Вила Эмилия (ЛП)

Текст добавлен: 8 июля 2026, 19:37

Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"

Автор книги: Элоди Феберд

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 11

Бессмертный дуэт

Дориан

Квартира Грэма, Литтл-Коллингвуд-стрит

Бетнал-Грин, Лондон

8 августа 1888 года

Крепкий силуэт Томаса выступает из полумрака, чтобы явить одно за другим очертания его мускулистого тела. Движимый желанием покончить с этим побыстрее, я быстро раздеваюсь, позволяя пиджаку и брюкам упасть на убогий пол, пока не остаюсь всего лишь идолом из плоти в рубашке, в усталом ожидании его обожания. Моё тщеславие велит мне заставить его простереться ниц, ползти на коленях к моему члену, который должен быть возбуждён, чтобы принять его поклонение.

Однако кристальный голос золотоволосой девственницы не перестаёт меня мучить, сводя на нет все мои попытки разврата.

«Какая ирония, что вы проявляете такое уважение к этому телу, а не к своему собственному».

О, как же я уважаю его, Эмилия. Я даже собираюсь проявить благочестие во рту Томаса.

Перспектива излить свои почести на его тонкие губы должна была бы восхищать меня, однако мой член, кажется, не желает проявлять терпимость. Итак, как и в каждом соитии, я фантазирую о распростёртом теле своей ученицы на этих грязных простынях, которые моё похотливое воображение превращает в чёрные шёлковые простыни. Моё безумие рисует её изгибы, истомлённые моими ласками, её анатомия чувственной женщины накладывается на мужской член, стоящий передо мной.

Я тотчас закрываю веки, чтобы усовершенствовать этот восхитительно эротический сон. Её нежно-сладкий аромат ложится в уголки моих губ, жадных его вкусить. Я провожу по ним жадным языком, чтобы собрать этот сладкий нектар, но никакой вкус не приходит насытить мои вкусовые рецепторы.

«Какая ирония, милорд!»

С рыком, сочащимся разочарованием, я открываю глаза и проституирую свою полупрозрачную синеву в гниющем янтаре Томаса. Искушение очиститься в ясности взгляда Эмилии никогда не казалось мне столь насущным.

Мой друг детства хмурится при виде моей бесстрастности, но не позволяет себе ослабеть в своей глубинной потребности удовлетворить меня. Той, которую я в нём пробудил. Той, которую я теперь готов уничтожить.

Внезапно он падает на колени и твёрдой рукой направляет мой инертный член в свой рот. Я смотрю, как он покачивает бёдрами, стимулируя меня. Его щёки втягиваются, ускоряя темп в надежде раздуть угли моего желания.

Догадывается ли он, что они уже превратились в пепел?

Я поднимаю скучающий взгляд к потрескавшемуся потолку, исследуя его трещины в надежде замуровать в них свои сомнения, заделать их высокомерием. Однако моё безумие, похоже, на этот раз не желает с этим мириться.

«…а не к своему собственному».

Правда, я всегда использовал эту оболочку, чтобы осуществлять свою манипуляцию. «Заботы» герцога Девелтона оставили мне лишь пустую тушу, поэтому мне всегда казалось логичным вставлять её в подобные ей, изъеденные тем же упадком. Было время, когда я даже верил, что однажды заполню её отвращением и страданиями. Сожаление, отвращение, это удовольствие, которое я заставлял себя испытывать – будь то во влагалище шлюхи или в заднице содомита. И всегда подавляя оргазм.

Мой дядя научил меня до крови использовать эту броню, выкованную насилием и жестокостью, уверяя, что никого не заинтересует мужчина, замурованный внутри. Однако восемнадцатилетняя девушка пробила её своими словами и улыбками, чтобы добраться до него.

Эмилия…

Ты права, моя бабочка, я не более чем труп, отданный во власть порока и разврата. Отброс, которым увлекаются на время одного толчка бёдрами, прежде чем бросить в болото забвения. Когда-то разврат казался мне логичным продолжением моего падения. Отдавать свой член первому встречному – часть моего проклятия. Моё тело было ничем, и вот я готов сделать его твоим всем.

