Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"
Автор книги: Элоди Феберд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
Глава 29
Глава 29
Любовь со вкусом похорон
Эмилия
Малая гостиная, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
8 сентября 1888 года
Последние лучи солнца оживляют эту комнату, теперь пропитанную смертью. После нападения на поместье и после того, как наши враги были похоронены, слуги постарались стереть малейший след, нарисованный моей стальной кистью.
К великому сожалению Дориана, его драгоценный ковёр Наполеона III в конце концов завершил своё существование на погребальном костре, достойном величайших боевых почестей.
Когда я насмехалась над его театральной скорбью, мой опекун просто повернулся ко мне, и пламя, пляшущее в его странно взволнованных радужках, принесло меня в жертву своей печальной правдой.
– Этот ковер был украшен рубином куда более драгоценным, чем эти обычные гранаты, min sommerfugl.
– Позвольте угадать, милорд, – усмехнулась я. – Вашим?
Он пожал плечами, невозмутимый.
– В некотором роде, да. Моей матери.
Моё сердце воспламенилось при болезненном напоминании о его первом письме, адресованном родителям.
– Мне искренне жаль вашу утрату, Дориан. И что я стала её причиной.
Его примирительная улыбка оживила моё желание утешить его холодность в моих лихорадочных объятиях.
– Не жалей. Я предпочитаю видеть его уничтоженным, чем украшенным твоим. Поверь мне, так гораздо лучше. В конце концов, сколько бы раз его ни чистили, прошлое не смывается мылом. Ни свежей кровью наших врагов.
– Потому что кровь смывают не кровью, а водой, Дориан.
Его лазурный взгляд стал взглядом Люцифера.
– Возможно, в пасторальном раю Шекспира, Эмилия. Но в нашем Аду мы смываем её огнём.
– Что ты думаешь, min sommerfugl? Случай с этой Энни Чапман тебе по вкусу?
При упоминании этого зловещего имени я покидаю тепло своих воспоминаний ради грязного холода Уайтчепела.
По настоятельной просьбе инспектора Грэма мы отправились сегодня рано утром на место нового преступления. Жертва, быстро опознанная проститутка, подверглась тому же способу действия, что и предыдущая, с той лишь разницей, что убийца на этот раз сумел забрать сувенир из плоти и стали.
Я опускаю взгляд на вишнёвое платье моего напитка, чей красноватый оттенок погружает меня в выпотрошенные внутренности трупа.
Помимо головы, почти отделённой от тела, её кишечник, вместо того чтобы быть просто извлечённым, был помещён на правое плечо. Её нижние юбки были задраны, обнажая зияющую полость, откуда были изъяты влагалище, матка и две трети мочевого пузыря. И это согласно нашему быстрому вскрытию, проведённому на грязном внутреннем дворе дома 29 по Хэнбери-стрит.
Усмешка грозится сорваться с моих губ, когда я вспоминаю лицо Грэма, искажённое тошнотой, в тот момент, когда мои руки в перчатках без колебаний погрузились во внутренности.
К счастью для моего настроения, снова лишённого сна из-за кошмаров, наше недавнее перемирие не позволило ему заметить моё нарушение принципов женственности.
– Столь же вкусно, как и предыдущие два, милорд, – улыбаюсь я соседу справа. – Полагаете, это дело рук нашего дорогого Джека?
Проведя большую часть ночи у постели подруги, я присоединилась к Дориану в его библиотеке немного позже, желая узнать больше о нашей избранной жертве.
Если его проза, примечательно глупая, оставила меня в целом в недоумении, то его «подарки», по крайней мере, заслужили моё самое кровавое внимание.
И мучительное дыхание пробитого живота Йоханны лишь нашептало мне перечень всех тех гнусных наказаний, которые я намерена вскоре ему причинить.
– Несомненно, min sommerfugl. Держу пари, его новая репутация прирастила демонические крылья к его гордыне, но...
– Позвольте угадать, – поддразниваю я его. – Ваши превосходят их?
Озорная улыбка расползается по его полным губам.
– Честно говоря, я собирался сказать – более внушительные.
– Преувеличенные – более точный термин.
Его хриплый голос проповедует грех похоти:
– Как ты можешь судить об их размере, если никогда не видела, как они летят прямо в твои простыни?
