Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"
Автор книги: Элоди Феберд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
Лоб моей горничной хмурится от непонимания.
– О чём вы говорите, мадемуазель? Вы меня так напугали! Я слышала, как вы кричали, и...
– О Дориане! – быстро перебиваю я её. – О моих родителях. О Лукасе. Он не убивал их!
Рой смутных чувств собирает мёд в её взгляде. Все, кроме одного.
И внезапно предательство вонзается в мою грудь, изливая мою желчь на ту, кого я с детства считала заслуживающей доверия.
– Ты знала! Почему? Почему ты ничего мне не сказала, Сара? А я-то считала тебя своей подругой...
Её руки, огорчённые моим отвращением, мечутся перед ней:
– О нет, мадемуазель, прошу вас. Я... Я была вынуждена! Мы все были вынуждены.
Мои пальцы вцепляются в простыни, измятые этой случайной нескромностью.
– Мы? Ты хочешь сказать...
Она энергично кивает.
– Прислуга. Мы все знаем о том, что с вами случилось, мадемуазель. Нам было приказано ничего вам не говорить. Никогда не отвращать вас от вашей мести. А только удваивать её.
– Но я... Я не понимаю! Зачем ему было нужно, чтобы я дошла до желания его убить?
Сара покусывает губы, колеблясь:
– Я не могу открыть вам больше, мадемуазель. Однако я умею слушать. Если вы ещё позволите мне.
Я вздыхаю, сокрушённая тем, что не могу узнать больше. Но если хозяин этих мест не убийца моей семьи, то иногда он становится палачом той, кто дал мне приют. Поэтому я проглатываю свой бесполезный гнев и лихорадочным тоном отдаю ей эти воспоминания.
Мне потребовалось девять лет, чтобы обрести их. И мне потребуется целая жизнь, чтобы принять их. Сделать их своими.
– Некоторые образы и ощущения начинают исчезать, тем не менее, я помню, как это было странно. Я находилась одновременно в своём детском теле, но с разумом молодой женщины. Я видела, я чувствовала всё, что происходило вокруг меня. Всё, что происходило во мне. Я была... Я была в ужасе! Одна в этой клетке, в его власти. Беспомощная, такая слабая. Он трогал меня, любил меня... а я ненавидела его так же сильно, как и обожала.
Внезапно мои слёзы смешиваются с чернилами Дориана, чтобы образовать единую букву.
Ту, что его жестокость выгравировала на наших телах и израненных душах.
Д.
Герцог Девелтон.
Мои эмоции, пережитые в прошлом году в его особняке, возвращаются ко мне в памяти.
Тени, кровь, одиночество.
Этот необъяснимый, густой и липкий ужас, сжимающий моё дыхание. Бабочка забыла, агнец помнил. Как животное, сбежавшее с бойни, которое снова поймали.
«Моя клетка».
Нет, милорд.
Наша.
Ярость пульсирует в пустом животе маленькой девочки, копошится в желудке женщины, полном горечи. Мой охрипший голос бушует против моей несправедливости, сокрушает приличия, обрушивает молнии моей ярости.
Мои рыдания – это потоки, а мои слова – удары грома.
– Как можно испытывать такое к чудовищу, Сара? К человеку, который мучает тебя и оставляет полуживой? Который заставляет даже жалеть, что ты не умерла? К безумцу, который говорит тебе, что ты красива, и оставляет тебя агонизировать в собственной моче и дерьме? Как я вообще могла испытывать это к нему? Как я могла... Я... Я...
Успокаивающая рука моей подруги мягко ложится на мою, даруя мне силу, когда я сейчас лишь само оставление. Её нежная улыбка усмиряет вулкан в моих венах.
– Дьявол иногда умеет притворяться любовью, чтобы заманить вас в свой Ад. Вы были всего лишь ребёнком, мадемуазель. Просто маленькой девочкой, обожавшей взрослого, коварного и манипулятивного. Педофила, который пользовался этим доверием, чтобы причинить вам боль. Как он...
Её обвинение немедленно заставляет меня вынырнуть из моих кошмарных глубин:
– Нет! – восклицаю я. – Дориан не таков. Он никогда не причинял мне боли.
– Однако это я вытирала ваши слёзы, когда он читал вам нотации. Когда он бросал вас зимой в лабиринте. Или когда он свернул шею Канину.