Ты научила меня, что, возможно… Да, возможно, моя душа, какой бы падшей она ни была, всё же может вернуться в эту кожу, осквернённую столькими годами мрака.

Я попробую, моя бабочка. Я вырву из его трупа то, что он унёс с собой в могилу. Я отвоюю то, что принадлежит мне, и, возможно, тогда ты однажды захочешь его. Возможно, ты даже сможешь научить меня тому уважению, которого, по твоему мнению, я заслуживаю, когда я – лишь бесчестие.

Мои сомнения теряются на угловатых чертах моего узурпатора. Его лоб хмурится, когда он понимает, что ему не удаётся заставить меня кончить. И впервые в моём существовании я вижу его таким, какой он есть на самом деле. Таким, какие они все. Суккубы и инкубы, вышедшие из моих детских кошмаров. Созданные этим чудовищем, призванные моей потребностью в искуплении.

Какую же вину я совершил, если не то, что сознательно впустил их во взрослую жизнь, чтобы они овладели мной?

Тошнота внезапно овладевает моими внутренностями, терзаемыми моим прошлым. Отвращение к себе наполняет мой рот кислым комком сожалений.

Я хочу изгнать их, я хочу избавиться от них. Они слишком долго правили моим королевством, и пора этому положить конец. Я поднимаю правую руку на уровень глаз, вглядываясь в линии, начертанные на моей ладони – линии моей распутной жизни.

Да, эта оболочка – профана, объектная, но она моя. И я больше никому не позволю её осквернять.

Внезапно лёгкий ветерок касается моей шеи, облегчая мои муки своей воздушной безмятежностью. Голос – столь же женственный, сколь и знакомый – проникает в мой успокоенный разум.

Нежный. Честный. Освобождающий.

– Наконец-то, min bror21 . Наконец-то.

Резким движением я освобождаю свой член из его клетки из плоти и пристально вглядываюсь в квартиру в поисках её; моё дыхание так же слабо, как и моя надежда когда-нибудь снова её увидеть.

– Элизе?

– Очаровательно, Дориан, – рычит Томас у моих ног. – Рада узнать, что ты думаешь о своей сестре, пока я делаю тебе минет.

Я опускаю взгляд на его отвратительную покорность. Его наивность вызывает у меня желание вырвать на пол эту любовь, которая сочится из его глаз побитого щенка, покинутого хозяином.

Если бы это была она… Нет, она никогда не испытает ко мне ничего подобного. Её почитание меня будет ограничиваться её ненавистью. Ничем иным.

Невыносимая мигрень овладевает моими висками, знаменуя возвращение моего покойного угнетателя, чей вопль хлещет мой череп в муках.

– Ничего, потому что ты ничто, min dreng22 . Ничто. Ничто. Ничто. Ничто. Ничто. Ничто…

– Остановитесь, умоляю вас, min farbror!23

– Хочешь быть её всем?

– Я им уже являюсь.

– Телом и душой?

– Нет.

– Тогда я повторяю свой вопрос, min dreng. Хочешь быть её всем?

– Да.

– Тогда убирайся отсюда!

Я разражаюсь громоподобным дьявольским смехом, вызывая проблеск понимания у моего самого давнего слуги.

Не утруждая себя задержкой на его зарождающейся скорби, я поворачиваюсь к нему спиной и быстро одеваюсь. Его жалобный шёпот лишь укрепляет мою волю прекратить этот унылый фарс.

– Дориан…

Наконец одевшись, я направляю свою горделивую осанку к нему, коварный оскал на моих властных губах.

– Это был последний раз, когда ты мог касаться меня таким образом. Надеюсь, ты будешь мне за это благодарен в своих расследованиях.

Его мощный подбородок дрожит от его слабости.

