Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"

Автор книги: Элоди Феберд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7

Глава 7

Эмансипация

Эмилия

Малая гостиная, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

29 июля 1888 года

Мои сведенные руки принимают в своё гнездо маленького воробушка, чей разметавшийся светлый пушок щекочет мне щёку. Очарованная, я целую его в макушку, вдыхая этот нежный аромат невинности, которым я уже не могу пропитаться. Радостное лепетание отвечает на мою нежность, когда его маленькое тело ёрзает у меня в руках, уже спеша вернуться к своей матери.

Одетая в платье из слоновой пестротканой хлопчатобумажной ткани, моя элегантная компаньонка и подруга допивает чашку чая, затем отводит за ухо прядь своих длинных светлых волос.

Её умилённый взгляд пожирает шоколадный глазки маленькой Эстер.

– У неё есть сила, – восхищаюсь я, крепче прижимая её, чтобы она не упала с насеста.

– О да, – подтверждает её мать. – Подумать только, ей всего три месяца! Как же я жду, когда она наконец начнёт спать по ночам.

– Вы могли бы оставить её мне на вечер, если хотите побыть вдвоём.

– Спасибо, Эмилия, но мне пока достаточно и одного ребёнка.

Вместе мы позволяем нашему взаимопониманию вырваться наружу. С тех пор как Дориан поселил эту пару в особняке, мы с Джоанной очень быстро подружились. Мне нравится её прямота, её нежное соловьиное щебетание и её беспримерная доброта. В конце концов, не все души в этом владении прокляты.

– И какой же малыш, – поздравляю я её. – Умопомрачительный!

– Не обо мне ли речь?

Моя кожа покрывается опасно-восхитительной дрожью при звуке этого погребального голоса. Я поднимаю глаза на своего опекуна, чей барочный наряд великолепно сочетается с остальной его романтической персоной.

В это дождливое воскресенье на нём длинный чёрный пиджак с высоким воротником и золотыми арабесками. Его жилет того же оттенка с кричащими пуговицами покоится поверх белой рубашки, шею которой обхватывает пурпурный галстук-аскот. Того же оттенка, что и эти шёлковые брюки, слишком узкие, чтобы не давать воли моим фантазиям.

Мои щёки, которым приходится признать тот же градиент красок, я отвожу взгляд от его стати и наношу ему свой полярный ответ, согретый его радужками, которые, догадываюсь, раскалены.

– Вы, должно быть, перепутали это слово с «вырвать», Дориан.

Джоанна покашливает храбрым смешком, который очень быстро отбивает её уважение к хозяину.

– Не хотите ли подержать мою дочь на руках, милорд?

– Нет, спасибо, моя дорогая, – отвечает он, следя коварным глазом за моей реакцией. – Какими бы очаровательными они ни были, миниатюрные женщины меня не интересуют.

Чувствуя, как моё волнение растёт перед этим двусмысленным намёком, Эстер цепляется пухлыми ручками за мою шею.

– Взаимность, похоже, имеет место, Дориан, – парирую я поцелуем в её курносый носик. – Но ничего страшного, правда, мой маленький воробушек? Тётя Эмилия будет иметь тебя только для себя.

– Тебе так идёт, – вздыхает Джоанна.

– Что именно?

– Быть матерью. Ты когда-нибудь станешь замечательной матерью. Не так ли, милорд?

Его полупрозрачные глаза скользят эзотерическим взглядом по моим рукам, занятым ласками ребёнка, прежде чем ответить неумолимо-насмешливым тоном.

– Ребёнок не может родить другого ребёнка. Позвольте ей сначала немного повзрослеть, Джоанна.

– У нас всего год разницы, Дориан, – язвлю я.

Рептилия ликует от моего гнева.

– Я говорил не о возрасте,min sommerfugl . А о зрелости.

– Ваша не больше, чем у новорождённого.

При этих словах я наклоняюсь к Эстер и шепчу достаточно громко, чтобы этот демон услышал:

– Я солгала, моя крошка, ты гораздо зрелее его. Но никому не говори, договорились?