Я отпускаю её руку, возмущённая её словами, – она, которая ещё в прошлом году защищала доброту своего хозяина. Затем мне приходит на ум его убийственный взгляд, когда он посылал за врачом для Йоханны. Его враждебность к нему так же нова, как и моя жажда защищать его. Я внезапно стала адвокатом Дьявола, которого, как я думала, приговорю к своей ненависти.
При этой мысли дерзкое благополучие внезапно становится переводчиком моей страстной защиты.
– Он не имеет к нему никакого отношения, я в этом убеждена. Я видела, как он убил моих тюремщиков, прежде чем они прикончили меня. Он спас меня, Сара. Возможно, он не такой совершенный, как тебе хотелось бы, но он достаточно совершенен для меня.
Её губы дрожат от злобы.
– А для Йоханны он был достаточно совершенен?
Я вздрагиваю от необычной резкости её голоса. Я не думала, что две женщины так близки...
– Её он тоже спас, – рявкаю я.
– Потому что вы его попросили! Иначе он бы не...
Она внезапно замолкает, её статус служанки наконец осознаёт, что она превысила ту свободу слова, которую предоставила наша дружба.
На мгновение она отводит взгляд, прежде чем продолжить менее агрессивным тоном.
– Граф – змей, мадемуазель. Дракон, который заберёт вашу душу и утащит её с собой в Ад.
– Он не может забрать то, что я сама ему отдала.
– Не говорите так, мадемуазель! Этот демон украл её у вас.
– Нет!
– Почему вы так защищаете его, мадемуазель? Почему?
Эта адская связь кричит о моём жгучем обладании. Эта очевидность, эта вспышка уверенности, которая только росла, чтобы взорваться на небе нашего общего прошлого:
– Потому что этот демон – мой! Будь он зверем и человеком, хаосом и разрушением, он – мой!
Ужас рисуется на её бледном лице.
– Я не понимаю, мадемуазель, – заикается она.
Я смягчаюсь и ласково улыбаюсь ей.
– Потому что привязанность – это не наука, которую можно понять. Разве что препарировать наши сердца скальпелем судьбы. Его душа – моё зеркало, Сара. Отражение моего ада, сияние моего рая. И если оно разобьётся, его осколки изувечат нашу общую плоть. Потому что мы образуем единый образ, единый портрет. Портрет нашей вечности.
– Я знаю, – шепчет она. – В детстве, сколько бы я вас ни удерживала, вы всегда находили дорогу, которая вела вас в его объятия. Вечер за вечером. Словно ваша невинность могла обнимать только его жестокость.
Я хмурюсь.
– Я этого не помню. Как...
Она отступает, испуганная. Моя рука хватает её за запястье, жадное до правды. Сегодня вечером она тоже моя.
И я никому не позволю отнять её у меня.
– Скажи мне, Сара. Говори, я тебя прошу.
– Нет, мадемуазель. Умоляю вас, я не могу...
Я сильно трясу её, притягивая к себе её испуганные черты, когда она пытается уклониться от моих вопросов.
– Я приказываю тебе, говори!
– Н... нет.
– ГОВОРИ!
Мой прорычавший приказ останавливает её попытку бегства. Она снова кусает губы, избегая встречаться с моим яростным взглядом.
Затем, трепеща от вины, она выдаёт мне их вину:
– Вам часто снились кошмары, мадемуазель. Каждую ночь вы кричали и причиняли себе боль. Вы рыдали по родителям, оплакивали брата. Вы говорили, что агнец убил пастыря, вы несли бессвязные речи. Я не понимала, но милорд, казалось, знал ваше мучение. Каждый вечер он брал вас на руки, пел вам свою колыбельную и укладывал обратно в постель. Но ничто, казалось, не могло вас успокоить, и вот однажды вечером...
Она тяжело сглатывает.
– Он велел мне подсыпать яд в ваш ночной чай. Лекарство, призванное облегчить ваши страдания. Боже, прости меня, я сделала это! Каждый вечер с ваших десяти лет... простите меня, мадемуазель, умоляю вас, простите меня! Несколько месяцев назад он пришёл ко мне и приказал прекратить давать вам его. Он сказал, что вы наконец готовы...