– Я… Я не понимаю, у нас было…

– Сделка? Пакт? Ну полно, Томас. Правила устанавливаю я, так что довольствуйся тем, чтобы молча следовать им. Я позволил тебе повеселиться, теперь моя очередь.

– Что это значит?

Я сокращаю расстояние между нами и выплёвываю своё разочарование в его искажённое болью лицо.

– Что я больше никогда не разделю с тобой постель.

– Дориан, – стонет он. – Нет… Умоляю тебя!

– Ради бога, Томас, не устраивай сцен! Оставь это женщинам и будь достоин в своих страданиях.

Гнев вторгается в его безвкусный рот.

– Это из-за неё?

– Что я больше не хочу твоего тела?

– Что ты хочешь её?

Я застываю при безмолвном упоминании этого имени, которое становится моей одержимостью. Да, я хочу её. Я даже не думаю больше ни о чём другом. Все эти годы, проведённые рядом с ней, не смогли утолить мою жажду по ней. Я хочу пить её, я хочу опьяняться ею до потери того немногого рассудка, что у меня остался. Умеренность больше не вариант в моей голове, преследуемой её присутствием. Если я хочу стать воздержанным, я должен стать пьяницей, чтобы обрести трезвость. Положить её в свою постель будет первым шагом к моему отречению. Она покинет мой разум в тот момент, когда я покину её тело.

Первое и последнее, которое я намерен прославить всей своей проклятой душой.

– Это не твоё дело, – шиплю я.

Он вонзает гневный указательный палец в мою грудь.

– Я имею на это право, Дориан! – мычит он.

Не в силах больше выносить его заразное прикосновение, я хватаю его палец, выкручиваю, пока его обладатель не начинает визжать, и с силой отпускаю.

– Твоё право заканчивалось на твоём языке на моём члене, – рычу я. – И я никогда не объявлял его вечным.

Спазм отчаяния пробегает по его сжатой челюсти, пока он изливает свою жалкую мольбу.

– Переспи с ней, Дориан. Воспользуйся её женским телом и вернись ко мне. Я не буду держать на тебя зла. Я буду ждать тебя.

Я разражаюсь смехом, усиленным ужасом, искажающим его черты. Как же хорошо причинять боль другому! Моё красноречие умеет быть под стать моему лезвию.

– О, Томас. Неужели ты готов выдержать сравнение? Я даже не пробовал её ещё, а уже представляю её вкус превосходящим твой.

– Но наши соития никогда не были подвержены твоему воображению.

– Правда? Как, по-твоему, мне удалось кончить в тебя?

Он отступает, словно я только что нанёс ему удар. Не то чтобы мне не хотелось, когда он так говорит об Эмилии. Изысканное видение его кишок, отданных на растерзание моему гневу, убаюкивает меня своим сладким теплом.

– Она никогда не захочет тебя внутри себя!

Я поднимаю забавную бровь.

– Такое впечатление у тебя сложилось вчера? До свидания, Томас, оставим наши ссоры гнить до следующего убийства.

Под его слезливым взглядом, пронизанным отвержением, я поворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к двери, когда его силуэт преграждает мне путь. Его крик разрывает тишину.

– Она не будет любить тебя! – скулит он. – Она никогда не испытает того, что я чувствую к тебе. Я… Я люблю тебя, Дориан. Больше, чем любой другой мужчина или женщина когда-либо сможет тебя полюбить. Больше, чем ты когда-либо сможешь полюбить себя. Останься со мной, мы могли бы быть счастливы вместе. Я мог бы сделать тебя счастливым. Ты даже можешь ходить в бордели или приводить девушек домой, мне всё равно! Лишь бы ты оставался со мной. Что угодно, только не бросай меня.

Слёзы текут по его скулам, покрасневшим от его ребяческого признания. Как трогательно! Я оставляю свой путь к выходу ради своего окончательного входа в ад. Глаза Томаса мечутся при моём приближении в поисках отвратительной надежды, которую мой резкий тембр берётся убить.

