Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"

Автор книги: Элоди Феберд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 14

Глава 14

Граница наших различий

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

21 августа 1888 года

Сидя перед туалетным столиком, я перебираю в памяти эту неделю, прошедшую с тех пор, как мои родители вернулись на своё окончательное место в моей раздробленной памяти.Но теряла ли я их когда-нибудь на самом деле?

Теперь я понимаю, что они были здесь с самого начала, их призраки воплощённые в отражении моего зеркала. Их взгляды, их улыбки и даже их выражения. Они живут во мне, но я предпочла бы, чтобы они сейчас были рядом со мной.

На их месте коварный змей продолжает каждую ночь обвивать меня своей успокаивающей чешуёй, позволяя мне оплакивать его преступление в его убийственных объятиях.Неужели я так же безумна, как и он, желая этого? С нетерпением ждать окончания моего кошмара, чтобы присоединиться к моему сну из плоти?

Вечер за вечером мой гнев танцует с его палкой, чтобы с грохотом потеряться на полу. Дориан охотно поддаётся моей разрушительной игре, позволяя моей ярости изливаться на это тело, которое я мечтаю ненавидеть.

Каждый кровоподтёк расцветает на его перламутровой коже, каждая капля его пролитой крови – всё это моё. Мне больно причинять ему боль, но я так же смакую каждый его порез. Ибо они тоже мои.

Я раню себя через него, я калечу его, чтобы очистить свой собственный эфир, запятнанный моей слабостью. Эти воспоминания слишком жестоки, чтобы я могла сдержать их в одиночку. С помощью Дориана моё поражение постепенно возвращает мир в мою душу.

Затем, когда моё поражение оформлено его улыбкой неуместной нежности, я снова в силах провозгласить ему свою ненависть.

Я выплёвываю её, я выкрикиваю её в надежде, что она тоже подвергнется этой чистке.

Только ничего не помогает.

Она остаётся такой же заражённой, как и моё желание его.Почему? Почему я не могу предложить ему свою враждебность? Он дал мне оружие, он даже научил меня побеждать его. Я могла бы это сделать, я в этом убеждена. Однако моя душа теряет всякую волю, когда узнаёт себе подобного.

Потому ли, что он меня воспитал?Или потому, что он неустанно дарит мне ту силу, которой мне так не хватает? Несмотря ни на что, я должна это сделать. Я должна убить его. Эта фраза сама по себе кажется мне достойной дурной трагедии. Я постоянно спрашиваю себя, что от меня останется, когда его не станет.

Я строила всю свою жизнь вокруг его исчезновения, не осознавая, что его существование становилось моим миром. А мир без Дориана мог бы исчезнуть, мне было бы всё равно.Поскольку его больше не было бы рядом, чтобы брать меня в свои объятия каждую ночь.

Возможно, мне стоило бы подумать о том, чтобы вырыть другую могилу рядом с его…

Я энергично трясу головой. Мой жест вызывает неодобрительное ворчание Сары, занятой тем, что закалывает мой пучок.

Нет , – провозглашаю я своему двойнику с измождёнными чертами. —Не может быть и речи, чтобы рыть свою, когда я только что эксгумировала свои воспоминания. Дориан… Дориан заслуживает быть похороненным там в одиночестве. Его жестокость согреет его труп, как и его смерть охладит мои пылкие порывы.

Не предпочла бы ты согреть его постель или его сердце, Эмилия?

Нет, я… Нет!

Мне нужно, прямо сейчас, дистанцироваться от него. Я не должна позволять своим фантазиям отклонять траекторию моего лезвия.

«Никакая эмоция не должна становиться хозяином твоих поступков».

И ни один мужчина не должен становиться хозяином моих решений.

Когда моя причёска наконец готова, я выпрямляюсь перед этой молодой женщиной, полной решимости не приносить свою месть в жертву на алтаре низменных чувств. Какой бы ни была природа моих кошмаров, сегодня вечером бабочка больше не найдёт убежища у змея.

Если только это не будет сделано с намерением содрать кожу с его тела.

Моё решение с горьким привкусом предательства, я бросаю последний торжествующий взгляд на свою карикатуру.