– Он забрал мои воспоминания, – выдыхаю я.
Она кивает, опустив глаза на свой фартук.
– Да. Мне жаль... У меня не было выбора! Он не оставил мне ни одного. Как и вам. Я повторяю вам, мадемуазель, этот человек – демон.
Внезапно я снова вижу беспокойство в его взгляде во время моего недомогания возле нашей клетки, его заботливые руки, обнимающие меня своим ласковым теплом.
Он был там.
Он всегда был там, притаившись в моей тени, чтобы не дать мне упасть в его тьму.
Я бы только хотела, чтобы он позволил мне споткнуться о мой собственный свет. Но, возможно, я обречена лишь на туманы его обиды.
«– Это вы убили его? Лорда Крогана?
– Нет, к сожалению, другой сделал это за меня.
– Кто это был?»
Я.
Я убила его.
Я убила герцога Девелтона. Я ещё не знаю, как десятилетний ребёнок смог совершить этот невозможный подвиг, но выживший действительно здесь. Он дышит, стучит своим гневом в моей груди, пульсирует моей обретённой горечью. Я спасла его от верной смерти, от изнасилования и шрамов. Однако я не пощажу его страданий. Этой ноющей боли, которая сейчас затыкает рот этому существу, едва вышедшему из утробы моей ненависти, окрещённому надеждой.
Не для того ли, чтобы наказать меня за то, что я украла у него жертву, он вырвал у меня мои воспоминания? Если этот эпизод остаётся смутным, остаётся лишь одна животная уверенность: я всего лишь защищалась.
Да, я убила этого человека и не поколеблюсь сделать это снова, если моя жизнь всё ещё будет зависеть от этого жеста. Неужели он предпочёл бы мою смерть смерти моего мучителя? Рыдание вырывается из моего горла, сжатого яростью.
Я считала его жестоким с другими, но не думала, что он будет таким со мной.
Он обещал никогда не лгать мне, и тем не менее, я в ловушке его паутины иллюзий. Той, что он сплёл для меня с детства. Той, что я должна теперь уничтожить своим лезвием. Только так я сбегу от него.
Сара права. Сара не права.
Он не демон. Он и не ангел тоже.
Он всего лишь мираж, сон, которому я должна положить конец, если хочу увидеть его истинную природу. Я должна проснуться. Пришло время.
– Где он?
– Мадемуазель...
– Где. Он?
– В своей комнате. Он спит, мадемуазель.
Глухая к протестам служанки, ослеплённая этой потребностью в ответах, я сую руку под подушку, хватаю свой танто и бросаюсь хищным шагом в комнату того, кого считала своим двойником. Мои пальцы подпрыгивают на плетёной рукояти моего оружия, мой разум сожжён убийственной лихорадкой, которая становится пеплом в коридоре. Я почти могла бы увидеть, как кровавый путь снова предлагает мне свои преступные отпечатки, следы, ведущие меня роковым шагом к нему.
Наконец добравшись до его двери, агнец кривится в хищной улыбке, в то время как бабочка расправляет свои острые крылья. Я глубоко вдыхаю, выдыхаю свой свет и бесшумно проникаю в его тьму.
Сегодня вечером зеркало может вонзить свои осколки в нашу плоть, лишь бы моё лезвие могло сожрать его.
Тук-тук, кто вы, милорд?
Глава 31
Глава 31
Тебя. Хочу тебя
Эмилия
Спальня Дориана, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
15 сентября 1888 года
Шум тишины иногда бывает самым громким из всех. Тот, что встречает меня в полумраке его комнаты, – это удар грома, пронзающий тёмные облака моего разума. Я не должна быть здесь, это не моё место.
Напротив, Эмилия. Твоё место именно там, где оно должно быть. Судьба – это шахматная доска. Твои действия двигают её фигуры, но только твоя воля может выиграть партию. Неужели ты снова позволишь ей поставить тебе шах?
Нет, никогда больше!
Тогда покинь белые клетки своей привязанности и ступай по чёрным клеткам своей ненависти.
Умерив своё паническое дыхание до состояния бриза, я приближаюсь на цыпочках, на острие своего лезвия.
Эфемерный силуэт Дориана возникает в полумраке, он лежит на спине, спящий, посреди этой барочной кровати, достойной Властелина Тьмы.