– Ты был бы готов разделить моё тело, но разделил бы ты и мой разум?

Его ненависть к моей бабочке изрыгается в его ответе:

– Я сумею очистить эту шлюху от твоего.

Мой гнев тотчас обрушивается на его горло. Я сжимаю его голосовые связки, желая навсегда заставить их замолчать. Никто не имеет права оскорблять её! Никто не имеет права осквернять то, что принадлежит мне! Нет, даже я.

Его задыхающиеся глаза наливаются кровью, и вид их смерти делает их впервые привлекательными для меня. Я ослабляю хватку, внезапно вспомнив, что нападаю на полицейского. Виселица подождёт, пока рот Эмилии укроется в моей шее.

Его румяный цвет лица бледнеет, пока он с трудом глотает глоток воздуха. Я вонзаю свой взгляд в его, снова ставший таким же мрачным, как и его жалкое существование.

– Ни один мужчина и ни одна женщина не смогут этого сделать, Томас, – вкрадчиво шепчу я. – Знаешь, почему?

Я приближаю свои сатанинские губы к его уху.

– Потому что я предпочёл бы умереть, чем позволить им это сделать. Так что, если некрофилия не твой скрытый порок, уйди с моего пути, Томас. Или…

Мои пальцы проскальзывают в его приоткрытый рот и резко выдёргивают его язык.

– …я мог бы отрезать это право, которое я тебе даровал.

Я отпускаю его ошеломлённую мышцу, вытираю его едкую слюну о своё пальто и толкаю его плечом. Моя рука поворачивает ручку, открывая дверь под последнее задыхающееся предупреждение:

– Ты сломаешь её, Дориан. Потому что это всё, что ты умеешь. Ломать.

Я улыбаюсь своей уверенности в светловолосой девушке и бросаю через плечо свой ответ, воплощённый моей верой в неё.

– Нельзя сломать то, что уже сломано, Томас. Можно только починить. И мы сделаем это вместе.

Я наконец покидаю квартиру, спеша поскорее найти разрозненные кусочки моей ученицы, божественно смешанные с моими. Да, мы сделаем это вместе.

Наш вечный хаос.

Наша бесконечная гармония.

Наш бессмертный дуэт.

Глава 12

Ангел, пришедший из ада

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

14 августа 1888 года

Кровавая тропа простирается передо мной. Киноварная бесконечность в бесконечной ночи. Чёрные бабочки снова затаились в моих внутренностях, я с трудом поднимаюсь, когда погребальный звон снова раздаётся во тьме. Этот смех. Ужасный, предвещающий конец всему. Проклятие моего существа, уничтоженного его жестокостью. Я знаю его. Я живу с ним с незапамятных времён.

И он ждёт меня.

Мои нетвёрдые шаги ведут меня по этой артерии, рассечённой другим лезвием. Его. Я чувствую, как оно погружается в мою плоть, вонзаясь в моё сердце своим остриём, раскалённым докрасна пламенем этого ада.

Я иду, спотыкаюсь, поднимаюсь. Всё ещё ничего.

Я опускаю глаза на следы и вижу, что новое кровавое ископаемое моей истории добавилось к их бороздам. Моё. Мои ноги истекают кровью от бесцельного блуждания, от продвижения в этом небытие. Однако я продолжаю идти.

Наконец, два призрачных силуэта появляются в нескольких метрах от меня. Слишком далеко, чтобы я могла их узнать, слишком близко, чтобы я этого хотела. Их испуганные стоны вторит моему собственному смятению. Лающий страх занимает место в моём горле. Я стону, задыхаюсь.

В ужасе я подношу руки к своей шее. Жаждущие прорыть воздушный туннель в моей трахее, они раздирают плоть своими когтями, заточенными моей паникой.

Внезапно спасительная прохлада касается своей нежной лаской моей израненной кожи. Один за другим мои пальцы разжимаются, привлечённые успокаивающим голосом моего демонического стража.

