Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"
Автор книги: Элоди Феберд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Глава 17
Глава 17
Лукас
Эмилия
Комната Эмилии, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
27 августа 1888 года
Мои окровавленные ноги бегут по кровавому пути, спеша достичь своего призрачного пункта назначения. В недрах тьмы рыдания указывают мне своим зловещим пением путь. Однако даже без них я способна ориентироваться в лабиринтах моего пандемониума.
Разве не построила я его на руинах моей боли?
Я считаю, я кричу шаги, которые мне осталось сделать до встречи с ними, чтобы изгнать свой страх перед их отсутствием.
Один, двадцать, сто.
Скоро. Да, ещё немного. Я почти пришла. Папа, мама, подождите меня, умоляю вас! Даже если я не могу обнять ваши призраки, даже если я не могу поцеловать ваши трупы, я выстрадаю ваши тысячи смертей, лишь бы не потерять вас снова.
Наконец, вдалеке вырисовывается тень. Чёрные бабочки, заточённые в куколке моего безумного органа, яростно бьются о мою грудную клетку, стремясь вырваться на свободу. Я стону от их побега, моё тело изранено их стальными крыльями. Однако, как и при каждой их режущей попытке, я продолжаю идти вперёд, с яростью в животе.
Я ожидаю, что тень раздвоится при моём приближении. Она остаётся отчаянно одинокой. И маленькой. Такой крошечной. Спина ребёнка, – с ужасом понимаю я. Мальчик едва пяти или шести лет. Но не какой-нибудь. Нет, этот кошмар не может приукрасить мои воспоминания, как и мой разум, сформированный этими зверствами. Жестокое предчувствие внезапно кричит мне развернуться, но мне всё равно.
Я не верю в сверхъестественное. Моя религия ограничивается кровью и местью, остальное – ничто. Остальное – всё. Как и стоны этого ребёнка.
Медленно я обхожу хрупкое тело и опускаюсь на колени рядом с ним. Он поднимает голову, его сомкнутые веки источают киноварные слёзы на его бледную кожу. Его тщедушные и дрожащие руки вцепляются в его безупречные светлые волосы, пока он убаюкивает себя призрачной песнью. Я смотрю, испуганная, на его кукольные черты, едва вышедшие из чрева матери, и я понимаю.
Он мне знаком, потому что мы оба были похоронены девять месяцев в одном гробу из плоти. Тот, кто где-то оплакивает своё отчаяние от того, что не смог защитить плоды своей утробы.
Мой брат.
Мои рыдания окрашиваются в красный на его щеке. Я обнимаю его, я целую его, я прижимаю его тёплое и эфемерное тело к себе, прежде чем оно тоже исчезнет в моём смятении. Его имя разрывает венчики моей амнезии.
Я молюсь ему, я боготворю его, словно это может озарить нимбом этого ангела и обречь его на рай.
– Лукас. Лукас.
– Сестра, мне холодно. Так холодно. Почему здесь всё черно?
Его тонкий голос бороздит мои внутренности, не оставляя в них ничего, кроме бесплодных пустошей надежды.
– Оставайся в моих объятиях, Лукас, я согрею тебя. Я… Всё будет хорошо, вот увидишь. Всё будет хорошо. Он больше не причинит тебе вреда.
Его тщедушная оболочка мечется в моих объятиях. Он пытается оттолкнуть меня, я не позволяю ему. Я задушила бы его своими поцелуями, лишь бы не отпускать.
– Нет, он вернётся! Мои глаза! Он ненавидит мои глаза! Но ты, о да, ты ему нравишься, сестра. Да, ты, он выбрал тебя. Отдай их ему.
Его тембр, охваченный, принимает пещерную и порочную тональность. Его смех… Нет.
Этот смех.
Тот самый.
Он вибрирует на моей коже, отдаётся эхом в моём ухе. Лукас рычит от этой демонической одержимости. Его тело корчится от боли, его руки отвергают меня, вырывают меня из наших объятий.
Оставшись одна в этой вечной зиме, я дрожу от этого нового оставления.
Мало-помалу это чудовище затмевает моего брата. Его губы овладевают своей марионеткой, чтобы набросить улыбку, достойную ночного создания.
– Ты, ты его агнец, Эмилия. У тебя есть всё, чего нет у него. У тебя есть то, чего нет у меня.