Мой ответ сбегает с моего распутного горла:
– Как вы сами подчеркнули, Дориан, – ваша гордость.
Он разражается смехом.
– Луций что-нибудь о нём узнал? – осведомляюсь я, невольно покорённая его весельем.
– Пока нет, – успокаивается он. – Но языки развязываются быстрее, чем их режут. Я ему доверяю, он найдёт.
Я удивлённо приподнимаю бровь.
– Его прошлое столь же достойно вашей уверенности?
– Его прошлое – именно то, ради чего я его нанял.
– Опять же, Дориан. «Вынужден» – вот слово, которого не хватает вашей откровенности.
Он подносит чашку чая к губам.
– Пакт – это обязательство, Эмилия.
– И уверенность в том, что новая душа прикована к вашей, – замечаю я.
– Нет, его душа принадлежит другому. Твоя же, напротив, зарезервирована для меня.
Он наклоняет голову набок, его привлекательные черты становятся озорными:
– Льстит ли это твоей собственной гордости?
– Столь же оскорбительно, как и ваша пощёчина, – хихикаю я.
Он тотчас напрягается, его странно опечаленный взгляд отворачивается от меня.
С тех пор как его рука так грубо легла на мою кожу, она отказывается даровать мне ласки.
К моему величайшему и прискорбному отчаянию.
Вопреки тому, что он может думать, я вовсе не держу на него зла. Если бы он не вернул меня таким образом к жизни, я, вероятно, всё ещё была бы потеряна в глубинах моей травмы.
Нет, я не держу на него зла.
Напротив, я благодарю этого человека за то, что он осмелился бросить вызов моей женской ненависти. Однако, даже если я не перестаю оправдывать его угрызения совести, даже используя свой неуклюжий юмор, его галантность по отношению ко мне не позволяет ему простить себя.
Тронутая страданием моего двойника, я кладу успокаивающую руку на его.
– Я шучу, Дориан. Вы же знаете, я на вас не сержусь.
Его пальцы лихорадочно шевелятся и наконец переплетаются с моими.
Я вздыхаю с облегчением, в то время как он хранит молчание.
– Что вы имели в виду под «другому», милорд? – пытаюсь я заставить его говорить.
Его глаза поворачиваются ко мне, снова полные садизма к моему величайшему удовольствию.
– Это тоже будет объяснено в моём письме, – уклоняется он.
– Ах, это знаменитое письмо! Надеюсь, оно будет более вдохновлённым, чем у Джека.
Он подносит наши руки к своим губам, целуя мои пальцы с раздирающей душу преданностью.
– Как оно могло бы быть иначе, если его вдохновляет столь прекрасное влияние?
Я кашляю смущённым смешком, продолжая свой допрос, чтобы отвлечь свои плотские порывы.
– А что послужило причиной для Луция, что он так поддался вам?
– Моё обаяние? – невинно предлагает он.
Я хмурюсь.
– Он, кажется, не из этого лагеря, милорд.
– Никогда не недооценивай мои крылья, min sommerfugl.
Моя улыбка капитулирует перед его манипулятивным смехом.
– Я шучу, Эмилия. Даже если всё развращается, он меня не интересует. А что касается твоего вопроса, Луций когда-то был подручным одного из крупных имен в преступном мире. После... разногласий его босс послал его напасть на мой склад, предварительно предупредив меня. Я сам убил его сообщников, но оставил его в живых. По крайней мере, наполовину. Он сам предложил продать мне свою душу в обмен на голову своего главаря.
– И я полагаю, вы преподнесли её ему на алой тарелке?
– Только пилу. Ты должна знать, что я никогда не вмешиваюсь в чужие дела. В отличие от некоторых...
Я закатываю глаза.
– Почему же он тогда не взял бразды правления в свои руки после устранения босса?
Его вероломный рот изрекает очевидное.
– Потому что теперь бразды правления его жизнью держу я. Кстати, свеча на твоём именинном торте погасла?
После двухдневной борьбы со смертью Йоханна наконец вышла победительницей из этого изнурительного для моих нервов и нервов её мужа сражения.
Она медленно поправляется. Однако её выздоровление может занять несколько недель, прежде чем она снова сможет одна ходить по коридорам поместья.