– Страх ведёт в могилу, min sommerfugl.

– Я уже похоронена в ней, Дориан!

– Нет, твоя ещё не готова, чтобы её вырыли. Дыши, Эмилия. Дыши.

– Я не могу!

– Днём ты это делаешь. Что мешает тебе делать это ночью?

Слеза катится по моей щеке, онемевшей от его ускользающего прикосновения. Только в моих кошмарах я теперь способна плакать. Я поднимаю глаза на иллюзию его улыбки и плачу своей правдой:

– Ваше отсутствие.

Его присутствие тотчас исчезает в тумане моей вины. Встревоженная его оставленностью, я кружусь на месте в поисках его, ужасаясь снова потерять его, когда раздирающая душу жалоба раздаётся у меня за спиной.

Слишком близко. Слишком близко.

С замиранием дыхания я поворачиваюсь, отмеряя шагами свою дрожь, к источнику этого болезненного вопля. Моё сердце готово разорваться, мой страх кричит, готовый онеметь. Но я продолжаю. Мой взгляд следует за этим адским звуком до земли, где на коленях, рядом друг с другом, находятся два существа из моего прежнего мира.

Женщина со светлыми волосами устремляет за мою спину свои лазурные радужки, пропитанные ужасом. Её рот пытается что-то крикнуть, но её губы смыкаются от страха.

Справа от неё мужчина-брюнет немного старше её, с безбородым подбородком и серыми глазами, смотрит на неё, веля ей не волноваться. Он держится прямо, стоически, сурово. Безразлично. Словно эта драма – всего лишь дурная шутка.

Мрачное предчувствие внезапно заставляет меня сомкнуть веки. Я не должна быть здесь, я не хочу быть здесь.

Разбудите меня! Умоляю, разбудите меня! РАЗБУДИТЕ МЕНЯ!

Звук моего голоса разбивается о бастионы этого миража, усиливая его звучность, заставляя мои уши истекать кровью от его резкой тональности. Я стону от боли и открываю глаза.

Одним движением незнакомцы замирают, их взгляды отчаянно прикованы к моим безднам. Такой прямой взгляд, такой знакомый… такой похожий на мой. Это… О, Боже! Как я могла не узнать их…

– Папа? Мама?

Я рыдаю, я смеюсь, я повторяю эти слова снова и снова. Я нашла их! Их лица, их улыбки, их запахи. Я нашла их!

Эйфорическая, я падаю на колени перед ними, желая обнять их и никогда больше не отпускать. Я могла бы умереть в этом сне, если бы это позволило мне остаться с ними.

Но в тот самый момент, когда я собираюсь обнять мать, их головы внезапно запрокидываются назад, открывая моим ошеломлённым глазам белизну их шей.

Мама плачет, я слышу, как её гнев клокочет в моём сознании. Папа говорит мне, что всё будет хорошо, что мои лепестки никогда не увянут, что я буду жить для них вечно, что он пошлёт мне ангела с небес.

– Нет! – рыдаю я. – Вы послали мне демона, папа! Это всё, что вы сделали!

Он одаривает меня взглядом, полным абсолютной любви. Чистой, искренней любви, не затронутой никакой киноварной жидкости.

– Ты в этом так уверена, мой цветок?

Внезапно две красные линии появляются на их шеях, одним движением перерезая их жизнь, оставляя мне лишь их смерть.

Я кричу, кричу, кричу, когда струи крови обильно забрызгивают моё лицо. Я ничего не вижу, кроме красного. Красного, снова красного, пока не остаётся только это. И этот смех, отвратительный и презрительный, разражающийся, словно удар грома, посреди этого киноварного ливня.

Я ощупью ищу их тела, но моя молитва получает в ответ лишь пустоту.

– Нет, нет, нет. Умоляю вас, верните их! Верните их мне, Дориан! ВЕРНИТЕ ИХ МНЕ!