Однако улыбка, застывшая на её горьких губах, не достигает её глаз, затуманенных её ложью.



Приподняв подол своей жёлтой тафтяной юбки, я спускаюсь по ступеням, за мной следом идёт горничная. Даже если я направляюсь в новую скорбящую семью, моя печаль за других ограничивается моим сознанием, а не моим туалетом.

С тех пор как начался мой последний урок, я занялась расследованием исчезновения Теодоры Питтон. Благодаря поддержке Леноры я раздобыла список других невинных девушек, павших жертвой забот своей подпольной акушерки.

Допрос их близких, а также их любовников не оставляет больше места для сомнений. Мой учитель хотел, чтобы я преподнесла ему свою собственную жертву – несомненно, он не будет разочарован моей находкой. Как и я – возможностью прикончить эту женщину. Мои угрызения совести по поводу её убийства, должно быть, утонули в слезах матерей и печали отцов.

При этой мысли мои пальцы сжимаются на перилах лестницы, словно это рукоять моего лезвия. О да, она умрёт. В этом я даю себе кровавую клятву.

Направляясь к входной двери, моя рука юной хищницы ложится на мою безумную грудь. Неужели это нетерпение заставляет моё сердце биться так восхитительно? Неужели это чувствует Дориан? Боже мой, как же хорошо иногда быть дьяволом.

Отвлечённая своей чёрной мессой, я внезапно сталкиваюсь с твёрдой грудью, чьи руки своей уверенной хваткой предотвращают моё падение.

– О, простите, мадемуазель. Вы не ушиблись, надеюсь?

Вибрация голоса с заатлантическим акцентом заставляет меня тотчас поднять голову на незнакомца, чьё сияющее обаяние умирает на моём онемевшем рту.

Светлые волосы, аккуратно зачёсанные назад, радужки цвета чистейших изумрудов, борода и усы аккуратно подстрижены, обрамляя тонкий и смеющийся рот.

Его мужественная челюсть углубляется ямочкой веселья перед моим молчанием. В отличие от моего опекуна, где холод и хаос соединились, чтобы породить сверхъестественную красоту, этот мужчина – лишь тепло и грубая гармония. Будь то в его глазах, зажжённых соблазнительным пламенем, или на его коже, загоревшей под американским солнцем, всё в нём дышит уверенностью и безопасностью.

Сбитая с толку его великолепной мужской красотой, я заикаюсь, давая жалкий ответ.

– Нет, это мне следует извиниться, месье. Я… Я не смотрела, куда шла.

Он принимает заигрывающий вид.

– Разве все лучшие места на свете не находятся именно так?

– Да, наверное, месье…

– Майерс. Тобиас Майерс. Но вы можете называть меня Тоби.

– Это американский способ заводить друзей?

– Это сработало, мадемуазель…?

– Эмилия Джейкобсон. И… скажем так, я ещё не решила.

Наши улыбки соглашаются в нежном согласии.

– Вы собираетесь поговорить с Дорианом?

– С Дорианом? О, лордом Джейкобсоном, да, в самом деле. Мои сахарные плантации очень интересуют чайную компанию вашего мужа, я приехал для переговоров и чтобы задержаться на некоторое время в вашей прекрасной стране.

– Он не… Дориан – мой кузен.

Удовольствие озаряет его волевые черты.

– О? Это хорошая новость.

– Для меня или для вас?

Он наклоняется ко мне и с озорством шепчет:

– Скажем так, я ещё не решил.

Я покусываю нижнюю губу, чтобы сдержать своё веселье, но его красноречие, кажется, уже покорило меня.

– Не могли бы вы указать мне эту знаменитую малую гостиную? – спрашивает он. – Ваш дворецкий сказал мне ждать там вашего кузена, но ваш особняк более лабиринтообразен, чем мои плантации.

– С удовольствием, месье Майерс.

– Тоби.

– Тобиас, в крайнем случае…

– Я согласен!

Его фамильярная живость заставляет меня покашливать от зачарованного смеха. В конце концов, моё обучение может найти время, чтобы сопроводить его.

– Следуйте за мной, – решаюсь я. – Это сюда. Сара? Вели подавать фиакр, пожалуйста, я на несколько минут.