Паутинная простыня из чёрного шёлка прикрывает нижнюю часть его тела, обнажая крепкий и мощный торс с тонко вылепленными мускулами на безупречной глине его плоти.
Он великолепен, красив до кровавых слёз. Красив, чтобы хотеть вкусить его своими губами.
Кажется, даже луна охвачена обожанием к этому сверхъестественному существу, почитая своими молочными лучами перламутр этой обнажённой кожи, которую я собираюсь осквернить. Как можно ревновать к небесному светилу? И всё же это так. Пусть Дьявол, лежащий на этой кровати, унесёт меня в свой Ад, я охотно проведу вечность за тысячи световых лет от него, лишь бы иметь возможность коснуться его своим светом.
Однако, какой бы близкой я ни могла быть вечно, я могу предложить ему лишь тень и угасание.
Итак, следуя той злосчастной осторожности, которой он меня научил, я закатываю полы своей ночной рубашки выше колен и осторожно взбираюсь на матрас.
Моё тело, теперь сидящее на нём верхом, горит от непристойного соприкосновения наших двух полов. От этой волнующей близости, которую я так часто воображала в своих эротических снах.
Его дремлющая мужественность прижимается к моей лихорадящей женственности. Мой танто крепко прижат к его трахее.
– Я ждал тебя,min sommerfugl.
Я вздрагиваю от неуместной безмятежности его голоса, но ничуть не удивлена, что он смог почувствовать моё присутствие.
«Я всегда нахожу тебя, Эмилия.»
Да, милорд. Как ночь настигает день. Как солнце каждое утро завоёвывает звёзды. Как человек, некогда спасший ребёнка.
Он открывает глаза. Его беспечный взгляд останавливается на моём лезвии, прежде чем терзать мои изгибы похотью. Вопреки себе я краснею, благословляя вуаль тьмы, и обращаюсь к нему голосом, столь же слабым, как и моя воля перерезать ему горло:
– Вы солгали мне, милорд! Все эти годы вы заставляли меня верить, что убили их! Зачем?
Он насмешливо поднимает бровь.
– Обида лучше отчаяния.
– Ради этого вы меня опоили, Дориан? – кричу я. – Лишили воспоминаний? Потому что я лишила вас вашей драгоценной обиды, убив лорда Крогана? Ответьте мне!
Изумление на мгновение искажает его черты, затем он возвращает свою суровую маску.
– Я не могу открыть тебе этого, Эмилия, – резко отвечает он. – Только ты сама способна это узнать. Не рассчитывай больше на моё терпение, чтобы убаюкивать маленькую девочку иллюзиями. Особенно когда ставшая взрослой женщина оседлала нашу фантазию.
Его пол, теперь набухший от желания, отвратительно трётся о мой, вырывая у меня неконтролируемый стон удовольствия. Волны экстаза пробегают по моему позвоночнику, воспламеняя мои чресла властным желанием. Это хорошо, так хорошо.
Ещё. Ещё, ещё, ещё.
Я не хочу, чтобы это прекращалось, я не хочу…
– Разве ты не согласна? – мурлычет он.
Его коварный оскал убивает мою чувственную истому. Разочарованная, я издаю крик ярости и усиливаю давление лезвия на его шею. Алая капля стекает на сталь. Моя привязанность к человеку колеблется, но моя ярость к зверю вновь берёт бразды правления моими низменными эмоциями.
– Загадки, снова и снова, – насмехаюсь я. – Вы всего лишь тайна, которую я жажду пронзить своим лезвием, милорд.
Его аппетитные губы кривятся в коварной улыбке, тотчас поглощённой капризами моей астральной соперницы. Его играющие пальцы касаются, а затем захватывают мою руку, держащую оружие, укрепляя мою хватку на его кончине.
– Давай же, – шепчет он хриплым голосом. – Убей меня, Эмилия. Похорони мою тайну и прочти свою правду. Твоя оболочка ждёт только твоей смелости.
– Это никогда не было вопросом смелости, Дориан. И вы это знаете.
– Да, ты права, – признаёт он усталым вздохом. – Нашу связь никогда нельзя было назвать таковым качеством.
– Что вы имеете в виду?
Его немилосердные глаза вонзаются в глубины моих, нанося нам жестокую правду.