– Никогда! – восклицаю я в слезах. – Никогда я не отдам их вам! НИКОГДА!
Внезапно Лукас открывает веки под мои крики ужаса. Пустые. Чёрные. Его глазницы – лишь небытие и хаос. Там ничего нет. Лишь разбитое зеркало моего собственного существования с тех пор, как его не стало.
Я умоляю, отступаю, ползу назад, пока он парит ко мне. Архангел, падший по воле моего разума, херувим, принесённый в жертву моим сатанинским желанием. Этим желанием, испытанным к его палачу.
Его бездны приближаются ко мне, пока он неустанно продолжает выкрикивать своё преступление.
– Отдай их мне! Отдай их мне! Отдай их мне! Отдай их мне!
Опустошённая этой мерзостью, принявшей облик моего брата, я закрываю веки, чтобы заклинать его, без устали выкрикивая свой ответ.
– НЕТ!
Внезапно тишина касается меня своей благодатью. Я вздыхаю с облегчением и постепенно открываю глаза. Немой крик застывает в моём горле, когда я встречаю его взгляд, лишённый радужек. Его лицо приближается ко мне, его губы растягиваются на клыках, готовых разорвать мой рассудок. Я падаю в его адскую бездну, загипнотизированная слиянием наших лимбов.
Привлечённый моим поражением, он вонзает свои ногти внутрь моих глазниц, вырывая у меня крик боли.
Я кричу, мне больно.
Убейте меня, умоляю!
Дориан! Придите же, умоляю!
Тварь усмехается при этом имени, вонзая свои когти ещё глубже в свою бойню.
– Отдай их мне, Эмилия!
– НЕТ!

Резко вздрогнув, я выпрямляюсь в постели. Моя ночная рубашка, мокрая от пота, прилипает к коже наподобие савана. Мои зубы стучат в том же адском ритме, что и моё сердце.
Я вглядываюсь в тени – моего брата здесь нет.
Моя комната.
Я в своей комнате.
Я выдыхаю своё освобождение, прежде чем сесть на край матраса. Дрожь пронизывает моё тело неумолимыми спазмами.
Мои пальцы, дрожащие от ужаса, я накидываю на плечи шаль, но ничего не помогает. Лёд пропитывает мои вены опиумом моего бреда. Ничто не сможет избавить меня от этого сна. Никто не придёт залечить стигматы этой лихорадки.
Никто, кроме него.
Я обещала себе больше не искать убежища у Дориана, больше не обременять его своей слабостью.
Тщетно.
В этот проклятый миг он – единственное лекарство, способное согреть мою душу.
И если я должна заразить свою волю его ядом, чтобы исцелиться в его объятиях, да будет так.
Глава 18
Глава 18
А что, если мы отправимся на охоту, милорд?
Эмилия
Зимний сад, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
27 августа 1888 года
Пока я спускаюсь по главной лестнице, реминисценции моего сна навязывают мне своё мрачное размышление: неужели Лукас умер с вырванными глазами? Это не имеет смысла! Я думала… Я верила, что Дориан перерезал ему горло, как и моим родителям. Но зачем же их вырывать?
«У тебя есть всё, чего нет у него. У тебя есть то, чего нет у меня».
У меня нет ничего лишнего, или, возможно… Воспоминание о его радужках внезапно погружается в забвение. Были ли они голубыми, как у меня, или того же оттенка, что и у нашего отца? Даже если так, почему же мой опекун поступил с ним таким образом? Это совершенно не соответствует его методам пыток. За два года, проведённые рядом с ним, я никогда не видела, чтобы он убивал ребёнка, в отличие от взрослых, которые на них нападают. Я убедила себя, что он воздерживается от этого, чтобы не шокировать меня, однако жестокость Дориана уже доказала мне, что ему нет дела до моих переживаний.
Нет, он никогда не тронет ребёнка. Я готова сжечь за это свою душу в Аду.
Однако, если он убил только моих родителей, то кто же тот человек, который наложил свои когти на моего брата? Неужели у него есть сообщник, другой ученик, о котором я не знаю? Я хотела бы спросить его. Я хотела бы приставить лезвие к его белой шее и заставить его выплюнуть мои сомнения, но он был очень чёток на этот счёт несколько месяцев назад. Он не скажет мне ничего сверх того, что откроют мне мои кошмары.