Она чирикает в знак вечной клятвы. Я затем осыпаю её пухлую щёчку воздушными поцелуями, мой жест пристально рассматривается удивительно смягчившимся выражением моего опекуна. Затем, возвращая свою обычную холодность, он поворачивается к своей служанке. Всякие следы мимолётной слабости исчезли в его величественной жёсткости.

– Ваш дорогой супруг просил меня передать вам, что он вас ждёт. Поэтому я распорядился подать фиакр.

– Вы слишком добры, милорд. Я сейчас.

– Могу ли я подержать её ещё немного? – лепечет она, протягивая руки.

– В самом деле, – отвечает он, пожимая плечами. Я, конечно, не так мил, как его мать, но…

Она протягивает руки, чтобы забрать своё потомство, я прижимаю её к себе чуть крепче.

– Хм, не знаю, – жеманничаю я. – Я могла бы соблазниться и оставить её.

– Поверь мне, – смеётся она, – ты вернёшь её мне после первой же смены пелёнок. У этой барышни, возможно, и есть зрелость, но с чистотой у неё пока проблемы.

– И вот я снова в игре, – ликует Дориан.

Я закатываю глаза и нехотя возвращаю ребёнка подруге, не преминув подарить последнюю лесть её очаровательной мордашке.

– Куда вы направляетесь? – с любопытством осведомляюсь я.

– К брадобрею. Энтони давно там не был. Не после того, как потерял своего друга Суини Тодда, упокой Господи его душу. Мне пришлось шантажировать его своими поцелуями, чтобы заставить сбрить эту ужасную бороду.

Я на мгновение напрягаюсь, моя непроизвольная реакция тотчас смягчается безмолвной угрозой Дориана. Перед смертью Суини Тодд попросил его ничего не рассказывать об их родстве с ней. И я тоже намерена уважать это. Это причинило бы ей слишком много страданий, а в этом особняке и так их достаточно.

– Я и не знала, что ты умеешь манипулировать, – шучу я.

– Брак, Эмилия. Лучшая сцена в мире, чтобы развить этот навык. Ты тоже когда-нибудь это узнаешь.

– О, моей кузине не нужно такое обручальное кольцо, моя дорогая Джоанна, – вмешивается граф. – Она уже преуспевает в этом искусстве, и самым изысканным образом.

Я поворачиваюсь к нему, набрасывая озорную улыбку.

– В самом деле, у меня был хороший учитель.

Его рот становится моим равным.

– Лучший из возможных.

– В таком случае, – продолжает Джоанна, – желаю тебе найти мужа, достойного тебя. В противном случае эта брачная сцена может оказаться для тебя весьма скучной.

Я касаюсь спинки Эстер, занятой тем, что она тиранит волосы своей матери. Хотя я и могу желать когда-нибудь выйти замуж и родить ребёнка, я, возможно, никогда не познаю счастья своей подруги. Птица и бабочка могут лететь вместе какое-то время, но там, где соловей парит в небесах, крылья последней всегда будут оставаться ближе к земле. Там, где ползает некая рептилия, занятая тем, что обвивается вокруг моего существования.

– Обещаю, что постараюсь найти его, где бы он ни обитал.

Карие глаза моей подруги совершают быстрый перелёт между мной и моим опекуном, прежде чем прищуриться от озорства.

– Кто знает, возможно, тебе не придётся ждать слишком долго?

Ошеломлённая, я сдерживаю себя, чтобы не сморщиться от этого отвратительного намёка, который тем не менее разливает свой мёд в моём горле, парализованном моим смятением. Разумеется, я испытываю более чем абсурдное желание и привязанность к этому мужчине, но стать его женой и родить ему детей…

Внезапно невыносимый жар разливается по комнате, ошпаривая мои непристойные фантазии. Породить жизнь из моей ненависти – нет, это было бы недопустимо.

Ещё бы ты её испытывала, Эмилия. Посмотри на него и осмелься признаться, что не чувствуешь ничего, кроме угасшего чувства.

Я тогда поднимаю голову на своего опекуна, чья сжатая челюсть приказывает реминисценциям моей ненависти. Похоже, разделить своё тело его отвращает меньше, чем жениться на моей жизни.

