тебе будет больно,min sommerfugl . Я сделаю всё возможное, чтобы облегчить твою боль, но я не смогу помешать моему чудовищу упиваться ею. Твоё удовольствие доставляет мне столько же наслаждения, сколько и твоя боль. Ты понимаешь?
– Да, – выдыхаю я.
– Ты всё ещё хочешь зверя внутри себя?
– Зверя и человека, Дориан. Я хочу всего или ничего.
Его глаза прощупывают мою душу, словно ищут трещину, чтобы проникнуть внутрь. Однако его собственная слишком похожа, чтобы отразить ему что-либо, кроме нашего взаимного желания завоевать друг друга. Стать единым целым.
Его умелая рука наконец освобождает мою, чтобы в последний раз опуститься между нашими истомлёнными телами. Не сводя с меня глаз, он направляет свой славный член к входу в мою женственность, выжидая любого признака отступления. Но я хочу двигаться вперёд, вместе с ним. Кажется, я никогда не хотела ничего и никого так сильно. И это должен был быть он.
Моя родственная душа.
Мой мучитель.
Мой спаситель.
Мой партнёр.
Наставник, воспитавший меня. Убийца, передавший мне свою жажду крови. Мужчина, делающий меня женщиной. Да, мне страшно. Я напугана. Однако этот ласковый взгляд, устремлённый на меня, стоит всех страданий.
Он улыбается мне. Нежной и звериной улыбкой, в то время как его член входит в меня одним долгим толчком.
Тотчас я впиваюсь зубами в его плечо до крови, чтобы не закричать, сражённая интенсивностью этого жжения, которое лижет мои внутренности. Его эфир, пропитанный запретами, превращается в алкоголь в моём рту, жаждущем его. Мои губы красятся в красный, мой язык наслаждается его вкусом. И от этого божественного нектара я становлюсь вампиром.
Его внушительное присутствие начинает медленно двигаться во мне.
Мне больно, так больно.
Но ни за что на свете я не хотела бы его извлечь из себя. Впервые в своей жизни я чувствую себя живой. Наполненной. Целостной. Словно наши истерзанные души решили слиться в трауре и муке, занимаясь любовью в этой клетке, навсегда открытой для нашей свободы соединяться.
Раззадоренный моим каннибализмом, Дориан усиливает толчки, высвобождая свои животные, собственнические инстинкты.
Сильнее, быстрее. Всё быстрее. Его пальцы с силой прижимают мои руки к матрасу, чтобы помешать мне бежать.
Слеза боли скатывается по моей щеке. Тотчас привлечённый моей мукой, зверь слизывает её и рычит от наслаждения, в то время как удивлённые глаза человека приковываются к моим, беззащитные перед странным смятением. Охваченный необычной эмоцией, он открывает рот, но передумывает и погружается в мою шею, чтобы сожрать меня в ответ.
Мало-помалу наши разгорячённые тела покрываются потом, дыхание синхронизируется в этом бешеном танце.
Я гримасничаю, торопя его кончить, и боюсь, что он это сделает. Я бы страдала тысячи лет, лишь бы он всегда оставался во мне.
– Ты хотела знать, – внезапно шепчет он, задыхаясь. – Ты хотела знать, почему я это сделал. Я не могу тебе сказать, но я могу тебе показать. Подними глаза, Эмилия, и смотри.
Он протягивает руку, нажимает на деревянную часть кровати, и в лунном свете появляется зеркало, закреплённое на потолке. Его пальцы снова в ярости сжимают мои, его губы терзают меня поцелуями, но я смотрю только на отражение его обнажённого тела. На огромную королевскую кобру, вытатуированную на его спине, чёрными чернилами покрывающую его многочисленные шрамы.
Мой разум выходит за пределы этого тумана боли, чтобы в вернувшихся воспоминаниях найти значение его эмблемы. То, которое он дал мне однажды ночью, во время кошмара, когда я пришла искать убежища в его защитных объятиях.