Раздосадованная, я направляюсь к зимнему саду, позволяя нотам Пятой симфонии Бетховена сопровождать воспоминание о нашем разговоре.
– Ты должна идти по этому пути одна, min sommerfugl. Я не могу пройти его за тебя.
– А если я споткнусь, милорд?
– Я поддержу тебя.
– Если я упаду?
– Я поймаю тебя.
– А если я заблужусь?
Его рука на моей, его губы на моих пальцах.
– Я же сказал тебе, Эмилия, я всегда тебя найду.
– Но как мне узнать, что этот путь правильный, Дориан?
Ласковая улыбка, которая наполняет меня.
– Потому что у тебя не будет никакого желания оглядываться.
Если это так, милорд, то вы, несомненно, моё направление, потому что в этот миг у меня нет ни малейшего желания возвращаться в свою комнату.
Достигнув порога комнаты, мелодия встречает своими нотами трагическую симфонию нашей судьбы.
– Я думал, ты никогда не вернёшься, min sommerfugl.
С непозволительной поспешностью я сокращаю расстояние между нами. Мой опекун продолжает музыкальное произведение, позволяя мне вдоволь наслаждаться его рептильной грацией.
Его тонкие и ловкие пальцы извиваются на клавиатуре, высвобождая жестокость, взывая к нежности, и я не могу удержаться, чтобы не представить, как они исполняют эти пассажи на партитуре моего тела.
– Неужели меня вам не хватало, милорд?
Его голова склонена над инструментом, его непокорные вороновы перья крадут его свирепую улыбку.
– Я возвращаю тебе вопрос, Эмилия.
– Моя правда против вашей лжи.
Он разражается этим смехом, чью красоту не смог бы запечатлеть даже Бетховен. С трудом я вырываюсь из его магнетического очарования, чтобы вспомнить неприятную причину своего присутствия.
– Зачем глаза?
Ми-бемоль отвечает на мой запрос.
– Уж не путает ли меня ученица с доктором Джекиллом?
– Скорее с мистером Хайдом. Я повторяю вопрос, милорд: зачем глаза?
Он издаёт раздражающий оскал.
– Я не понимаю, о чём ты говоришь.
Мои ногти кусают мои ладони.
– Мой маленький брат, Лукас. Это вы вырвали ему глаза?
Он поворачивает ко мне своё невыразимое лицо, позволяя мне увидеть предвестники его падения. Те самые, которые я наблюдала два года назад, когда он соблюдал пост невинности.
Его черты, измождённые усталостью, его сапфиры, испещрённые красным, перламутр его кожи, ставшей почти трупной. Чудо его вечной юности умирает от отсутствия крови, придавая ему наконец облик тридцатилетнего мужчины. Однако, даже лишённый своего привычного блеска, он остаётся для меня самым ослепительным из всех.
Я охотно сожгла бы свою сетчатку, созерцая его, если бы не сгорала в ненависти. Если бы его собственные глаза не кальцинировались от желания.
– И кто же ещё мог это сделать, если не я?
Я энергично трясу головой.
– Я не верю в это, Дориан…
Он вздыхает и возвращается к нашему пианино.
– Неважно, Эмилия.
– Почему вы ничего не хотите…
– Я сказал, неважно, – сухо отвечает он.
– Дориан, умоляю вас, почему…
Его голос становится резким. Его улыбка – гримасой.
– Прекрати это, Эмилия.
– Почему?
– ХВАТИТ ТВОИХ «ПОЧЕМУ»! – выходит он из себя, внезапно прекращая играть. – Перестань задавать этот бесполезный вопрос, я же сказал тебе, я не отвечу на него!
Я вздрагиваю от этого необычного приступа гнева, пока он массирует виски, его губы искажены болью. За все эти годы он никогда не кричал на меня с такой жестокостью. Я прекрасно знаю, что он ни в коей мере не виноват в этом. Однако я чувствую себя не менее виноватой. Моя злопамятность хотела бы продолжать, моя привязанность должна была знать, когда остановиться.
Я не боюсь его, я не страшусь его голосов. Я лишь в ужасе от того, что вижу его заточённым в своём безумии, от того, что не могу освободить его от цепей. Он желает моей эмансипации, но сам порабощён ею. Зверь без устали мечется в этой клетке, которую я никогда не смогу открыть. Ибо ни одна оболочка в мире, кажется, не содержит ключа от неё.