– Да, мадемуазель, – лепечет она и поспешно исчезает.

Оставшись с ним наедине, я быстрым шагом веду его к месту его ожидания, стараясь не потеряться в его сбивающем с толку разговоре.

– Вам следовало бы подождать, пока моё обаяние подействует, прежде чем так спешить, – шепчет он мне на ухо.

– Ваше «обаяние» кажется весьма самонадеянным.

– Оно доказало свою состоятельность в прошлом, но…

Я останавливаюсь на пороге, приглашая его войти в комнату. Ничуть не спеша освободить меня от моей роли проводника, он замирает и наклоняет голову, чтобы созерцать меня. Я краснею от этого лестного осмотра.

– …настоящее кажется гораздо более сложным.

– Это проблема?

– Напротив, я ценю сложность.

– Рада, что подхожу под один из ваших критериев, Тобиас, – хихикаю я, входя в гостиную.

Его хриплый тембр вибрирует у моей шеи.

– Во множественном числе было бы уместнее.

Я быстро оборачиваюсь, желая сделать ему выговор за эту неуместную фамильярность. Однако его внушительная фигура уже отошла к камину.

В молчании он разглядывает миниатюры с портретами семьи Дориана.

– Странно, – наконец замечает он.

– Что именно?

– Нет ни одного фото вас и вашего кузена.

Я пожимаю плечами.

– Да, Дориан предпочитает портреты. Он находит их более… выразительными.

– Ваш был бы самым выразительным из всех. Однако я не нахожу ни одного из вас.

Потому что он в моей комнате, Тобиас. В самом деле, если подумать, глаза без век Бенни обладают невероятной выразительностью. Настолько, что Сара больше не выносит смотреть на эту картину, хотя давно уже в курсе ночных занятий своего хозяина.

Искусство – вопрос чувствительности.

– У меня нет терпения позировать, – уклоняюсь я.

– Возможно, оно появилось бы у вас с хорошим художником.

Я сажусь на сливовую бархатную банкетку.

– Вы художник, Тобиас?

– Я ценю искусство, и фотография – его часть. В Америке мы любим современность во всех её проявлениях. Она столь же глубинна, как и наша жажда свободы. Кстати, я сейчас перестраиваю часть своего дома. Гражданская война нанесла там некоторые разрушения, которые мой отец не счёл нужным ремонтировать до своей смерти. Это позволит мне привнести свой личный штрих и адаптировать его к невероятным достижениям нашей эпохи.

Страстный блеск в его глазах, когда он говорит о своей стране, воодушевляет меня.

– Где вы живёте?

– В Алабаме. Вы когда-нибудь там были, Эмилия?

– Я не разрешала вам использовать моё имя.

– Я имею ваше позволение?

Я разражаюсь смехом.

– Вы довольно прямолинейны, признаю.

– Мы, американцы, считаем, что жизнь слишком коротка, чтобы обременять себя условностями.

– Правда, они иногда бывают… мучительны.

Мой задумчивый взгляд теряется на столике, за которым мы с Дорианом пьём чай.

– Хорошо, – продолжаю я более уверенным голосом. – Вы его получили. И нет, я никогда там не была. Хотя и мечтаю…

– Почему бы вам не сделать это?

– Я женщина.

– В самом деле, я заметил. Знайте, что я никогда не стал бы так фамильярничать с мужчиной.

Его намёк действует на мою проклятую горечь. Как бы мне хотелось услышать это от Дориана…

– Женщины не могут путешествовать в одиночку, – выдыхаю я, уязвлённая. – Ни обрести эту… свободу, которой вы наслаждаетесь в Америке.

– Однако вы жаждете её, я это вижу.

– Возможно, в самом деле…

Его чувствительность, к удивлению, осознаёт моё смятение, он достаёт из кармана маленькую стопку фотографий и поднимает их перед собой.

– Могу я показать вам фотографии моей страны? Если только ваша свобода не слишком ограничена для этого.

Его предупредительность дарует ему одну из моих самых искренних улыбок.

– Нет, не ограничена.