– Что какое бы лекарство ни вылили на твои воспоминания, твоё настоящее будет бесконечно возвращать тебя ко мне. Возможно, я убавил твою боль, но твоё страдание всегда было нашим. Ты знала, Эмилия. Эта связь между нашими душами никогда не исчезала. Ты узнала мою задолго до того, как я заразил её своей тьмой. И именно поэтому ты никогда по-настоящему не стремилась меня убить. Именно поэтому ты не убьёшь меня сегодня вечером. Твоя ненависть всегда была такой же нежной, как и твоё лезвие, min sommerfugl. Как бы ни оттачивала её моя жестокость, наша связь всегда в конце концов её затупляла. Но не волнуйся, я её починю. Да, я сделаю это. Я всё улажу, и скоро…
– Нечего чинить, милорд! – кричу я. – Вы… Вы украли моё детство! Зачем вы это сделали? Зачем лишили меня воспоминаний?
Рыдание оплакивает мой последний вопрос:
– Вы так сильно меня ненавидите, Дориан?
Едва заметный спазм искажает его челюсть, однако его холод остаётся непоколебимым.
– Я даровал тебе искупление, – уклончиво отвечает он с надменностью. – То, которое никогда не было даровано мне.
Тронутая страданием его возлюбленного, луна внезапно заливает его грудь своими опаловыми слезами. Опустошённая, я с ужасом созерцаю жестокие следы, оставленные герцогом Девелтоном.
Уловив моё внимание, отвлёкшееся на его замученную кожу, он нервно ёрзает под моим лезвием и скрывает своё смятение за угрозой:
– Я запрещаю тебе смотреть! – рычит он.
– Для этого уже слишком поздно, милорд. Неужели ваши многочисленные любовники никогда не имели чести видеть вас полностью обнажённым? – злобно насмехаюсь я.
Он застывает, издаёт звук, сочащийся свирепой иронией:
– Их всегда интересовало только то, что находится внизу, Эмилия. Как ты скоро сама узнаешь.
Я уклоняюсь от нетерпеливых пульсаций моей женственности, чтобы ответить ему с нежностью:
– Однако самое важное всегда было заточено под вашими драгоценными рубашками.
Его надменность усмехается.
– Как ты думаешь, почему я позаботился скрыть это от остального мира?
Тогда я слегка наклоняюсь к нему, моя рука касается пергамента его кожи.
Ободрённая полумраком, я отдаюсь в пучину его зрачков, расширенных от этого страха, который он пытается обмануть.
– Но я не «остальной мир», Дориан, – шепчу я. – Я – ваше всё.
Он наклоняет голову набок, враждебность в его голосе уступает место неведомой эмоции, в то время как его правая рука с обожанием ласкает мою щёку.
– Да, это так, – смягчается он. – Ты всегда ею была и будешь вечно.
Я закрываю глаза, наслаждаясь нежностью этого мгновения, но уже его ладонь отстраняется от моего лица, чтобы взять и положить мою левую руку на его торс.
Его губы растягиваются в дикой улыбке, но доверие, которое я в ней вижу, делает её для меня такой же знакомой, как и эта кожа, которую я собираюсь открыть. И сделать своей.
Наши сплетённые пальцы дрожащим маршрутом наносят на карту его прошлое. Наш союз ласкает путь его шрамов, взбирается на рельеф его ожогов, погружается в озеро его порезов. Истерзанная этим путешествием в самое сердце его ада, грудь Дориана вздымается волнами боли по мере того, как мы вместе продвигаемся по его воспоминаниям. Однако он позволяет нам продолжать, сам направляя переход через его мучения.
Одинокая капля скатывается с холма моих щёк, чтобы утопить этот атлас боли.
Мне больно, так больно.
В одно мгновение разбитого сердца мы оба снова оказываемся запертыми в той клетке. Моё дыхание гаснет, как те красные свечи, оставляя наши души гнить в её ночи вечных зверств.
Моё тело истерзано, словно рашпиль скребёт плоть моей ненависти, оставляя лишь скелет нежности.
Моя родственная душа, моя жизнь, моя смерть.
Как он мог наложить свои нечестивые руки на тебя, когда твоя кожа взывает только к обожанию? Я проглатываю рыдания, уважая эту гордость, которая отвергнет мою боль. Как и мою благодарность, которая охотно содрала бы мою кожу, чтобы облегчить его страдание.