Опечаленная, я смотрю, как глаза Дориана наполняются неприязнью к нему самому. Он одаривает меня встревоженным, полным вины взглядом, отпущенным моим.
Затем, в одно мгновение, он возвращает свою маску самонадеянности.
– Как ни приятно слушать, как ты пересказываешь мои убийственные подвиги, я не в силах наслаждаться ими сегодня вечером, min sommerfugl.
Его сведённая болью челюсть исчезает между его руками.
– Ваш дядя? – выдыхаю я.
Он трёт свой покрытый потом лоб.
– Вы с ним могли бы посоревноваться, кто из вас сведёт меня с ума.
– Думаю, я выиграю без проблем, милорд.
Его смех задыхается в его страданиях.
– О, я не сомневаюсь.
– Неужели вы никого не убили после индийского музыканта?
– Ты бы знала, если бы это было так.
– Неужели вы не можете найти жертву по своему вкусу?
Он откидывает голову назад и закрывает веки.
– Мог бы, если бы всё не казалось мне таким пресным.
Его глаза останавливаются на мне, когда его указательный палец касается его полных губ.
– Даже кровь имеет вкус пепла на моём языке.
Я топлю свою ревность в его бурном океане.
– Что ж, возможно, кровь месье Грэма сумеет возродить вашу страсть.
– А ты бы этого хотела? – удивляется он.
Какой смысл лгать?
– Вы прекрасно знаете, что нет.
Его отчуждение уступает место любопытству.
– Почему?
– Вы крадёте мои «бесполезные» répliques, милорд, – насмехаюсь я.
Его черты смягчаются от смеха.
– Томас – именно та причина, по которой мы с тобой должны быть осторожны, – продолжает он более серьёзным тоном.
Моя ревность уступает место надежде.
– Вы оставили его?
Новый взрыв смеха.
– Ах, Эмилия! Чтобы кого-то покинуть, нужно было сначала быть рядом с ним, а в моём случае я лишь вторгался в его тело.
– Я не хочу этого знать, – отрезаю я.
Он наклоняет голову набок, озорной вид на губах.
– Тогда не спрашивай.
Внезапно его лицо снова застывает в его галлюцинаторном инее.
– Что он вам говорит?
Он глубоко вдыхает и усмехается.
– Вещи, которые заставили бы покраснеть мою светловолосую весталку.30
Мою? Хотя это притяжательное местоимение вызывает у меня восхитительное головокружение, я не позволяю себе отвлечься от его досадного замечания.
– Неужели я служу лишь для того, чтобы поддерживать ваш убийственный огонь? Я больше не ребёнок, которого вы когда-то приютили, милорд. И я не буду похоронена заживо, обречённая больше не быть таковой в ваших глазах.
– Я знаю, min sommerfugl, – смягчается он. – К тому же я не могу быть судьёй преступления, которое сам замышляю.
Я хмурюсь от непонимания.
– Что вы хотите сказать, Дориан?
Его затуманенные глаза теряются в моих. В его теперь пылающих похотью радужках я читаю все пути нашего будущего, и все они без исключения ведут меня в одно и то же место – оправленное в шёлк и запрет.
– Что я должен заделать ребёнка, если хочу вторгнуться в женщину.
Я покусываю нижнюю губу, чтобы придать себе ту храбрость, которой ему так не хватает.
– Не предпочли бы вы остаться рядом с ней? Завоевать её?
Его огорчённая гримаса ранит меня больше, чем следует.
– Я могу овладеть многими телами, Эмилия, но никогда – твоим. Одна ночь, не больше. Всего одна, чтобы завладеть твоей ненавистью.
Разумеется, только это его и интересует. Глупая и наивная, Эмилия.
Моё сердце, израненное его предложением, отбивает мой ответ.
– Нам этого никогда не будет достаточно, и вы это знаете.
Ямочка углубляется на его щеке, прежде чем он отводит взгляд от меня.
– Одна ночь – это всё, что я могу тебе предложить.