Я собираюсь прошипеть язвительное замечание, когда Джоанна поспешно встаёт.

– Я вас оставлю, пойду присоединюсь к своему бородатому мужу. Эмилия, милорд.

Она кланяется, прощаясь, и покидает комнату своей воздушной походкой. Спокойно мой опекун садится на её место, его длинные ноги скрещены перед ним, время от времени касаясь моих лодыжек, истомлённых этим неуместным прикосновением. Как он может одним прикосновением вызывать бурю столь же тонких, сколь и опустошительных эмоций в моей душе?

Вместо того чтобы уклоняться от этой близости, я ловлю себя на том, что незаметно задираю складки платья, чтобы предложить ему гораздо больше кожи, чем того требует простое плотское желание. Голодное отражение моего собственного аппетита сияет в его радужках, когда его нога постепенно поднимается по моей икре. Как сновидческое воспоминание о его уроке о жизненно важных точках.

Несмотря ни на что, нежность его жеста не достигает его рта, чья горечь превращает этот сладострастный пожар в пепел.

– О ком это она намекала? – осведомляется он охрипшим рыком.

– Простите, милорд?

Его желчь расширяет его улыбку.

– О каком потенциальном и злополучном муже она намекала?

В ответ на его злословие моё тело поспешно отодвигается на сиденье, удаляясь от его грубого тепла.

– Вас это не касается, Дориан, – возмущённо отбиваю я.

Нервный спазм углубляет его челюсть обиженной ямочкой. Странно, – думаю я. В конце концов, может быть, его отвращение было лишь следствием простого мужского соперничества? Нет, это гротескно. Это лишь та тщеславность, которая не может вынести никакой тени. Этот мужчина ничего ко мне не чувствует, кроме болезненной собственнической жилки по отношению к руке, держащей танто. Остальная часть женщины, которой я являюсь, его не волнует.

– Решительно, – наконец вздыхает он. – Наша зрелость прекрасно сочетается.

– Моя более развита.

– Само собой разумеется.

После долгих минут удушающего молчания, когда мы пожираем друг друга взглядами, он протягивает свои изящные пальцы к чайнику, собираясь налить себе напиток.

– О, нет, милорд, – быстро прерываю я его. – Этот не ваш. Он только для взрослых.

Он поднимает двусмысленную бровь.

– Однако ты его пила, кажется.

Я ворчу на своё раздражение под его насмешливым смехом и обращаюсь к служанке гневным голосом, не сводя глаз с грубияна.

– Милли?

– Да, мадемуазель?

– Принеси милорду его чай, пожалуйста.

– Да, мадемуазель.

Чашка с сиропообразным ароматом появляется на маленьком столике, разделяющем нас. Как ребёнок в Рождество, Дориан потирает руки от радости, прежде чем вдохнуть зловещий нектар.

– Я не узнаю аромат, – радостно заявляет он.

– Ваша смерть от этого будет лишь слаще.

Он издаёт довольный оскал и делает глоток. Тотчас его глаза расширяются от сладкой досады.

– Проблема, милорд?

– Никакой, Эмилия, – покашливает он. – Тропическое растение?

– Оно не отсюда, в самом деле. По крайней мере, судя по вашему последнему грузу.

Я наклоняю голову, моя свирепость отвечает на игривость, укоренившуюся в его учительской гордости.

– Слишком недавнее для вашего митридатизма, – уточняю я.

– Я, однако, не припоминаю, чтобы заказывал такой товар на свои склады.

– Нет, разумеется. Я позволила себе отправить письмо Люциусу, приказав ему добавить его к следующей поставке. Между прочим, вы очень хорошо сделали, что отправили его эмиссаром за границу, Дориан. Его присутствие оказывается мне весьма полезным.

Его величественная фигура выпрямляется от гордости.

– Как ты знаешь, я всегда принимаю правильные решения, Эмилия. Но что ж, ты меня удивляешь. Я думал, ты его опасаешься.

– Когда стремишься к вечному покою своего врага, милорд, иногда приходится усыплять свои сомнения по поводу союзника.