– В буддизме кобра поднимается, чтобы защитить Будду от демонов, min sommerfugl.
– Это я? Ваш Будда?
Он рассмеялся и прижал меня чуть крепче.
– Нет, Эмилия. Ты – моя бабочка, а я – твой змей. Навсегда и вечно.
Он сделал это, чтобы защитить меня.
В тот же миг этот отголосок раскалывает моё сердце, похищает мой разум, чтобы заменить его чувством. Эмоцией, укоренённой во мне так глубоко, так давно, что она стала инстинктивной, неприкосновенной, как моя страстная ненависть. Но сегодня, когда моё тело смешивается с его, когда змей соединяется с бабочкой, моя ложь тонет в наших безднах, чтобы наконец достичь берега истины.
Я люблю этого мужчину.
Я люблю его зверя.
Я люблю Дориана безумной любовью безумцев.
Я ненавижу его отчаянием осуждённых.
Я люблю его настолько, что готова умереть за него, убивать за него.
Жить для него.
И я готова похоронить свой свет в его тьме, чтобы навсегда остаться рядом с ним.
Потрясённая, я плачу от радости и боли и шепчу ему на ухо.
– Я поняла, Дориан. Я поняла.
Он целует мою щёку и глотает мои слёзы. Его успокоенные пальцы медленно отпускают мои. Мои руки скользят по его спине, обнимая рептилию, окружая её всей моей любовью, касаясь его ран, чтобы исцелить их.
Я люблю тебя, Дориан.
Слова умирают на моём языке, его язык продолжает боготворить мою кожу, шепча на датском своё удовольствие быть во мне. Обладать мной душой и телом.
Внезапно его мощные и неистовые толчки замирают. Его пылающий член поспешно выходит из меня, оставляя лишь пепел и жжение в моём животе, опустевшем без него. Затем тёплая жидкость разливается по внутренней стороне моего бедра, в то время как он стонет от облегчения в мою шею. Наполненная тем, что стала причиной его оргазма, я глажу его татуированную кожу маленькими кругами, смакуя последние спазмы его наслаждения.
Запыхавшись, он приподнимается на локтях с отсутствующим видом, необычный блеск в его насытившихся глазах. Его брови слегка хмурятся, когда он смотрит на моё сияющее лицо. Он вглядывается в мои алые губы, задумчивый, давая мне время заметить сомнение, колебание и, наконец, страдание в его глазах, снова становящихся жертвами его безумия.
Я открываю рот, надеясь рассеять его своим разумом, однако моя улыбка уже угасает в жестокой улыбке зверя.
Нет. Молю, всё, что угодно, только не это. Оставь мне его. Я должна сказать ему, но ты не послушаешь меня. Ты…
– Надеюсь, тебе понравилось, – отвечает она мне бесчеловечным оскалом. – Потому что больше никогда ты не будешь иметь меня внутри себя.
Его выплюнутые слова – как лезвия, заставляющие моё сердце истекать кровью. Та кровь, которую его страсть воскресила, вытекает из раны, нанесённой его вернувшимся холодом.
– Дориан, – стону я. – Нет, прошу тебя. Прошу, не делай этого.
Он усмехается и покидает кровать. Его лёгкий силуэт хищника направляется к шкафу, в то время как я прикрываю свою наготу дрожащей рукой. Через несколько секунд муки он возвращается и без изящества швыряет мне в лицо одну из своих рубашек, массируя виски.
Его дядя. Это не он, Эмилия.
Нет, это не он. Однако яд, выплюнутый им, – его собственный.
– Оденься в это, – шипит он. – Я не хочу, чтобы слуги видели тебя такой. Я дорожу своей репутацией человека со вкусом.
Боль заставляет меня умолять о пощаде, которой, как я знаю, нет у зверя. Мои пальцы вцепляются в волосы, вырывая из моей головы его безумие, ставшее моим.