– В таком случае…

Торопливым движением он садится рядом со мной, не утруждая себя соблюдением дистанции, внушённой приличиями. Когда его плечо касается моего, я собираюсь отодвинуться влево, но его доброжелательная весёлость внезапно заставляет меня передумать.

– Вот, полюбуйтесь на жилище Майерсов, производителей сахарного тростника и красивых парней на протяжении поколений.

Я беру одну из фотографий из его рук.

– Хм, позвольте мне судить об этом, Тобиас.

– О, но я вас умоляю, Эмилия.



Несколько мгновений спустя я открываю для себя завораживающего Тобиаса, чей взгляд на жизнь перекликается с моим. Наши ценности совпадают во многом, включая общее желание бурной жизни, лишённой границ и норм.

Я остаюсь покорённой его пылким красноречием и жестами, увлекаемыми страстью его слов, не терпящей никакого коварства. Разумеется, он хочет мне понравиться, но делает это со спонтанностью и юмором. Невинность ребёнка, заключённая во взрослом теле.

Впрочем, весьма приятно на него смотреть.

Я созерцаю его крепкую фигуру, которую угадываю под его серым жилетом, – силуэт, сформированный физическим трудом, который он охотно выполняет в своём поместье. Его мозолистые и сильные руки касаются моих пальцев, когда он передаёт мне одну из своих фотографий. Лёгкая дрожь таится в моём животе от их мимолётного прикосновения.

Они, возможно, не столь благородны и безупречны, как руки Дориана, но от этого не менее привлекательны в моих глазах молодой женщины.

Мой взгляд скользит по его чёрной хлопковой куртке. Да, я могла бы легко позволить себя убаюкать этими сильными руками, этим ароматом далёких краёв. Этим разумом, лишённым голосов, приказывающих ему убить меня.

Тогда моя жизнь была бы такой простой.

Тем не менее, я не могу повернуть вспять течение своей крови, как и не могу приказать ей бежать из моего сердца, когда появляется Дориан.

Тобиас наклоняется ко мне, его дыхание согревает мою щеку, пока он указывает мне на фотографии каждую часть своего невероятного дома.

– А в этом окне, моя дорогая Эмилия, находится моя спальня.

– Я рада узнать эту информацию, Тобиас.

– Я знал, что она вам понравится.

Я поворачиваю к нему голову, моё лицо так близко к его, что я могу сосчитать звёзды, мерцающие в его радужках. Его чувственные губы растягиваются, колеблются краткое мгновение, прежде чем опасно склониться к моим. Но едва я успеваю осознать суть его жеста, как коварное покашливание заставляет нас обоих вздрогнуть.

Я поднимаю глаза на Дориана и застываю в ледяной буре. Мой опекун устремляет на своего гостя взгляд, не оставляющий сомнений в его убийственных фантазиях.

Судя по его лазурному оттенку, я бы сказала, что он выбирает сдирание кожи с последующей эмаскуляцией.

Часть меня трепещет от этой иллюзорной ревности. Однако другая часть помнит, как сильно он ненавидит, когда кто-то отвлекает его игрушку от его надменности. Тейлор был лишь очередным способом вернуть меня к нему, тогда как Тобиас мог бы увести меня от него.

Его голос становится столь же острым, как и тот скальпель, который он, должно быть, гладит в своём кармане. Заметив моё приподнятую бровь, он набрасывает понимающую улыбку и достаёт руку из пиджака.

– Я знаю вас так, словно я вас уничтожила, Дориан.

Он наклоняет голову набок.

– Правда, min sommerfugl? И о чём же я сейчас думаю?

– О запахе его содранной кожи.

Его губы изгибаются от веселья.

– Ты тоже вдыхаешь этот мрачный аромат?

– Нет, милорд. Я чувствую лишь солнце и искушение.

Нервный тик пробегает по его челюсти, теперь готовой разорвать моего соседа справа.

– Я вижу, вы находите дорогу ко рту моей кузины быстрее, чем к моему кабинету, месье Майерс.

Я открываю упомянутый рот, чтобы сухо возразить ему свою мысль, но Тобиас опережает меня.

Изысканным движением он встаёт и кланяется в безупречном реверансе.