Но даже если Дориан поддерживает свою жестокую игру в безразличие, я знаю от Йоханны, что он время от времени навещает её, чтобы проверить состояние её раны. Хотя он взял с неё обещание ничего мне не говорить, это было плохим знанием матримониальных устремлений его пациентки по отношению к нему.
Поэтому моя обида постепенно рассеялась в энтузиазме моей подруги и её мужа.
Рассеялась, вернее, растворилась в его нынешнем напитке, которым он наслаждается, сделав новый глоток.
– Вы же знаете, что нет, – ворчу я для вида.
– Тем лучше.
Я фыркаю.
– Проявите немного убеждённости, милорд. Будьте хотя бы минимально вежливы.
Его пальцы крепче переплетаются с моими, словно боясь, что их подобные исчезнут.
– Этот минимум учтивости был предназначен тебе, – говорит он голосом, вибрирующим от интенсивности. – Я же сказал тебе, Эмилия, неважно, сколько птиц умрёт в моей клетке, главное, чтобы ты была единственной, кому удастся из неё вылететь.
Не дав мне времени оправиться от моих эмоций, потрёпанных его сбивающей с толку искренностью, он делает второй глоток и восхищается её вкусом:
– Мм, восхитительно. Что это?
Я смотрю на него коварным взглядом.
– Иудино дерево.
Он смеётся.
– Очередное растение, выбранное наугад из твоей обиды, полагаю?
– Никакой случайности, только факты, милорд.
– В таком случае...
Он кладёт наши переплетённые руки на своё дерзкое сердце.
– Могу ли я тогда получить свои тридцать сребреников, о великая жрица моего сердца?
Мои ногти вонзаются в его грудь, вызывая его довольную улыбку.
– Я предпочла бы отблагодарить вас тридцатью ударами танто.
Его рот изображает разочарование.
– Жаль, а я-то думал, что ты выбрала меня в Иуды, чтобы вымолить мой поцелуй.
Мои щёки яростно розовеют, атакованные безнравственными видениями, отражающимися в его пылких радужках. Я сглатываю и наношу ему свой жалкий удар защиты.
– Значит, к счастью, ваши губы не могут мне его даровать, Дориан.
Его задумчивый взгляд скользит по моему рту. Бабочки тёмного желания бьют своими разочарованными крыльями в моём животе. Пока он облизывает языком мои два плотских искушения, я скольжу взглядом по его фиолетовому пиджаку, следя за золотыми арабесками в поисках зловещей крупицы.
Но ни один симптом, кажется, не хочет унести мою одержимость в могилу.
– Я сдаюсь с ядами! – сокрушаюсь я, тем не менее, с довольной улыбкой. – Я настаиваю на том, что вы не человек, милорд.
Его похотливость становится насмешкой:
– И от чего же моё исключительное, чудесное и неотразимое смертное тело должно было на этот раз погибнуть?
Я перечисляю на наших пальцах.
– У вас был выбор: сердечные расстройства, рвота, головные боли и... ах, смерть!
– Сожалею, что разочаровал, но митрида...
– Я ничему не верю, Дориан, – перебиваю я его. – Здесь есть что-то ещё, не так ли? Невозможно, чтобы вы отравились всеми моими растениями, включая те, которых у меня даже нет в оранжерее. Неужели вы тоже продали свою душу другому?
Искра удивления колеблет его синие зрачки, прежде чем отпустить их в океан тайн.
– Это тоже раскроет тебе моё письмо.
Я издаю глубокий разочарованный вздох.
– Значит, я ничего не узнаю, пока вы живы, но я не могу вас убить. Итак, я в тупике, задуманном вашим дьявольским умом.
Он внезапно отпускает мою руку. Его голос становится эхом моей боли.
– Ты останешься в нём не навсегда, Эмилия.
Боль от моей будущей потери терзает моё дыхание, парализует мышцы, укорачивает моё существование, уничтоженное его отсутствием.
А если я этого хочу? – хочется мне крикнуть ему.А если я ненавижу вас за то, что вы не оставляете мне этого выбора? А если я хочу вас до смерти? А если...
– А если ваше «навсегда» противоположно моему, Дориан?
– Тогда мой тупик станет твоей могилой, min sommerfugl. Ты молода, Эмилия, мир – это бесконечность освещённых проспектов, которые ждут только тебя. Не задерживайся в безвыходном положении моего безумия. Его тьма не заслуживает света твоего будущего.