– Дориан…
Отвращение в его взгляде палача становится петлёй на моей шее.
– Я тебя предупреждал, Эмилия. Одна ночь, ни одной больше. Возвращайся в свою комнату и мечтай об этом воспоминании в своих простынях новой женщины.
Ярость овладевает мной. Моя ненависть пожирает мою любовь.
– Есть воспоминания, которые заслуживают быть забытыми!
Он наклоняет голову, касаясь своих кровавых губ.
– В таком случае, хочешь, я попрошу Сару приготовить тебе чай?
Рыдания заливают моё горло, мешая дышать. Я задыхаюсь, он душит меня. Это кошмар. Разбудите меня, молю вас! Вырвите меня из этого проклятого сна!
Я закрываю веки, открываю их, видя, что его демоническая аура всё ещё здесь, ликующая от моих страданий.
– Я не понимаю… Дориан, объясните мне.
Он вздыхает, раздражённый.
– Нечего понимать, min sommerfugl. Я хотел твоего тела, я его получил, и оно мне уже наскучило. Такова жизнь, ты ничего не можешь с этим поделать. Ни одно тело не способно соответствовать моему желанию.
– Но вы… вы кончили, – робко протестую я.
Он разражается сатанинским смехом.
– Как с Томасом. Как с Оскаром. Должен ли я перечислить тебе все свои оргазмы, чтобы ты чувствовала себя менее исключительной?
Я застываю в изумлении, поглощённая слезами. Постепенно мой гнев выходит наружу, ненасытный.
Разрушительный.
Я с яростью отбрасываю простыню, поспешно натягиваю его рубашку и хватаю танто под его довольными взглядами. Не в силах больше смотреть на него, я отвожу взгляд и бросаюсь прочь. Болезненные спазмы пронзают моё тело, уже истерзанное его отсутствием.
Моя убийственная рука с силой сжимает рукоять. Я открываю дверь, собираясь бежать в свою комнату, когда моё достоинство решает оставить за собой последнее слово.
Глубоко вздохнув, я оборачиваюсь, чтобы встретиться лицом со своей величайшей потерей. С той, что уничтожит меня. Жестокость Девелтона была ничем по сравнению с жестокостью этого человека. Эта родственная душа, ставшая незнакомцем. Этот незнакомец, снова ставший моим врагом.
«Это никогда не было вопросом смелости, Дориан.»
Нет, это всегда было вопросом вашей трусости.
Мой яростный и скорбный голос разносится в темноте.
– Если это было вашим намерением, тогда мои поздравления! Я ненавижу вас, милорд! Я презираю вас настолько, что никогда не подарю вам пощады своего лезвия. Можете вскрыть себе вены. Можете сгнить от сифилиса или сдохнуть в сумасшедшем доме, мне всё равно! Отныне для меня вы не существуете.
В ярости я швыряю танто к его ногам.
– Заберите его, Дориан, и перережьте им свою жестокую глотку! Я уверена, ваша мать оценила бы такой жест.
Я провоцирую его злым смехом.
– Достаточно ли я эмансипирована для вас теперь, милорд?
Зверь вздрагивает, человек издаёт предсмертный хрип. Дориан моргает, обезумевший и изгнанный. Его глаза, изъеденные чувством вины, умоляют меня остаться, но существо внутри него снова завладевает им, чтобы преследовать меня своей свирепостью.
– ЭМИЛИЯ!
Он приближается, его клыки готовы снова вонзиться в мою плоть, однако его жертва предпочитает повернуться к нему спиной.
– Эмилия, вернись. Эмилия…
Оглохшая к его переменчивому безумию, я бросаюсь в коридор под звук его шагов и сбегаю в свою комнату, где захлопываю за собой дверь. Проходит вечность, бесконечность, в течение которой я вглядываюсь в чёрное дерево двери, ожидая стука. Извинений. Объятий. Но ничто не царапает мою дверь, будь то ноготь или коготь.