Ибо если я не боюсь прикосновений, если я больше не чувствую грязных рук лорда Крогана на себе, несмотря на вернувшиеся воспоминания, то только потому, что руки Дориана не переставали исцелять меня. Все эти объятия, эти прикосновения, эти поцелуи имели целью лишь исцелить маленькую девочку во мне.
Ты ошибаешься, Сара, он не твой демон.
Ты был прав, папа, он – мой ангел.
Его травма должна была быть моей, сегодня вечером я делаю её нашей. Этой ночью настала очередь женщины исцелять мужчину.
Мало-помалу его мышцы расслабляются от наших ласк, успокаиваются, в то время как мои сводит судорогами убийственных порывов по направлению к нашему мучителю. Часть меня умирает от желания найти его в другом мире, чтобы снова перерезать ему горло. Снова и снова.
Неверно истолковывая разрушительную тетанию моих пальцев, его надменные глаза встречаются с моими. Его рот испускает цинизм, который я мечтаю впитать в свои губы.
– В чём дело, min sommerfugl? Ты так разочарована, узнав, что я несовершенен? Неужели ты думаешь, что это тело могло бы вдохновить Оскара Уайльда, если бы он его увидел?
Он отворачивается, раздражённый.
– Нет, конечно. Ни один портрет в мире не сможет приукрасить его уродство.
Моя рука покидает его торс и поворачивает его воинственное лицо ко мне.
– Напротив, Дориан, – успокаиваю я его. – Ни один портрет в мире не сможет обезобразить его красоту. Когда я смотрю на вас, я вожделею не тело и не лицо. Я вожделею вашу душу. Вы правы, я узнала её в ту же секунду, как встретила. И какой бы презренной и жестокой она ни была, она – другая половина моей.
Мой указательный палец бороздит шрам в форме круга, выжженный калёным железом на его каменном сердце, растрескавшемся от нашей привязанности.
– Совершенство – всего лишь мёртвое слово, Дориан. Это то, как мы произносим его вместе, делает его живым.
Хаотичный натиск диких мыслей покрывает его испуганные зрачки. Я наклоняюсь к его лицу, моё лезвие теперь отведено от его трахеи, и собираю их своими поцелуями.
Его вздохи удовольствия щекочут мою шею, его отвердевший член раздражает мой низ живота, стремясь освободиться от простыней, чтобы соединиться с атласом моей женственности. С голодным рычанием он покусывает мочку моего уха и шепчет мне голосом, охрипшим от желания:
– Наши одинокие души хрупки, Эмилия.
– Тогда позвольте им стать сильными, – задыхаюсь я у его холодной щеки. – Позвольте вашей соединиться с моей.
– Я не могу этого сделать, min sommerfugl.
– Почему?
Его лоб прижимается к моему.
– Потому что её исчезновение уничтожит твою. Я не могу соединить наши души, Эмилия. Зато я могу слить наши тела.
Я открываю рот, чтобы перебить его и провозгласить нашу цель, но его руки не дают мне времени.
Внезапно его властное тело опрокидывает меня на спину, свергая меня, привилегированного подданного его тирании. Теперь полностью обнажённая для моей похоти, его божественная оболочка покрывает мою адским жаром, облегая мои формы с трогательным совершенством.
Неужели судьба была столь жестока, чтобы создать их столь дополняющими друг друга?
– Я же сказал тебе, Эмилия, моя фантазия предпочитает быть сверху.
Его правая рука без уступок захватывает мой танто, в то время как левая крепко сжимает мои запястья над головой.
– Ты знала о рисках, проникая в логово Дьявола, min sommerfugl, – укоряет он меня своим голосом убийцы.
Моё лезвие, снова ставшее его, касается моих безмятежных черт. Он не причинит мне вреда. Он не прольёт мою кровь, я знаю. Он прольёт лишь ту, что гноит нашу общую плоть, уставшую бороться с этим нездоровым желанием.
Его голодный язык лижет мою трахею, его зубы кусают мою шею, его рот завладевает моей кожей, чтобы отведать вкус своей будущей трапезы.
Запыхавшись, я откидываю голову назад, сражённая яростью его поцелуев.
– Что же я с тобой сделаю?