Никогда не достаточно, милорд. Я ненавижу вас, я презираю вас, так почему же я хочу вас всё больше и больше рядом с собой? Что-то не так, я в этом убеждена. Он не мог убить моего брата, иначе я бы никогда не влюби…
Нет, нет, нет. Остановись, Эмилия! Ты заблуждаешься в ложных чувствах. Столь же искусственных, как и его интерес к тебе. Ты всего лишь кукла, с которой он позабавится один вечер, как с теми шлюхами, которых он навещает в борделе. Не больше и не меньше. Не позволяй ему стать твоим «всегда», стань его «никогда».
Прислушиваясь к эху моего сознания, уцелевшего от его плотских пламеней, я выпрямляюсь и с гордостью заявляю ему:
– В таком случае, возможно, я предпочту настоящее Тобиаса.
Его реакция не заставляет себя ждать и проявляется в резкости его голоса:
– Он не для тебя.
– Америка – земля завоеваний, милорд.
– А твоя – свобода.
– Тогда верните мне мою, Дориан. Верните мне половину моей души.
Он слегка вздрагивает перед моей мольбой и кивает странно печальным движением.
– Я не могу этого сделать, Эмилия.
– Почему?
Он горько улыбается мне.
– Потому что я не знаю, кем я стану без неё, – шепчет он.
Моё сердце падает на этот неровный склон, который он с удовольствием увеличивает каждый день своими словами и искусными жестами. Я думала, что знаю его, но смотрю на него как на чужака. Хочет ли он обладать мной телом и душой? Или хочет сожрать и то и другое? Я не понимаю его порывов, как и не могу истолковать свои. И я устала. Так устала от того, что не могу их отвергнуть.
Интонацией, теперь иссушенной аффектом, Дориан возвращает свою убийственную холодность.
– Ты вернёшь её с моим трупом,min sommerfugl . Не раньше.
Тягостное молчание воцаряется между нами. Его рептильный взгляд встречается с моим, расширяется от изумления перед моим отчаянием.
– Эмилия, я…
Стон боли внезапно прерывает его искупление. Его правая рука дрожит на его лице, искажённом его мучениями. Чувствуя, как его боль накатывает на моё собственное тело, я приближаюсь к нему и сажусь рядом с ним на сливовую бархатную скамейку.
Когда он поднимает голову ко мне, я отбрасываю своё колебание и касаюсь его щеки. Его ледяная кожа тотчас поглощает моё тепло. Я чувствую, как она постепенно успокаивается под моими ласками, как и усталый взгляд Дориана, в котором удивление уступает место облегчению.
Никогда ещё я не осмеливалась инициировать контакт между нашими телами, и это доставляет мне гораздо больше ощущений, чем в моих непристойных снах. Мой большой палец скользит по его губам, перекатывается по их чувственным изгибам, чтобы продолжить по подбородку, когда он останавливает его своими лихорадочными пальцами.
Дрожь. Удовольствие. Опьянение.
Наши соединённые дыхания следуют одному хаотичному ритму, навязанному нашей близостью.
Когда он закрывает веки со вздохом облегчения, я медленно наклоняюсь к его уху:
– Я тоже могу быть рядом, чтобы поймать вас, Дориан.
Я пришла за его объятиями, а теперь готова протянуть свои. Даже если я ненавижу его разрушительной страстью, я не могу позволить моей родственной душе истощаться в борьбе в одиночку. Потому что эта связь, которая нас объединяет, сделала бы нас жертвами его безумия.
Итак, я прижимаюсь щекой к его щеке и дарую ему, в свою очередь, свою ночь.
– А что, если мы отправимся на охоту, милорд?
Глава 19
Глава 19
Подпольная акушерка
Дориан
Бат-стрит,
Поплар, Лондон
27 августа 1888 года
Охотиться. Слово, извергнутое из глубины моих ран, чтобы покрыть её раны своими тёмными рунами. Слово, которое я инициировал, исповедовал, распространял на манер алой лихорадки по её озябшей коже. Я умолял её, заклинал, и вот теперь она призывает его на моё место.
Моя ученица. Моя бабочка. Моё самое божественное творение из всех моих святотатств.
Пока мой дядя вбивает в мои виски свои детоубийственные инстинктами, пальцы Эмилии, переплетённые с моими, ведут меня в полумраке Бат-стрит, опустевшей от торговцев, где ветхие трущобы в ночи разносят крики шлюх и отцов, избивающих своих детей.