Сбивчиво дыша, я вглядываюсь в свою колеблющуюся тень в пламени канделябра, словно он может вынырнуть из неё и обнять меня. Но его больше нет. И я ненавижу его.
Я ненавижу его до смерти, я люблю его до гроба.
Боль невыносима. Она пожирает мои внутренности, опустошает мышцы, разъедает кожу. Мой живот скручивает, он уничтожает мои органы. Он пожирает пустоту. Эту пустоту, которую он мне оставил, эту бездну, с которой я теперь должна выживать.
Родственная душа, противоположная душа.
Моя гнилая половина ушла, но моя заражена.
Моя грудная клетка разрывается, обнажая моё живое сердце. Это проклятое сердце, которое всё ещё бьётся для него и отказывается остановиться ради меня. Я вонзаю ногти, раздираю грудь, чтобы рассечь аорту, разорвать вены и вырвать его из клетки, но у меня не получается. У меня не получается.
Боже, как мне больно! Я хочу умереть. Я хочу, чтобы всё прекратилось. Его отсутствие уже хуже любой смерти.
Я чувствую его присутствие внизу, моя плоть, обожжённая его вторжением, кричит мне, что он всё ещё здесь. Во мне. Где он?
Я хочу его. Я хочу его. Я хочу его!
И мой взгляд падает на мои промежности, где его семя смешивается с моей кровью. Как они могут соединяться, когда его больше нет? Когда он больше не прикоснётся ко мне? Я царапаю свою белую кожу, пропитанную его запахом, я царапаю и царапаю, пока не вижу только красное. Двое любовников стекают по моему бедру. Я загипнотизирована их бегом. Оцепенелая от ощущений, которые он пробуждает на моей коже.
Во мне.
Его вздохи, его ласки, его язык. Его слова. Его ложь.
Моё тело переживает мою первую ночь. Мой труп умирает от нашей последней.
Капля его спермы падает на паркет. Капля моей крови смешивается с ней. И тогда раздаётся ужасающий вопль, сотрясающий стены. Моя трахея разрывается, голосовые связки обрываются.
Этот вопль – мой.
Я падаю, колени ударяются об пол. Я бью по нему до раздробленных рук, я колочу его до переломанных костей. Неважно, ведь он больше не прижмёт их к матрасу. Кровь течёт из моих костяшек, принося свою жертву семени Дориана.
Неважно. Неважно. Неважно.
Моей любви больше нет. Он не хочет меня. Я могу сдохнуть. Я могу исчезнуть. Моя жизнь отвергла меня, она больше не хочет меня. Моё всё. Нет, он больше не всё. А я – кто я?
Ты как он, Эмилия. КАК ОН!
Я кричу, я падаю на бок, голова ударяется о дерево. Неважно. Зачем столько нежности, если не для того, чтобы предложить мне свою ярость?
Если бы он изнасиловал меня, я бы его убила. Он приласкал меня, и я убиваю себя.
– Мадемуазель? О нет, мадемуазель!
Нежные руки помогают мне сесть. Его руки? Нет, его руки – только боль.
Сара плачет вместе со мной, видя мои слёзы.
Сара кричит вместе со мной, видя мои бёдра.
Она прижимает меня к себе, её пальцы гладят мои волосы. Она говорит, что всё будет хорошо. Что я оправлюсь. Что он может гореть в Аду.
Он не может, Сара, знаешь почему? Потому что его место уже занято твоей госпожой.
Убаюканная её утешающими объятиями, я дрожу до самого утра, покинутая единственным телом в мире, способным согреть меня.
Ночь настигает день. Солнце завоёвывает звёзды. Но его больше нет, чтобы найти меня.
Тук-тук, кто вы, милорд?
Я как ты, Эмилия.
Я ничто.