Его резкий тембр раздирает мою кожу, словно лезвия, вонзающиеся в моё сердце.
Что больнее?
Прыгнуть одной в пустоту вселенной, лишённой его?
Или утонуть в пучине человека, который считает себя недостойным получить твою привязанность?
– Кстати, – спохватывается он. – Ты приняла решение относительно продолжения учёбы?
– Я думаю... Я полагаю, если вы позволите, что продолжу до докторантуры. Хотя я ещё не знаю, хочу ли я стать врачом.
– Когда начнутся занятия?
– В январе.
Он на мгновение замолкает, его глаза теряются в будущем, которое вне его трагической досягаемости.
Будущем, которое он даже не желает коснуться нашими переплетёнными пальцами.
– Тебе не нужно моё разрешение. Если я записал тебя на этот курс, то потому, что верю в твои способности и потому, что отказываюсь позволить твоему свету быть поглощённым тенью какого-либо мужчины, кем бы он ни был. Когда меня не станет, я хочу, чтобы ты была эмансипирована, в том числе и в своём замужестве. Никогда не позволяй себя порабощать, как все эти женщины из высшего общества. Освободись от условностей и не позволяй никому диктовать тебе, как себя вести. Какой бы дерзкой она ни была, это само собой разумеется.
Я изображаю слабую улыбку.
– Тем не менее, вы продолжаете навязывать мне некоторые из своих правил, Дориан.
Он наклоняется ко мне, его рука нежно гладит мою щёку. Я закрываю глаза, блаженная, облегчённая его вниманием, которого, как я думала, больше никогда не получу.
Это невозможно , – думаю я, внезапно в панике.
Нет, невозможно.
Как я смогу обходиться без них всю жизнь, если я с трудом выживаю шесть дней без него?
Его смерть убьёт меня.
Дориан совершит моё самоубийство, и я ничего не смогу сделать, чтобы помешать этому.
– Всё, что я делаю, всё, что я говорю, имеет единственную цель – заставить тебя расправить крылья. Я никогда не хотел прикалывать их к своей стене. Даже признаю, что какое-то время у меня было эгоистичное желание привязать их к своим... Пришло время тебе улетать, Эмилия. Я слишком долго держал твою весну в своей зиме.
– Дориан... – вымученно произношу я.
Равнодушный, демон улыбается и встаёт, чтобы сесть рядом со мной на диван.
– И чтобы завершить твою будущую эмансипацию...
Он достаёт маленькую красную шкатулку из кармана пиджака и кладёт её мне на дрожащие колени.
– Тебе не хватает этого. Tillykke med fødselsdagen, min sommerfugl.46
– Я думала...
– Что жизнь Йоханны была твоим подарком? Полно, я не настолько мелочен.
Я приподнимаю двусмысленную бровь, он усмехается.
– Оставим достоинства моей невероятной доброты, хорошо? Открой.
Мои руки колеблются мгновение, парализованные свадебным предзнаменованием Йоханны.
«А если он сделает вам предложение? Что бы вы ему ответили, мадемуазель?»
Мой ответ сжимает объятия моего корсета вокруг этих чувств, которые только и ждут, чтобы освободиться из своей клетки.
Я думаю... Я думаю, что...
– За смерть не выходят замуж, Эмилия.
Я вздрагиваю от дьявольского всеведения моего немыслимого супруга.
– Я никогда об этом не думала, – бесстыдно лгу я.
– Твоё «никогда» всегда было противоположно моему, – шепчет он, забавляясь. – Открой.
Опечаленная этой неуместной фантазией, я развязываю чёрную ленту и открываю шкатулку.
Тотчас же всхлип изумления срывается с моих губ, озарённых сияющей улыбкой.
Обрадованный моей реакцией, мой опекун освобождает кольцо из его бархатной темницы, чтобы позволить ему осадить своим элегантным великолепием безымянный палец моей правой руки.
Я с блаженством изучаю золотую бабочку, чья роскошная работа украшает мой палец с изысканностью, столь же сдержанной, сколь и экспансивной в своём несущем надежду символе.
Возможно, он пощадит нас , – безмолвно ликую я.Возможно, он выберет нашу жизнь.
– Оно великолепно, – выдыхаю я, тронутая. – Спасибо, Дориан.
– Да, столь же прекрасно, сколь и хрупко.