Мои затуманенные глаза встречают два его провокационных костра, которые воспламеняют все мои чувства. Сквозь их тлеющие угли желания я вижу, как зверь и человек спорят за моё тело, обсуждая мою покорность или моё удовольствие.
Один требует моей боли, другой – моего облегчения.
Наконец, после ожесточённой борьбы, клетка захлопывается за животным, порождая тень разочарования в моём животе, раздираемом жестоким пылом.
Властелин всех моих пороков, улыбка Дьявола становится порочной, по мере того как моё лезвие чувственно скользит по тонкой ткани моей ночной рубашки. Моё сбивчивое дыхание подстраивается под траекторию танто, который продолжает спускаться всё ниже.
Всё ниже.
Мои плечи, моя грудь, мой живот. Пока не скользит между моих бёдер, вызывая стон в моём горле, жаждущем его жестоких ласк.
Как его злоба может сделать прикосновение стали столь же приятным, как прикосновение пера?
Потому что это не так, Эмилия.
Его дьявольский смех вибрирует на моей щеке.
– Прежде чем я прикончу тебя, min sommerfugl, есть ли у тебя последнее желание?
Далекая мечта, пришедшая ко мне в шестнадцать лет, напоминает о себе. Ночной визит, полный обещаний и запретов, нарушить которые я никогда не думала. Однако они здесь и смотрят на меня, ожидая, когда я решусь поцеловать их своими обречёнными губами.
Моя правда против вашей лжи, милорд.
Я хочу нас, какими бы несовершенными мы ни были. Я хочу быть с вами единым целым. Я хочу слышать вас в своём сердце, чувствовать в своих костях. Я хочу исцарапать себя о вашу душу. Я хочу исчезнуть в вашем теле, раствориться в ваших ранах. Похоронить вас, чтобы воскресить. Ваши шрамы – мои, а мои трещины – ваши. Нет слов, чтобы описать силу этого чувства.
Да, Эмилия, оно есть. Но ты ещё недостаточно честна, чтобы дать ему жизнь.
Тогда пусть его смерть унесёт с собой мой ответ.
– Тебя, – произношу я в агонии, обезумевшая. – Хочу тебя.
Странное облегчение разрушает его безумие, постепенно возвращая его к вуали нашей реальности, разорванной моим согласием. Он дарит мне последний поцелуй в лоб, отпускает мои запястья и медленно приподнимается на локтях.
– В таком случае, Эмилия, позволь мне избавить нас от нашей слабости.
Внезапно моё оружие освобождает мои изгибы, с яростью разрезая тонкую ткань, которая уже недолго сопротивляется нашему нетерпению. Довольный своим разрезом, Дориан кладёт танто вне моей досягаемости.
Лишённая моей хлопковой брони, моё уязвимое тело, отданное на откуп его сладострастию, вздрагивает от нечистых мыслей, которые я вижу в его радужках.
Его рептильные глаза изучают мою анатомию, препарируют её, пока не сдирают кожу с её последних секретов, чтобы присвоить их.
– Я догадывался, что ты будешь великолепна, – восторгается он вкрадчивым голосом. – Но если бы я знал, насколько ты прекрасна, я бы ползком добрался до твоей постели задолго до того, как ты пробралась в мою.
Смущённая своей наготой и её несовершенствами, я прикрываю грудь своими постыдными руками. С угрожающим рычанием Дориан отнимает их у меня, без нежности зажимая их над моей головой. Я отворачиваюсь, и слеза унижения скатывается по моей щеке.
Мой опекун долго смотрит на меня, ледяной, прежде чем наконец осведомиться о моём смятении доброжелательным тоном.
– Почему ты прячешься, Эмилия? А я-то думал, ты моё всё.
Я кусаю губы и проглатываю рыдание сожаления.
– Мне не следовало приходить, милорд. Я… Я чувствую себя неловко в своём теле, особенно перед мужчиной, который меня воспитал.
Он смеётся, забавляясь моей стыдливостью, и наклоняется ко мне. Его член бесстыдно стимулирует ту самую чувствительную область.
Я рычу от разочарования, в то время как его радужки сверкают порочным приглашением.
– Итак, я собираюсь овладеть очаровательной юной женщиной, которую я воспитал. Не находишь ли ты это невероятно возбуждающим? Я – да.