– В самом деле, милорд. Простите моё опоздание, мой корабль попал в сильный шторм. Я прибыл только сегодня утром. Однако, если бы я знал, что английские женщины так же очаровательны, как ваша кузина, я бы охотно приплыл.

Мои пунцовые щёки вызывают спазм у щеки моего опекуна.

– Было бы очень жаль рисковать утонуть, месье Майерс.

– Всё зависит от того, в чьих глазах тонуть, милорд.

Я тоже встаю, желая положить конец этой дуэли мужского самолюбия.

– Господа, я оставляю вас вашим делам. Мои не могут больше ждать.

Черты моего опекуна смягчаются, чтобы осведомиться о моём дне, как это недавно вошло в привычку в нашем взаимном уважении.

– Куда же ты направляешься, Эмилия?

Тобиас наклоняется и шепчет мне тихо на ухо:

– Я понимаю, о какой свободе вы говорили. Как вы думаете, стоит ли мне трепетать за свою?

Не в силах сдержаться, я фыркаю от смеха под разгневанным взглядом Дориана.

Любопытно, не чувствует ли он угрозы от этого чужака? Нет, ему всё равно. Если только он не боится, что я оставлю его обучение ради более невинной жизни. Мой безмолвный рот берётся успокоить его на этот счёт.

– Не бойтесь, милорд. Ни один мужчина в мире не сможет отвратить меня от вас.

– Потому что моё обаяние превосходит все границы?

– Потому что ваш труп ограничен нашими.

Он издаёт едва заметный оскал, прежде чем обратиться к своему гостю.

– Месье Майерс, не соблаговолите ли вы оставить мою очаровательную кузину ради моей захватывающей персоны?

– Я ограничиваюсь женщинами, но что ж, я следую за вами. Эмилия…

Он кланяется и дарит мне приятный поцелуй руки.

– Было восхитительное знакомство.

– Взаимно.

Последняя улыбка, затем он поворачивается ко мне спиной, чтобы присоединиться к своему хозяину. Пагубная идея начинает прорастать в моём сознании. Возможно, именно он позволит мне сохранить дистанцию с Дорианом. Возможно, именно он помешает мне вырыть свою могилу.

Не раздумывая больше, я позволяю своему голосу взять верх над чувствами.

– Кстати, кажется, я приняла решение, Тобиас.

Застыв на пороге, он поворачивается ко мне. Граф рядом с ним бросает на меня безмолвное предупреждение, к которому я не утруждаю себя прислушиваться.

– И каков же ваш вердикт, Эмилия?

Я симулирую размышление на губах, сжатых от веселья.

– Удовлетворительно, с особым мнением жюри.

– Я могу гораздо лучше.

– О, я не сомневаюсь. Кстати, что вы скажете о том, чтобы пересдать экзамен 30 августа? Моя подруга устраивает маскарадный бал по случаю своей помолвки, а я ещё не нашла кавалера. Если только это недостаточно современно для вас?

Его раскалённый взгляд скользит по моему платью.

– Во всех проявлениях, Эмилия, включая самые привлекательные.

Он кланяется преувеличенно, я смеюсь над этим развлечением, на этот раз наполненным ребяческой весёлостью. Как же хорошо вот так смеяться.

– Для меня будет честью быть вашим джентльменом.

Цинизм Дориана раздирает мою радость.

– В таком случае, полагаю, мне остаётся только попросить Лукрецию сопроводить меня. Как думаешь, min sommerfugl?

Он испытывает меня. Он знает, как я не выношу видеть его под руку с моей подругой.

Даже если лезвие ревности занято тем, что потрошит меня, я не позволяю ничего проявиться ни в моей надменной позе. Ни в моём твёрдом голосе.

– Вы уже знаете, как она будет рада, Дориан. Хотя, мне кажется, месье Грэм был бы лучшим выбором.

Непонимание. Ярость. Разочарование. Вожделение.

Радужки моего опекуна затуманиваются клубком смутных чувств, прежде чем проясниться ледяным безразличием.

– Ты не ответила на мой вопрос, Эмилия. Куда же ты всё-таки направляешься?

Мои глаза скользят к глазам Тобиаса. Взволнованные этим ветром свободы, они помогают мне выдохнуть ответ.