Он улыбается, и его рука демонстрирует мне свою предусмотрительность, касаясь моего безымянного пальца, чтобы сжать крылья бабочки с обеих сторон.
– Но стоит крыльям расправиться...
Шип внезапно возникает в центре его проклятого тела насекомого. Стрела, которая пронзает моё сердце насквозь, которая заливает мои вены ледяным отчаянием сожалений.
Этот перстень, этот адский круг отнюдь не знаменует союз наших двух душ.
О нет, Йоханна, никогда не будет никакой свадьбы...
– Она становится самой смертоносной, – заканчивает мой убийца. – Напитай жало ядом, пронзи тени своего будущего, Эмилия. И похорони навсегда мой тупик в своём прошлом.
Ибо его любовь – лишь похороны.
Глава 30
Глава 30
В начале
Эмилия
Комната Эмилии, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
15 сентября 1888 года
Кровавый путь снова открывается передо мной.
Знакомый, и всё же такой чужой.
Я чувствую его сквозь их боязливые крылья. Я воспринимаю его по биению их греховных сердец. Чёрные бабочки, полные ярости, угрожают выпотрошить меня своей правдой. Однако мне нет до этого дела.
Сегодня вечером их правда – моя.
И она ждёт меня в конце этого багрового ковра.
Кровь не смывается кровью, но вода моих слёз стала мне бесполезна. Дориан был прав, значение имеет только это пламя, что колышется вдалеке. Эти свечи, эти восковые огоньки, зажжённые во имя религии, сотканной из лжи. Я слишком долго поклонялась своей ненависти, и пришло время покончить с этой ересью.
Этой ночью рассказчик этой мрачной сказки сгорит в моём пепле.
Этой ночью я сделаю эту историю своей реальностью.
Пусть она станет моей могилой или моим спасением.
Восхищённая их колеблющейся верой, я бегу, задыхаясь, к их ритуалу из красного воска. Собравшись в большой круг на полу, их сияние превращается в пекло, когда я вступаю в их хор. Исполнив своё служение, они гаснут, погружая меня в глубокую тьму, прежде чем красный свет озаряет мессу моих воспоминаний.
И внезапно я вижу себя.
Маленький счастливый силуэт со светлыми косичками. Я играю со своим братом, отчитывая его за жульничество под любящим смехом наших родителей. Счастье. Басня, которую я считала невозможной. И всё же я пережила её, более того, я декламировала её целых десять лет, не подозревая, что её мораль будет сожрана червями их трупов.
Моя семья. Моё начало. Мой конец.
Внезапно страх хоронит их улыбки, когда трое вооружённых мужчин врываются в наш дом. Они кричат, приказывают нам, мне и Лукасу, держаться подальше от папы и мамы. Моё неповиновение стоит мне удара по лицу. Я истекаю кровью, я падаю, рука моего брата вырвана из моей. Моя мать умоляет, предлагает своё тело в обмен на наши жизни, но нашим демонам нет дела до такого договора. Они смеются, заставляя их встать на колени перед нами. Самый высокий грубо поднимает меня, принуждая мощной рукой мою шею смотреть, чтобы я могла запомнить.
Чтобы я могла умереть одновременно с ними.
– Смотри, – шепчет он мне на ухо. – И будь хорошей девочкой.
И я смотрю. Убеждённая, что моё послушание будет вознаграждено их жизнями, но их ножи наказывают мою наивность. Их лезвия перерезают глотки моих родителей, забрызгивая моё лицо их жертвенной кровью.
Я стону, я рычу, я умоляю Лукаса закрыть глаза. Я обещаю ему, что всё будет хорошо, что папа и мама просто уснули на мгновение. Что скоро мы все воссоединимся на небесах.
Ободрённый моей болью, мужчина, перерезавший горло моей матери, поворачивается ко мне с безумной улыбкой на губах. Он медленно приближается к моему брату, кладёт лезвие на его закрытые веки и обращает свой звериный взгляд на меня:
– У него серые глаза, красавица, они нас не интересуют. Твои же, напротив... о, да, герцог Девелтон обожает их. У тебя есть всё, чего нет у него, и ты отдашь ему это.
– Умоляю вас, – рыдает мой двойник. – Умоляю вас, сударь, пощадите! Господи, пощадите! Пощадите, не причиняйте ему вреда!