Гнилостное дыхание внезапно шепчет мне в ухо.

– Уверена ли ты, что хочешь этого, мой агнец?

Мокрая от пота, я резко выпрямляюсь в постели, грудь сдавлена тяжестью его появления. Словно моё тело хранит память о нашей первой и роковой встрече. Я пытаюсь замедлить дыхание, но моя ярость его ускоряет.

Напротив, пламя канделябра мерцает в такт нашему танцу с коброй. Отвратительное напоминание о той слабости, что позволила мне потеряться, на одно жалкое мгновение, в объятиях убийцы моих родителей.

Уже несколько дней у меня не было снов-реминисценций. Я отчаивалась – так же сильно, как и боялась этих снов. Но теперь я нашла их. И я больше никому не позволю их у меня отнять.

Я отбрасываю простыни и смотрюсь в трюмо. Красные следы от царапин пятнают белизну моей шеи – доказательство реальности, слишком ужасной, чтобы снова погрузиться в забвение.

Внезапно разрушительная лава накатывает на мои вены, заледеневшие от ненависти с обновлённым желанием. Мне жарко, я горю, я сгораю от желания пролить её на пол. Мои глаза мечутся к танто, спрятанному под подушкой.Как было бы легко заставить его следовать по прожилкам моей кожи, подставить свою нежность под моё лезвие, чтобы… Нет! Моя трусость не вернёт их, моя смерть никогда не воскресит их. Не больше, чем моя месть. Тем не менее, она теперь всё, что у меня осталось, всё, что позволяет мне ещё дышать.Всё?

Нет.

Он. Есть он. Тот, чьё отсутствие продолжает лишать меня дыхания.

Движением, полным убийственной ярости, я задыхаясь поворачиваюсь и убийственным взглядом смотрю на человека в рубашке, выкрашенной кровью. Того, кого он у меня отнял, того, кого я верну.

Ангела, папа? В таком случае, позволь мне вырвать ему крылья и утащить его в ад.

Глава 13

Накорми меня своей ненавистью

Дориан

Бальный зал, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

14 августа 1888 года

После последнего вращения палкой я возвращаю оружие вдоль тела, завершая своё таолу,24 дыхание едва сбито после этой жалкой тренировочной сессии.

К счастью для моего самолюбия, мастер Шэнь Фэй-Хун не должен задержаться в Англии. Моя ученическая гордость трепещет от желания снова помериться силами со своим учителем. Возможно, на этот раз мне удастся заставить его преклонить хотя бы одно колено.

Я зачёсываю назад лишённые пота волосы и собираюсь убрать инвентарь, когда призрак в безупречной провокационной ночной рубашке неожиданно возникает в моём поле зрения.

Я тру глаза, пытаясь избавиться от этого соблазнительного видения, но её хлёсткий голос вонзает свои клыки в мои попытки к бегству.

– Вы убили их, милорд.

Я устало вздыхаю. Снова и снова эта бесконечная фраза. Этот приговор, который перерезает мне горло ещё до того, как он произнесён этими желанными губами. Столь же скучная, сколь и оглушительная. Тем не менее, один взгляд на опущенные крылья моей бабочки возвращает мне интерес к ней.

При свете масляной лампы её радужки приобретают оттенок её лимба. Чёрный, как её гнев, красный, как моя кровь. Я, желавший, чтобы она видела только меня, теперь полностью удовлетворён. Даже если бы я предпочёл видеть этот взгляд в своей постели.

Её плечи подёргиваются от яростных спазмов. Её распущенная коса отдаёт свои длинные волосы во власть её груди, прикрытой слишком большим количеством приличий. Светловолосая сирена, вышедшая из моря, чтобы увлечь меня в свои бездны. Я позволил бы себе утонуть без сопротивления, если бы она не держала своё танто в правой руке.

– Вы убили их, – повторяет она.

Что ж, в конце концов, мы в бальном зале. Было бы невежливо с моей стороны не принять этот танец.