Глава 32
Глава 32
Траур
Эмилия
Комната Эмилии, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
16 сентября 1888 года
Мой живот болит, моё сердце убивает меня. Раненая бабочка умирает в этом шёлковом гнезде, укрываемая Сарой с её защитными крыльями. Осталось ли вообще что-то спасать в этом жалком насекомом? Мои крылья пробиты, я больше не могу взлететь. Даже если бы я захотела, эта любовь не перестанет пригвождать меня к земле.
Я хочу бежать от него. Я хочу броситься в пустоту и упасть в его объятия. Кто сможет поймать меня, если его больше нет? Никто.
Значит, я становлюсь никем.
Сара даёт мне еду, я отказываюсь. Зачем кормить это тело, если он не хочет его? Моё всё, моё ничто. Сара даёт мне пить, я выплёвываю.
«Человек может обходиться без пищи дольше, чем без воды, знала ли ты это, min sommerfugl?»
Нет, но мой труп узнает это от тебя. Моя жизнь влюблена в смерть, может быть, она полюбит меня, если я стану трупом.
Сара гладит мои волосы, я отталкиваю её. Это не её руку я желаю, а его. Ту, что жжёт мою кожу и леденит мои вены.
Куда делся мой Аид? Ушёл ли он убивать в чистилище или совокупляться в Аду? Персефона продаётся за четыре пенса, а я больше ничего не стою.
Сара велит мне спать. Она даёт мне успокоительное, я принимаю его, жаждая снова найти его. Его тьма ждёт меня, и мой свет гаснет.
Если ночь – наше вечное объятие, то пусть больше никогда не наступают рассветы.
17 сентября 1888 года
Мне снится он. Его аромат преследует мою кожу. Он шепчет мне, как я красива. Как он скучает по мне. Мои сны становятся моей реальностью, моё пробуждение – моим кошмаром. Мозг так же предательски, как и сердце, поэтому я казню их в снотворном сне.
Я провожу свои дни во сне. Мой рот мумифицирован от жажды. Моё тело – всего лишь высохшая куколка. Еда – пыль, вода – кровь. Я выплёвываю их.
Сара недовольна, он тоже.
Он хочет меня видеть, я отказываюсь. Этот самозванец не получит меня! Настоящий Дориан ждёт меня, и наша любовь опаздывает. Я закрываю глаза – и он здесь. Он гладит меня и умоляет меня. А у меня больше нет слёз, чтобы плакать по нему.
– Не оставляй меня, Эмилия.
– Тогда убей утро, любовь моя.
Он целует мою щёку, мою шею.
– Я предпочёл бы убить эту вечность и жить твоим настоящим.
Я вздрагиваю от его поцелуев.
– А я, – выдыхаю я, – предпочла бы быть твоим будущим.
Я умираю днём, я живу ночью. Видано ли когда-нибудь насекомое, столь влюблённое в бесконечность?
18 сентября 1888 года
Его пальцы ледяные на моей лихорадочной коже. Говорят, я больна.
– Да, – отвечает мне моё сердце, – ты больна.
Моё лекарство касается моих волос, утыкается носом в мою шею. Я кричу ему, что могла бы умереть за него, он говорит мне жить для себя.
– Твоё тело пылает,min sommerfugl.
– Какая разница, если я сгораю. Моя душа всегда найдёт своё место в твоём пепле.
Он злится, он заставляет меня пить. Я соглашаюсь, лишь бы у меня снова были слёзы, чтобы пролить их в его объятиях. Я умоляю его лечь рядом со мной. Всё, лишь бы не быть одной.
– Твоя ненависть против моего одиночества.
Он улыбается. Я люблю его, несмотря на его безразличие.
– Это ты ненавидишь меня,min sommerfugl . А я ненавижу себя за это.
Его тело прижимается к моему трупу. Его запах – сахар на моих ранах, его присутствие – мёд на моём сердце.
Мне не нужна другая пища.