Он свирепо усмехается.
– Зло, малютка? Ты понятия не имеешь, что такое зло. Твоя драгоценная библия научила тебя лишь лжи. Бога здесь нет, зато здесь есть я. Так что молись мне!
Я взываю о своей преданности, я умоляю о прощении, но сталь, глухая к моим молитвам, дико пронзает правый глаз Лукаса.
– НЕТ!
Мои крики сливаются с криками моей близняшки, в то время как моя прежняя версия пытается, как и я, вырваться, чтобы броситься к брату.
Тщетно.
Мои парализованные ноги пригвождают меня к кресту моего кошмара, её – к кресту её реальности.
Мы ничего не можем сделать. Ничего, кроме как беспомощно присутствовать при его смерти.
Я рву на себе волосы. Я царапаю свою кожу. Моя кровь течёт в бешеном ритме его. Умоляю, сделайте так, чтобы это прекратилось! Остановите его, заклинаю вас! Дориан, придите, прошу вас! Придите! ПРИДИТЕ!
Я больше не дышу, я задыхаюсь; задушенная его агонией, удушенная своей трусостью.
Лукас плачет кровавыми слезами. Я слышу, как он умоляет меня о помощи, я слышу, как он кричит от боли, просит положить конец его короткой жизни, чтобы это прекратилось. Но дьяволу нет до этого дела. Он ликует, собирает жертву своего шабаша, разражаясь смехом, восхищаясь своим всемогуществом.
Нанизав орган на лезвие, он подносит его к моему лицу. Его безумие приказывает мне поклясться в верности, отречься от своей веры, умолять о его божественной милости. Я подчиняюсь, он начинает снова.
Моё страдание развязывает его жестокость, моя ярость удесятеряет его неистовство. Его лезвие выкалывает второй глаз, вырывает его из орбиты, вырывая моё сердце. Мой ослепший брат падает на колени, сражённый болью. Чудовище вытирает его кровь о свой пиджак, выкрикивая приказы своим подручным.
Внезапно их когти впиваются мне под мышки, отрывая меня от Лукаса, в то время как их главарь запрокидывает его голову назад.
Я – лишь безумие. Я – лишь лихорадка. Бред уносит меня в свои истерические химеры:
– Пощадите, – скулю я. – Пощадите, пощадите, пощадите, пощадите, пощадите. ПОЩАДИТЕ!
Его нож ложится на его шею, зверь показывает мне свои голодные клыки:
– Пощадите, пощадите, пощадите, пощадите, пощадите.
– Добро пожаловать в ад, малютка.
– НЕТ!
Кровавое цунами хлещет из его перерезанного горла, заглушая мою агонию, заливая мои лёгкие кровью от крови моей крови. Моё тело становится пеной, мои слёзы – каплями воды.
Я – бесконечность. Я – небытие.
Мои воспоминания обрушиваются неумолимыми волнами, и сегодня вечером, в этом океане, ставшем кладбищем моей памяти, я тону.

Мне холодно. Так холодно.
Всё – лёд в моей груди. Всё – огонь на моём теле. Я дрожу, съёжившись на дне этой клетки. Пол красный.
Кровь , – думаю я, —других, кто был до меня . Повсюду. Снова и снова кровь, пока не остаётся ничего другого, что можно было бы увидеть. Ничего другого, к чему можно было бы прикоснуться или что почувствовать.
Моя кровь ещё в моих венах. Сколько пройдёт времени, прежде чем он сделает её своей? Один день, шесть криков, тысяча слёз? Мой пустой взгляд устремлён на мою бледную руку. Прожорливые тени пожирают мою кожу, тьма упивается моим одиночеством.
Мне страшно. Так страшно.
Ужас покрывает мой труп липким саваном, сочащимся экскрементами и ржавчиной. Кусок чёрствого хлеба плавает в моей моче. Я ем его, он имеет вкус моей смерти. Мой худой палец стучит по прутьям решётки.
Тук-тук, кто я? Ты – агнец.
Странное имя для животного в вольере. Я должна быть птицей и улететь.Нет, ты – агнец. И три демона изрекли: вот агнец дьяволов, что несёт грех мира сего.
Дьявол – это любовь. Я знаю, он мне сказал. Неважно, каковы мои прегрешения, он прощает меня. Он находит меня красивой, он любит мои глаза. Мои такие синие глаза. Он хочет их, я отдаю их ему.