Пока мы направляемся к жилищу с грязными окнами, моя ученица посвящает меня в мою роль и в интригу, разработанную её макиавеллизмом.
Я спокойно киваю, к великому сожалению моей нынешней любовницы, моя ясность потеряна в густом тумане моего безумия.
Я не вижу и не чувствую ничего, кроме властной потребности погрузить руки во внутренности, покраснить кутикулы, вонзить ногти в чьи-то органы, чтобы забыть, что мои порывы в воздержании.
– Должно быть, плоть твоей протеже так нежна, min dreng. Представь, как ты раздираешь её девичье сердце, грызёшь её кости своими жадными клыками. Разве это не было бы изысканно? Сейчас,min dreng. Сейчас. Сейчас. Сейчас!
– Нет!
Мой сдавленный крик вызывает движение тени рядом со мной. Её пальцы нежно сжимают мои.
Нет, я не испытываю никаких чувств, кроме плотского бальзама, который она изливает на мои шрамы.
– Её присутствие куда восхитительнее вашего,min farbror .
Его вопль ярости вибрирует в моём черепе. Я морщусь от боли, когда тёплая рука ложится на мою щёку. В безднах своего чёрного капюшона океанские зрачки Эмилии волнуются от беспокойства, топя меня в волне эмоций, в которой я, к своему удивлению, не хочу быть потерпевшим крушение.
Я не хочу её заботливости, я не желаю её сострадания, но я насыщаюсь им как голодный.
«Я не знаю, кем я стану без неё».
Мне не следовало признаваться ей в этом, но страдание иногда обдирает мою душу от её красноречия. А красноречие Эмилии с каждым днём всё теснее сплетено с моим. Обречена ли она с рождения мужчины или зверя? В конце концов, неважно, сливаются ли наши судьбы, клянусь, она освободится от меня только с моей смертью. Что бы ни случилось, я не позволю ей покинуть меня.
Из эгоизма. Из садизма. Из всего, что связывает нас с тех пор, как мой мир стал её адом.
Я хочу уничтожить её, я хочу пощадить её. Я хотел бы даже перестроить её, но меня уже не будет рядом, чтобы сделать это, так что… так пусть моё исчезновение вырвет ей сердце! Пусть она истекает кровью от слёз сожаления! Пусть она сдирает свою душу до тех пор, пока не лишится рассудка!
Я хочу своими ласками создать бездну в её груди. Вырыть своим членом подземный ход, навсегда соединяющий наши тела в безднах. Заставить расцвести на её губах пустоту, которую она никогда не сможет заглушить никем, кроме меня.
Ибо если она не принадлежит мне, то не будет принадлежать никому другому. Я лишу её её самой, кусочек за кусочком, чтобы обладать ею целиком.
Вот до какой степени наши души убивают друг друга, желая друг друга.
Вот до какой степени Эмилия сделала меня каннибалом.
Вот до какой степени я хочу сожрать её.
– Ещё немного терпения, Дориан. Держитесь, мы почти пришли.
Я заставляю себя усмехнуться.
– Я надеюсь для тебя, min sommerfugl. Мой дядя теперь фантазирует о вкусе твоих костей.
Её губы набрасывают озорную улыбку.
– Это недостойно кобры… разве только один из ваших предков не согрешил с собакой.
Я смеюсь над её острым юмором, когда мой притуплён моим безумием. Только она способна с такой лёгкостью подавлять убийственные порывы моего дяди.
Если бы её здесь не было, моё достоинство, несомненно, снова потерялось бы в простынях, запачканных спермой или гемоглобином, чтобы заставить его замолчать.
Но это тело… да, это тело бабочки гораздо более змеиное, чем тело шлюхи или трупа.
Сожрать её. Я хочу сожрать её.
Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её.
Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её.
В покаяние за свои непристойные мысли я ещё теснее переплетаю наши пальцы, когда мы входим в жилище подпольной акушерки.
В фиакре Эмилия объяснила мне, как эта женщина убивала не только плоды, но и своих клиенток. Согласно её расследованию, более дюжины женщин уже погибли в ужасных мучениях, включая одну из её бывших однокурсниц.
Преступление, которое должно было закончиться на эшафоте, если бы лондонское общество не терпело скандалов. Семьи, разумеется, замолчали это дело, слишком стыдясь падения своих дражайших детей.