Мне нужен только он.
19 сентября 1888 года
Он ушёл. Мои мышцы – руины, моё сердце – камень, словно эта Медуза с голубыми глазами превратила в камень мою душу. Я больше ничего не чувствую, возможно, это из-за его яда?
Я влюблена в свою печаль, она по крайней мере не покидает меня по утрам. Тело Дориана говорит мне, что он всегда будет здесь, однако мне достаточно открыть глаза, чтобы прогнать его призрак. Этот призрак, который стучится в мою дверь и приказывает мне открыть.
Я кричу ему, чтобы он возвращался в Ад, он говорит, что не пойдёт без меня. Я слышу, как агонизирующий зверь всё крушит в коридоре. Неважно, я хочу найти человека.
Я принимаю снотворное и закрываю глаза.
Приди, любовь моя, приди, молю тебя.
Не дай мне уничтожить нас.
20 сентября 1888 года
Он не пришёл. Моя ненависть выигрывает битву, моё тело проигрывает войну. Я хочу пить, я хочу есть, но я сопротивляюсь. Я чувствую слабость, мой мир шатается. Я ненавижу его за то, что он оставил меня. Я проклинаю его за то, что он дышит, в то время как я задыхаюсь в своих иссохших простынях.
Он здесь, снаружи, вероятно, убивает и совокупляется, пока я остаюсь одна внутри, чтобы убить нашу любовь.
Я – ярость и отчаяние. Я – фурия и разрушение.
Я швыряю тарелку в стену. Я разбиваю стакан о пол. Я плачу в объятиях Сары и отчаянно зову его.
Внезапно я слышу его стук в дверь. Моя горничная открывает, она говорит ему, что я всё ещё не ем. Он кричит, что это слишком, я кричу ему, что этого недостаточно. Она спрашивает меня, хочу ли я его видеть.
Нет, Сара, я лучше выколю себе глаза.
Они говорят, он приказывает.
Моя рука разрывает песок моих простыней, чтобы увидеть его искажённое лицо, ослеплённое гневом.
Змей шипит от своего одиночества, бабочка смеётся, ибо она – пара. Привлечённые моим голосом, его обеспокоенные глаза застывают на мне. Его молчание говорит со мной, моё – заставляет его замолчать.
Дверь захлопывается перед его огнём и открывается на моём льду.
Я ненавижу его.
21 сентября 1888 года
Я пью, я ем. Так, возможно, человек вернётся.
Я люблю его, я ненавижу себя. Так, возможно, зверь появится.
Но ни он, ни она не приходят облегчить мою боль.
Они покинули меня.
С каких пор наша вечность стала бесконечным сроком?
22 сентября 1888 года
Он вернулся. Его рука гладит мою щёку, вытирает поток моих слёз. Он говорит, что это будет его последний сон, я отвечаю, что это будет мой первый кошмар.
– Всё преходяще,min sommerfugl . Даже наша вечность.
Я плачу в его призрачных объятиях.
– Я не хочу покидать твою тьму, любовь моя.
– И я не позволю тебе угаснуть в ней, Эмилия.
Он прижимает меня чуть крепче и целует в щёку.
– Ненавидь меня, убей меня, но умоляю, вернись ко мне. Змей ждёт тебя, я здесь. Лети в мои объятия, моя бабочка.
Он уходит, его больше нет. Я умираю ночью, я живу днём.
Хватит, Эмилия. Позволь ему уйти.
Да, хватит. Это длилось достаточно долго. Пришло время вернуться в своё настоящее и забыть его будущее. Моё место не остывает в его пепле, оно горит в пламени моей свободы.
Я открываю глаза, чтобы похоронить нашу вечность и оплакать свою утрату на её могиле. Заупокойная молитва моего сердца улетает в благочестивую тишину моей комнаты.
Прощай, любовь моя.
Оставь меня в покое навсегда.
И покойся навеки один в своём Аду.