– Только не когда я чувствую себя…
– Уязвимой? – предполагает он, нахальный.
– Недостаточной.
Его улыбка исчезает в его непонимании.
– Странно. Я никогда не утруждаю себя вниманием к эмоциям своих партнёров, но твои почему-то важны для меня по какой-то досадной причине. Объяснись, min sommerfugl. И поторопись, пожалуйста, мне не терпится быть в тебе.
Моя мимолётная тщеславность, вызванная его признанием, заставляет меня признаться в своём лихорадочным тоном:
– Именно это меня и беспокоит, Дориан. Я не такая, как все ваши любовники, будь то мужчины или женщины. У меня нет… У меня нет никакого опыта. Я ничего не знаю об искусстве секса, я не смогу вас удовлетворить, и вы… Я вас разочарую, Дориан, и…
Его укус в мою шею внезапно прерывает мою речь. Я взвизгиваю от боли, смешанной с удовольствием, в то время как он безжалостно отвечает мне:
– Действительно, Эмилия, у тебя нет никакого опыта в этой области. Иначе тебя не было бы сегодня в моей постели. Я бы овладел тобой на пианино, пытал на операционном столе или поимел бы у стены. Поверь мне, мои фантазии о тебе ограничиваются только твоей девственностью. Я сдержу свою жестокость, буду настолько нежен, насколько смогу, но я остаюсь твоим учителем, и мой долг – научить тебя этому искусству, каким бы болезненным оно ни было в первый раз. Или этому танцу, как ты так невинно назвала. Итак…
С аппетитом он созерцает мою грудь, наклоняется, чтобы терзать её, дразня языком её вершинки. Моё истерзанное тело изгибается под его убийственным ртом.
– Позволь мне научить тебя этому новому танцу, Эмилия, – выдыхает он, поглощая кончик моей правой груди.
Я стону от этой сладкой боли.
Слишком много. Мало. Ещё.
Ещё!
– Он… Он ничуть не нов, раз вы уже практиковали его с другими, – задыхаюсь я.
Его раскалённый взгляд пожирает меня.
– Он новый, потому что это наш.
Ободрённая его словами, я киваю и позволяю своему партнёру вести этот плотский вальс своим ртом, своими зубами, своими руками, которые продолжают исследовать меня. Открывать меня и боготворить меня.
В глубине его пылающих глаз, притаившись в глубине клетки, зверь смотрит на меня, насмехаясь над моей застенчивостью своим развратом, которым он жаждет терзать моё тело. Тем, который Дориан не позволит вырваться на волю сегодня вечером, решив одарить меня своим разрушительным вниманием.
Ярость, с которой он удерживает наши переплетённые пальцы, контрастирует со сдержанностью его ласк, тем не менее, смертоносных для моего рассудка.
Его опытный рот кусает, сосёт, касается любого чувствительного участка моей кожи. Я становлюсь марионеткой, нити моего желания управляются этим мастером эротики.
Его язык ломает мои рёбра, перерезает мне горло, выпотрашивает меня. Я становлюсь добровольной жертвой его убийственного опьянения, уничтоженная дрожью, умершая от лихорадки.
Больше, я хочу всё больше и больше.
Его преступная страсть может пригвоздить меня к его сатанинскому кресту, лишь бы его поцелуи воскрешали меня.
Лихорадочно я выгибаю спину, закованная в цепи его садизма, во власти его пытки. Его глаза – наше чистилище, его губы – мой рай.
Внезапно его объятия становятся торопливыми, ненасытными. Медленно его нахальный рот спускается от моей шеи, груди, живота до складок моей женственности.
Встревоженная такой интимностью, я пытаюсь сопротивляться, но его неумолимые руки без нежности раздвигают мои бёдра.
– Это тоже часть твоего обучения, Эмилия, – выдыхает он над моим лобком.
– Господи! – кощунствую я, напуганная этим ощущением.
Ангел, снова ставший демоном, усмехается моему богохульству.
– Не призывай его имя, когда Дьявол между твоих бёдер, Эмилия.
Закрыв веки, я смеюсь и откидываю голову назад, в то время как змей теперь навязывает моему полу присутствие своего жадного языка.
Его губы всасывают, покусывают мою чувствительную точку, словно точно знают, где и как свести меня с ума.