– Я делаю лишь ещё один шаг к своей эмансипации, милорд. Хорошего дня, господа.

С большим трудом оторвав взгляд от лихорадки Дориана, я заставляю себя направиться к входной двери, чей порог знаменует – впервые за многие годы – границу наших различий.

Глава 15

Глава 15

Гость издалека

Эмилия

Прихожая, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

24 августа 1888 года

– Что вы все делаете, собравшись за этой дверью?

Словно один любопытный человек, слуги особняка расступаются и поспешно поворачиваются ко мне. Некоторые из них, как Лютер или Сара, опускают виноватые взгляды в пол.

Преданный общему делу, Энтони с храбрым видом приближается ко мне.

– Простите нас, мадемуазель, мы не хотели подглядывать. Просто…

Тень дружеской улыбки проступает на моём лице.

– Вы подумали, что ваш долг дворецкого – следить за своим хозяином? – предполагаю я.

Моя шутка заставляет его вздохнуть с облегчением.

– Я не дворецкий, – опровергает виноватый тон Уинстона. – Правда, я не он?

– Молчи, болван, – приказывает ему Милли.

Лютер удостаивает кучера жестом, который даже на языке жестов умудряется быть универсальным. Я фыркаю от смеха, за мной следует Джоанна.

– Мы беспокоились, увидев, как он заперся в бальном зале со своим гостем, – уточняет она мне.

– Ага, эти косоглазые – не очень-то приличные люди, мадемуазель, – вторит Эльберт, один из помощников повара. – Этот китаец запросто может украсть вашу месть.

Китаец? Косоглазый? Внезапно эйфория берёт верх над моим статусом хозяйки дома.

– Мастер Шэнь Фэй-Хун прибыл? – спрашиваю я едва слышным голосом.

– Только что, – сообщает мне Энтони.

Нервничая, я разглаживаю несуществующие складки моих тренировочных брюк. Хотя я и была инициатором, встреча с учителем Дориана леденит меня от ужаса в той же мере, что и от возбуждения.

Помимо возможности узнать слабости моего опекуна, этот визит позволит мне также больше узнать о моём противнике глазами того, кто знал его ребёнком. Даже если в глубине души я остаюсь глубоко убеждённой, что я единственная, кто способен разглядеть взрослого, которым он стал.

Этого мужчину, которого я отчаянно избегаю вот уже три ночи в тщетной попытке отдалиться от него.

После каждого моего кошмара я остаюсь неподвижной в постели, рыдая в одиночестве в своих простынях, прижимая подушку вместо горячего тела, чтобы забыть то, которое я страстно желаю. Но когда ночь умирает в первых лучах солнца, я бросаюсь к своему тренировочному туалету, наспех причёсываясь сама, чтобы присоединиться к нему как можно скорее. Только во время наших схваток моя воля сопротивляться ему теряется в его объятиях.

Иногда я даже заставляю себя спотыкаться, чтобы он мог меня поймать – всё это с единственной целью удовлетворить эту смутную потребность, которая не перестаёт расти: потребность касаться его, чувствовать его, ревниво хранить его рядом с собой.

Если Дориан не делал никаких замечаний по поводу моих ночных отсутствий, то чрезмерность его дневных ласк говорит об этом за него. В отличие от своих привычек, он не колеблясь терпеливо показывает мне один и тот же приём несколько раз, его пальцы задерживаются дольше, чем следует, на моей коже, обожжённой нашей разлукой. Его равнодушная натура ссылается на мою нехватку концентрации. Однако, когда мои высохшие от слёз глаза встречаются с его, переполненными похотью, я могу разглядеть терзания нашего плотского воздержания.

Того, которое он мечтает нарушить так же сильно, как и я.

Эта мысль, непристойно отражаясь на моих щеках, я сглатываю и лихорадочно направляюсь к бальному залу.

– Что ж, в таком случае, я пойду…

Дверь внезапно открывается, и появляется стройный силуэт моей одержимости. Одетый в простую рубашку и чёрные холщовые брюки, взгляд змея скользит от моего лица к моей груди, набрасывая жадную улыбку.

Затем, заметив, что мы не единственные участники этого пиршества искушений, его веки щурятся с императорской суровостью.