Его рука гладит мои волосы. Он хочет, чтобы я смотрела, как он это делает. Хорошо чувствовать себя любимой. Его тепло стало моим летом. Его отсутствие – моей зимой. Я больше не одна. Мама тоже так делала. Агнец становится стадом, моя клетка – бойней, неважно.
Я больше не одна.
Он трогает меня. Грудь, ноги. Иногда и там, внизу. Папа так не делал. Меня тошнит, но я улыбаюсь. Кажется, я люблю его, как клубничный пирог. Как небо без звёзд.
Любовь – это страдание, слово божье.
Нет, его слово.
Часто, когда я веду себя хорошо, он даёт мне поесть. Я не всегда веду себя хорошо. Что такое голод?
Мне больно. Так больно.
Мой живот вздувается, мои щёки впадают. Чего-то не хватает внутри меня, моё тело требует этого, но моя голова забыла, чего.
Любовь – это боль, слово агнца.
Я хочу пить. Так хочется пить.
Слёз больше нет, нет соли на языке. Тогда я ползу к жёлтой луже и пью. Животные тоже так делают.
Внезапно звук открываемого засова знаменует моё освобождение. Он вернулся! Он здесь! Я блею от радости, я кричу от восторга. Прощай, печаль, здравствуй, Ад. Дьявол уродлив, дьявол красив своими карими глазами. Он ненавидит их, я выколю их, так сильно я их обожаю. Он снова говорит мне, как я красива. Он вдыхает мой запах, он даёт мне пощёчину. Часто, но не всегда. Он трогает меня. Ещё, умоляю. Я ненавижу его. Нет, нет, нет. Я люблю его.
До смерти.
Он зажигает круг свечей. Красных. Я ненавижу. Я люблю этот цвет. Он просит меня лечь на спину.
– Ложись, маленький агнец, и покажи свою преданность своему пастырю. Я люблю тебя. Люблю, чтобы содрать с тебя шкуру. Люблю, чтобы заставить тебя выть.
Любовь – это подчинение, слово нас.
Я делаю то, что он просит. Я умею быть послушной. Он добрый, как Лукас. Он смеётся, когда я говорю ему это.
– Иди сюда, мой агнец, хочешь поиграть со мной в новую игру?
– Нет. Да.
Он достаёт из кармана странный нож. Он блестит, он сверкает. Как мёртвые звёзды в его глазах. Два демона появляются позади него.
– Подожди меня, – говорит он мне.
Да, моя любовь, пока мои кости не сгниют.
Демон волнуется, он кричит на него. Он поворачивается ко мне спиной, он говорит с ними. Что-то колет моё бедро. Серебристое светило, стальная комета.
Иди сюда, маленькая звезда, хочешь поиграть с агнцем?
Я порезалась. Моя кровь становится метеором, моё солнце обращается в затмение. Моя планета распадается на части, мой мир разрушается.
Я люблю его. Люблю, чтобы перерезать ему горло. Люблю, чтобы уничтожить его.
Любовь – это смерть, слово меня.
Его слуги уходят, Дьявол возрождается, и агнец испускает дух. Моя преданность поднимает лезвие, моя страсть вонзается в его горло, моё благочестие проливает его кровь. Я оплакиваю свою потерю, я кричу от его агонии. Его больше нет, но я есть.
Я хочу пить, я пью.
Я пробую карминный вкус его любви на своих грешных губах. «Всегда» – это не «никогда». Это хорошо, так хорошо больше не чувствовать себя одной. Быть с ним единым целым.
Больше. Я хочу ещё.
Дайте мне другие жертвы, дайте мне других пастырей, чтобы лелеять. Агнец голоден, и его желание вечно.
Любовь бесконечна, слово моей звезды.
Его приспешники возвращаются, они не одобряют моё новое царствование. Они хотят трон, цареубийство. Поэтому я подставляю шею и оставляю им их ад. Они могут убить меня, мне всё равно. Спойте мне вашу колыбельную, позвольте мне уйти и, главное, не будите меня.
Я устала. Так устала.
Мне снится красный рай, где дьяволы будут королями, а агнцы – королевами. Тогда я закрываю глаза, и мой мир погружается во тьму. Я ничего не вижу, меня больше нет.