В отличие от трупов, репутация не хоронится в могиле. Она эксгумируется в лжи и притворстве.
Гордыня – определённо мой любимый грех.
Я вспоминаю с радостью пылающие глаза моей ученицы во время её зловещего рассказа, указывающие мне на содержание наших будущих развлечений.
Она жаждет положить конец её деятельности, как и жаждет показать мне свои успехи. Я чувствую это в её гибкой походке хищницы, в её ловких и точных движениях, в её прозрачном цвете лица, восхитительно покрасневшем от предвкушения.
Моё обучение скоро протрубит призыв к моему концу и началу её царствования.
При этой мысли кончик моего скальпеля вонзается под мою грудную клетку, усеивая моё сердце сочащейся меланхолией.
Как бы мне хотелось однажды присутствовать при этом…
– Мадемуазель, месье, добрый вечер. Чем я могу вам помочь?
Своим гнусавым голосом растрёпанная дама лет сорока встречает нас в комнате с затхлым и металлическим запахом.
Засохшая кровь, – догадываюсь я, встревоженный. Я провожу языком по пересохшим губам.
Кровь, да, кровь. Эфир и другие телесные вещества, которые мне не терпится вдохнуть на её останках.
Пытаясь скрыть свою алчность за маской учтивости, я почтительно приветствую нашу жертву, в то время как уверенный тембр моей ученицы берёт верх над суетой её учителя.
Эмилия откидывает капюшон, изображая вид святой грешницы.
– Что ж, это… я нахожусь в… затруднительном положении.
Акушерка разражается жирным смехом.
– Я так и думала, дитя моё, иначе вас бы здесь не было. Но не волнуйтесь, миссис Уиллоби обо всём позаботится.
– Правда? О, благодарю вас, мадам!
Моя забавная улыбка внезапно теряется в чёрном взгляде нашей собеседницы. О да, без сомнения, ты из наших.
Иди, маленькая добыча, иди развлекись с нами. Если бы ты знала, как я умираю от желания развлечься с твоими внутренностями.
– Вы отец ребёнка или мадемуазель? – озадаченно спрашивает она меня.
Её замечание заставляет меня набросить хищную улыбку. Да, да, я сделаю из неё корону, а твои кости послужат мне троном.
Я знаю, как мой убийственный пост влияет на мою молодость, тем не менее, наши четырнадцать лет разницы не могут сделать меня родителем Эмилии.
– Как вы думаете? – язвлю я. – Должен ли я совершить инцест на ваших глазах, чтобы вы проглотили своё оскорбление? Это было бы с большим удовольствием…
Проворчав приятный выговор, Эмилия встаёт между нами, кладя успокаивающую руку на мой торс.
– Да, он отец моего ребёнка, мадам! Простите его за оскорбление, пожалуйста. Мы с ним пережили много испытаний в последние дни. Видите ли, мы безумно полюбили друг друга, миссис Уиллоби. К сожалению, мой отец воспротивился нашему союзу и велит мне выйти за другого. Я бы не стала избавляться от нашего ребёнка, если бы он согласился, но свадьба состоится скоро, а я… я…
Она разражается слезами столь трагично, что я кусаю щёки, чтобы сдержать своё веселье. Я, в свою очередь, принимаю опечаленное выражение.
К моему удивлению, гнев, кажется, хочет взять верх, когда я представляю её вынужденной к другим объятиям, нежели мои.
Она принадлежит мне. До самой смерти она принадлежит мне.
– Она твоя,min dreng. Твоя. Твоя. Твоя. Твоя.
Моя роль сорвана моей головной болью, я опускаю глаза, чтобы детоубийца31 не увидела в них ампутированный отблеск моего соперника.
– О, моё дорогое дитя, мне так жаль, – жеманничает она. – К сожалению, вы не единственная, кому приходится терпеть насильственный брак.
Эмилия всхлипывает, прежде чем грациозно промокнуть глаза.
– Правда, мадам?
– Да. Большинство моих клиенток находятся в таком же прискорбном положении, как и вы.
Она кладёт узловатую руку на щеку. Мысленно я перечисляю порядок действий, чтобы изъять её конечность.
– Но всё уладится, вот увидите.
Разумеется. Хорошая ванна в тёплой крови, и мой рассудок будет как новенький.