– Мне кажется, мы уже установили этот факт, min sommerfugl.

– Вы перерезали им горло, – стонет она.

Интересно. Я набрасываю дьявольскую улыбку.

– Уточни, какое именно, пожалуйста. Я перерезал столько, и все шеи похожи друг на друга, когда они купаются в крови.

На этот раз мой чёрный юмор не выцарапывает и тени веселья на этом рту, изогнутом от отвращения.

– Моих родителей! – взрывается она. – Я вам… Я видела, что вы с ними сделали!

Наконец-то она дошла до этой стадии воспоминаний! Ей потребуется не так много времени, прежде чем…

– Вы не оставили им ни единого шанса! А я была там, я всё видела, и я помню. Я ненавижу вас, милорд! Вы слышите? Я проклинаю вас, вас и ваше безумие! Вас и вашу жестокость! Вы отняли у меня всё! Зачем? Зачем вы это сделали? Они никому не причинили зла…

Мой жгучий ответ внезапно застывает в горле. Я так часто слышал, как она провозглашает своё отвращение ко мне, я даже так надеялся. Почему же её агония вдруг мешает мне дышать?

Она издаёт слабый стон, лишённый слёз. Её гнев прогрессирует, скоро она не сможет их проливать. Мой взгляд скользит по её шее, исцарапанной кошмарами. Её шрамирование тоже процветает. Нет, я не могу позволить ей оставаться в таком состоянии. Мне нужна её ясность так же, как и её отвращение. Одна лишь слепая ярость не закроет веки моего трупа. Я проглатываю и душу этот коварный порыв человечности во всей своей душе.

– Я же сказал тебе, Эмилия. Чтобы это узнать, нужно прочитать твоё письмо. А чтобы его прочитать, нужно меня убить. Итак…

Я раскрываю руки, предлагая свою будущую мертвечину её ярости.

– Чего же ты ждёшь? Иди, я здесь. Лети ко мне,min sommerfugl.

Её пальцы сжимаются на оружии, её губы искажаются от боли. Это та боль, которую она хочет причинить мне, или та, что мешает ей отправить меня в гроб? Я мог бы решить утешить её словами. Моя привязанность, возможно, даже захотела бы этого, если бы она сама к этому стремилась. Но она пришла не за этим. Она жаждет моей смерти так же сильно, как и своей собственной жизни.

Я вырвал её из её существования, и она всё равно продолжает смотреть на меня так, словно я – её вселенная. О, ну полно, Эмилия, какой же жестокий бог мог овдовить тебя таким отвратительным творением? Я не заслуживаю того, что читаю в её великолепных зрачках, я достоин лишь её лезвия. Того, которое я выбрал вложить в её мстящие руки почти девять лет назад.

Зверь усмехается над её трогательным колебанием, в то время как человек тайно восхваляет его.

– Я голоден до твоей ненависти, Эмилия. Накорми меня!

Колебание уступает место агрессии. С душераздирающим криком её гнев обрушивается на меня, яростно опускаясь на мою грудь. Я парирую удар в последний момент, желая разжечь угли её надежды, задушенной в её простынях.

– Позволь своим кошмарам унести твой гнев. Он не поможет тебе против меня.

– Поможет, когда вонзится в ваш труп, милорд!

Моя талантливая ученица не даёт отвлечь себя моей защитой. Произнеся свою восхитительную погребальную речь, она переходит в контратаку – звериную, необдуманную и рискованную. Она наносит удары не для того, чтобы убить меня, она оскорбляет меня, чтобы забыть. Однако я не позволю ей снова потеряться, уже слишком поздно для этого. Слишком поздно для нас обоих.

Поэтому я позволяю её ярости обрушиваться на меня, даже не пытаясь особо уклоняться, уступая ей даже несколько капель своей нечестивой крови, и даже свою любимую рубашку. Если бы это могло облегчить её чудовище, я бы пролил её сам. Но я уже давно усвоил, что недостаточно поить его его же ненавистью, чтобы утолить его жажду. Он только растёт, пожирает, сокрушает. А моя бабочка слишком драгоценна для меня, чтобы я решился оставить её между его прожорливыми когтями.