Нет, маленький агнец, ты есть. Живи!
Как я могу, если он забрал у меня всё? Мою кровь, мою семью, мою жизнь.
Пламя мерцает в моей тьме, отвечая на моё отчаяние. Я вижу, как оно приближается ко мне, сжигает моих убийц странным светом. Он смеётся и убивает их на языке, который мне чужд.
Два демона падают из моего Эдема. Их облик меняется, искажается, превращаясь в ангелов рядом с моим возлюбленным. Мои ангелы. Я дрожу, когда их лица внезапно принимают посмертные маски моих родителей и моего брата.
Нет, нет, нет. НЕТ!
Я кричу, я воплю. Дьявол обманул меня, это был не он.Нет, он был любовью, но этот свет, ставший демоном, тот, что стоит передо мной и улыбается мне, этот – лишь ненависть и жестокость.
Это ты убил их, маленький агнец!
Нет, я невиновна! Это он! Он. Он. ОН!
Он забрал мою семью, перерезал их, заставив меня поверить, что они – другие. Он обманул меня, предал меня! За это я хочу его смерти. Я хочу её! В этом я клянусь.
Король-демон опускается на корточки напротив меня, моё светило, ставшее утренней звездой в его окровавленной руке. Он красив. Красив, чтобы я прокляла себя, красив, чтобы я прокляла его. Вот, значит, как выглядит Смерть с косой. Я ненавижу его, я проклинаю его! Однако при его прикосновении мне больше не холодно, я не хочу пить. Мне больше не страшно, мне не больно. Его присутствие согревает моё, прогоняет лёд, заставляя его таять в его взгляде. В его глазах, которые говорят мне, что я его, а он – мой. Что так было всегда и так будет вечно.
Рай может рухнуть, Ад может обрушиться, неважно, ведь эти миры существуют лишь для того, чтобы встретить тебя.
Его голос из могилы спрашивает меня, как меня зовут.
Тук-тук, кто мы? Я – бабочка, а ты – змей.
Его ледяная рука мягко сжимает мою шею, и у меня такое чувство, будто меня коснулись в первый раз. Это хорошо, так хорошо, как добро, которое причиняет боль. Я хочу вкусить нашу вечность в его объятиях, но я должна сделать его смертным.
О ты, змей, ты, кто есть моя жизнь, почему же ты забрал их? Неужели ты не видишь, что хочу лелеять тебя?
Почему, почему, почему?
С разрушительным спокойствием он предлагает мне наш выбор на ухо. Я могу ненавидеть его или обожать.
Любовь – это свобода, слово наших душ.
– Эмилия, прекрасная Эмилия. Чего ты хочешь больше всего на свете?
В начале нашей истории коварная судьба создала змея и бабочку, а затем разделила их. Она дала одному тьму, а другой – свет, чтобы их родственные души однажды могли встретиться, привлечённые своей противоположностью.
Жестокая судьба назвала эту тьму «ненавистью», а свет – «любовью».
Но на десятом году её жизни, когда они наконец соединились, свет бабочки оказался пуст и разбит. Змей, не в силах видеть своего двойника в таком состоянии, решил разделить с ней свою тьму, чтобы свет его второй половины мог засиять вновь.
И неважно, если день должен будет убить его ночь.
И неважно, если её свет будет сиять для другого, а не для него.
Так наше рождение стало апокалипсисом.
Так он принёс мне в жертву свою тьму.
Так я, в свою очередь, подарила ему свой свет.
– Убить вас, – отвечает бабочка. – Я хочу убить вас за то, что вы сделали.
И змей улыбается ей.

– Мадемуазель! Мадемуазель, Эмилия!
Встревоженный голос Сары резво возвращает меня в поместье. Я просыпаюсь с криком, ужас на моей коже, опьянение на моих губах. Алкоголь моей души, очищенной столь долгими годами горечи, испаряется, дистиллируя эйфорию, окрашенную гневом.
Дрожащими руками я сажусь, привалившись к изголовью кровати, чередуя нервный смех и облегчённые слёзы:
– Он не убивал их! – восклицаю я. – Я знала это, в глубине души... Да, я всегда это знала. Это была лишь иллюзия, галлюцинация из-за шока. Всё это время я думала, что эти лица были лицами моей семьи, но это были не они...