– Ты уже пользовался этим методом когда-то, min dreng32 . И не испытал от этого больше удовольствия.
– В самом деле,min farbror33 , я лишь навлёк на себя гнев Артура, которому пришлось днями оттирать ванну.
Под раздражённым взглядом Эмилии я издаю едва заметный оскал за рукой, вспоминая разгневанные морщины моего покойного дворецкого. Иногда мне не хватает его эффективности. Хотя Энтони когда-нибудь станет достоин своего места, его очевидное отвращение к моей работе иногда оставляет меня в недоумении. По крайней мере, у нас с Артуром было одинаковое художественное чутьё.
Какая расточительность!
– Итак, скажите мне, – продолжает акушерка, – на каком вы сроке?
– Примерно два месяца.
Костлявый отброс хмурится.
– Это поздно, вам следовало прийти раньше.
– Это проблема? – беспокоится Эмилия.
Наша хозяйка набрасывает беззубую улыбку.
– Нет ничего, чего бы не могли исправить мои иглы, мадемуазель.
Моя бабочка покусывает свои восхитительные губы.
– Это будет… больно?
– Немного, – отвечает она, пожимая плечами. – Но это цена, которую приходится платить за скрытую любовь. Не так ли?
– Несомненно, – торжественно подтверждаю я.
Эмилия поднимает на меня озадаченный взгляд.
– Вы заплатили бы её своим телом, если бы этот ребёнок был нашим?
Я незаметно киваю.
– Разумеется, нет, min sommerfugl. Мужчина, который жертвует своей женой, не заслуживает дышать рядом с ней.
– Я постараюсь запомнить это для моего будущего мужа, милорд. Тем не менее, Тобиас кажется мне вполне респектабельным.
Моя челюсть сжимается при безмолвном упоминании этого имени. Этот проклятый американец занимает слишком много места в её разговорах с Лукрецией. Должен ли я заставить его исчезнуть, прежде чем он найдёт своё место в нашем макабрическом сценарии?
Как раз есть клочок земли возле нашего лабиринта, который не прочь получить удобрение…
– Итак, – прерывает меня акушерка в моих размышлениях, – следуйте за мной по ту сторону занавески, пожалуйста. Месье, подождите нас здесь. Мы ненадолго.
Рука Эмилии собирается отпустить мою, когда я против воли удерживаю её. Как жалко! Я научил её обезвреживать свою жертву, так почему же я не хочу отпускать её?
Она смотрит на меня, ошеломлённая, затем встаёт на цыпочки и целует меня в щёку.
Поцелуй, который я хотел бы приговорить к пожизненному на моей коже.
– До скорого, любовь моя, – шепчет она.
Моё дыхание становится коротким от этого отвратительного знака привязанности.
Однако глубинное желание заставить её кричать толчками бёдер терзает мой член сладкой агонией.
Я подношу её руку к своим губам и оставляю поцелуй благоговения на внутренней стороне её запястья.
– Удачи,min kære.34
Она краснеет, дикий блеск таится в её зрачках, затем она отстраняется от меня и поворачивается ко мне спиной, чтобы последовать за акушеркой. Последняя задёргивает за собой занавеску, оставляя меня единственным судьёй представления Эмилии.
Сквозь запятнанную нищетой ткань я слышу, как они шепчутся о доверительных вещах и проклинают мужской пол, прежде чем концерт инструментов не повторит их представление, вероятно, осквернённое микробами.
Через несколько минут внезапно раздаётся глухой звук. Опьяняющий звук полотна, упавшего на пол, которое только и ждёт своего художника, чтобы преобразиться.
– Дориан? Можете войти.
С восхищённой улыбкой я вприпрыжку подхожу к своей ученице, чьи зрачки сверкают вожделением, в то время как её кукольный цвет лица одевается в нежный розоватый оттенок.
Никакой макияж в мире не сможет с таким блеском заменить убийственное возбуждение.
Её руки, лежащие на её волнующих изгибах, жестикулируют при моём приближении, чтобы представить мне своё подношение.
– Позвольте представить вам миссис Луизу Уиллоби, подпольную акушерку, убийцу женщин и, я надеюсь, мой первый успешный опыт на пути к эмансипации.
Я с гордостью изучаю шприц, вонзённый в шею женщины. Её успехи не перестают льстить моей учительской надменности.