Отмеченные истощением, удары Эмилии постепенно слабеют и лишь касаются моей рубашки с криком ярости. Разгром знаменует её покорность в её озадаченных радужках. Я дарую ей ещё несколько минут веселья, прежде чем решить положить этому конец.

Перед лицом другого противника я позволил бы ей увядать в её отчаянии, я бы даже наслаждался этим, прежде чем нанести последний удар, но с ней… Её непокорность заставляет меня желать заставить её преклонить гораздо больше, чем одно колено.

И зажал её чудовище своими губами.

Разбивая свою отвратительную фантазию, я обезоруживаю Эмилию простой блокировкой её запястья. Когда-то я учил её обходить эту защиту. Но сегодня вечером она, кажется, бросила моё обучение в забвение своего разума.

Её танто отброшено в сторону, она поднимает кулаки и принимает защитную стойку. Как бы её воинственная поза ни хлестала моё тело, полное желания, я должен прекратить это, если не хочу, чтобы она повредила своё.

Резким движением я подсекаю её лодыжки палкой, выводя из равновесия. Её руки беспомощно взмахивают в воздухе, пытаясь восстановить устойчивость.

Тщетно.

Она падает на спину и распластывается во весь рост. Её боль отдаётся эхом на эбеновом кафеле, пожираемая рельефом королевских кобр.

Во время тренировки я упал бы вместе с ней, чтобы защитить её очаровательное личико, однако она должна осознать, что меня не всегда будет рядом, чтобы делать это.

Поэтому я остаюсь на месте, положив оружие на плечи, напрягшиеся от моего жалкого желания присоединиться к ней.

Позволит ли она мне вообще приблизиться?

Моя бабочка с трудом садится, не преминув поморщиться от боли, смешанной с унизительным поражением. Когда отвратительное беспокойство зарождается в моей груди, я опускаюсь на колени и поднимаю её подбородок своей палкой.

– Знаешь, почему ты проиграла, min sommerfugl?

Она рычит свой ответ сквозь стиснутые от унижения зубы.

– Потому что вы всегда сильнее меня. Потому что вы всегда хотели им оставаться.

– Нет. Потому что ты позволила своему гневу взять над тобой верх. Никакая эмоция не должна становиться хозяином твоих поступков, Эмилия. Никакая. Даже те, что из твоего прошлого.

Её вновь ставшие светящимися глаза волнуются волнами, готовыми разбиться о её щёки. Однако, несмотря на то, что моё тело послужило ей клапаном для разрядки, она всё ещё не дарит нам их.

Внезапно инстинктивная потребность прикоснуться к ней жжёт подушечки моих пальцев. Неудержимый порыв заставляет меня бросить палку и откатить её в другой конец комнаты. Когда наша уязвимость теперь в равных условиях, я приближаюсь к ней и поднимаю руку к её лицу, встревоженному моим жестом.

Моя ученица открывает рот, но не протестует, когда мои пальцы касаются её щеки. Я медленно глажу её, наслаждаясь восхитительной каждой дрожью, которую вызываю на её коже.

Это отвратительно приятно. Так не должно быть.

– Позволь им излиться, – шепчу я ей на ухо.

Она болезненно качает головой.

– Я не имею права.

– Каждый имеет право плакать, Эмилия.

Печальная улыбка таится на её губах.

– Я, однако, никогда не видела, чтобы вы заявляли об этом.

– Мои глаза – жалкие адвокаты моей души.

– Как и мои, Дориан.

Я прижимаюсь лбом к её.

– В таком случае, я охотно уступаю тебе свою привилегию. Позволь своим слезам провозгласить это за нас двоих.

Прозрачные жемчужины постепенно осуществляют своё право над нашими переплетёнными телами.