– Что вы все здесь делаете? – рычит он.

Я делаю шаг к нему, чтобы вернуть его внимание ко мне.

– Это я попросила их, милорд. Мне нужно было поговорить с ними об одном важном деле.

– Важном?

– Первостепенном.

– Продолжайте, моя дорогая. Что же это за столь важное событие, требующее остановки их деятельности?

– Ваши похороны.

Обрадованный, он наклоняет голову с ироничной благодарностью, когда сдерживаемый смех раздаётся за моей спиной. Почерневшие глаза демона тотчас устремляются на свою жертву.

– Моя скорая смерть так тебя забавляет, Труди? Или твоя верность желает присоединиться к своему хозяину в могиле?

Бедная кухарка заикается в ответ.

– О, нет, милорд. Разумеется, нет.

Его андрогинные черты искажаются от неприязни. Нормально ли находить его ещё более красивым таким? Здорово ли предпочитать иногда зверя человеку? Этот гнусный вопрос заставляет меня отвести взгляд от него.

– Нет – твоей верности или нет – твоему веселью, Труди? – вкрадчиво шепчет он.

– Нет… нет тому и другому, милорд.

– Правда? Мне, однако, кажется, что я заставлял тебя приносить клятву. Должен ли я отвести тебя в чистилище, чтобы ты подписала её снова своей кровью?

– Да, я… нет, милорд. В этом не будет необходимости, уверяю вас.

Голос служанки задыхается в её молчании. Я не вижу её, но образ мыши, проглоченной тираническим красноречием рептилии, естественно предстаёт передо мной. Я могла бы, конечно, прийти ей на помощь, если бы веселье моего опекуна не заражало в той же мере моё.

– И какова же будет твоя роль в моей смерти? Приготовить меня?

– О, нет, милорд! – восклицает она в ужасе.

– Ты хочешь сказать, что я не вкусен?

– Нет, я. Я…

– Тогда что, Труди? Говори! – взрывается он. – У меня нет целого дня, чтобы наказывать тебя за твоё оскорбление.

Она вздрагивает и теребит свой фартук, запачканный красным соусом. Какое ужасное и уместное предзнаменование.

– Я… Я должна приготовить фуршет, который состоится после ваших похорон.

Я внутренне свищу от восхищения её восхитительной репликой. Лицо графа резко меняет выражение и опускается ко мне.

– Фуршет? – ликует он. – Ты ожидаешь, что толпа придет оплакивать мой труп?

Я пожимаю плечами.

– Что ж, там, несомненно, будут Лукреция, инспектор Грэм и… и…

Он скрещивает руки, наслаждаясь тем, как усиливает моё смятение.

– И…

– Мы? – предлагает Энтони.

– Да, вот! – восклицаю я, спасённая. – Слуги.

– Я никогда не плачу. Плакать – это для младенцев, а я не младенец, – бормочет Уинстон.

– Вопрос, – шипит Милли. – Эстер гораздо сообразительнее тебя.

– Неправда, она ещё носит пелёнки.

– Это я и говорю – сообразительнее.

– Да замолчите же, чёрт возьми! – шипит Эльберт.

Как ни странно, пренебрегая этим оскорблением, Дориан задумчиво смотрит на меня, затем наклоняется, чтобы нежно погладить мою щеку.

– Мне не нужно столько слёз, min sommerfugl, – шепчет он. – Только твоих достаточно.

– Ваше тело надеется, что я буду его оплакивать, милорд? – усмехаюсь я.

Змей становится котом, чтобы мурлыкать своё обольщение по-датски.

– О, оно жаждет от тебя столь многого, Эмилия.

Не очень громкое покашливание нарушает наше изгнание в роскошную землю. Дориан отрывается от своего созерцания и бесстрастным тоном приказывает им:

– Возвращайтесь к своим обязанностям. Немедленно, если не хотите, чтобы я сам организовал ваши похороны.

– Да, милорд, – отвечают они хором, прежде чем рассеяться по тёмным коридорам особняка.

– Что касается тебя…

Его указательный палец поднимает мой подбородок к нему.

– Пойдём, min sommerfugl. Там гость, ещё живой, который умирает от желания с тобой познакомиться.