Он смеётся, делает новый глоток и снова кашляет. Впервые за девять лет, проведённых рядом с ним, я вижу, как на его перламутровой коже распускается розоватый венчик. Его высокие скулы покрываются тонким оттенком, придавая его сверхъестественной красоте реалистичности.

Внезапно видение этого оттенка, на этот раз вызванного нашими соитиями, предстаёт передо мной как ужасная очевидность.

Чёрт возьми, я хочу этого мужчину. В своей постели, в своём теле и…

Нет. Только это.

Я прочищаю горло, желая стереть конец этого списка желаний, предназначенного злому гению, сидящему рядом со мной.

– Вы хотели поговорить со мной, милорд?

– В самом деле, – отвечает он хриплым голосом. – Я решил, что пора начинать твой последний урок.

– Вы решили?

– Скажем так, твои успехи сильно меня к этому поощрили.

– Я предпочитаю это.

Его неверная рука лениво ползёт по столу, чтобы завладеть моей. Надменным взглядом он переплетает наши убийственные пальцы и подносит их к своему убийственному рту.

– Отсюда и мой выбор слова. Разве доставлять тебе удовольствие не является неотъемлемой частью моей роли учителя?

Не отпуская меня, он подносит чашку к губам и морщится.

– Калотропис17 ?

Я, в свою очередь, отпиваю глоток своего более целомудренного чая, не преминув задохнуться, заметив наши всё ещё переплетённые пальцы. Игра рук, настолько естественная, что становится тем более обезоруживающей с каждой новой партией.

Неужели так ведут себя супруги в интимной обстановке? Играя, попивая чай и не пытаясь отравить друг друга? Представить эту банальную повседневность с другим мужчиной заставило бы меня бежать без оглядки, но с ним я могла бы задержаться в его аду.

– Ну что вы, Дориан, – с трудом глотаю я. – Я могу гораздо лучше.

Мы обмениваемся понимающим взглядом, пока я внимательно слежу за каждым его симптомом.

– Вы чувствуете какой-нибудь эффект?

– Кроме моего языка в огне, пока нет.

– Странно. А я-то думала, он уже сожжён вашим сарказмом.

– Твоя почтительность по отношению ко мне, должно быть, его притупила.

– Значит, к счастью, я его разжигаю.

Мои глаза скользят по его пухлым и чувственным губам, когда иллюзия его серых губ, навеки закрытых грязным швом, накладывается на них. С тех пор как я посетила морг в сопровождении доктора Джекилла, это зловещее предзнаменование не перестаёт меня мучить.

Я должна фантазировать о его трупе, а не о зарождении чувств, автором которых он никогда не будет. Ни получателем.

– Каково же будет содержание этого последнего урока? Уметь организовать ваши похороны? – иронизирую я, чтобы скрыть своё волнение.

Его большой палец ласкает мою ладонь.

– Не будем забегать вперёд, min sommerfugl. Хотя мне любопытно, какой гроб ты собираешься мне выбрать.

– Я бы удовлетворилась тем, в котором вам приходится покоиться каждую ночь.

– Вольна прийти и проверить свои слова.

Он целует мои побелевшие от нервов костяшки.

– Как ты уже знаешь, моя спальня всегда для тебя открыта.

Я быстро вырываюсь из его завоевания, когда разочарование вторгается в его зрачки, охлаждённые моим отвержением.

– Я думала скорее послать туда Уинстона. В конце концов, это он будет вас хоронить.

Он прижимает свою теперь уже лишённую моего тепла руку к груди.

– Неужели ты так жестока? Этот большой болван даже не умеет сажать простой кустик, а величие моего тела… Нет, лучше попроси Лютера. Он сотворил чудеса с могилой Артура.

При этих словах, лишённых аффектов, он пьёт и давится приступом кашля.

– Коричник? – хрипит он.

– Китайская пряность? Вы что, милорд? Это было бы слишком очевидно. Нет, поверьте, вы её ещё не пробовали.

Я наклоняюсь к нему. Моя кожа, освобождённая от его, позволяет мне вновь соединиться с моей местью.

– Ваша спальня всё ещё так же доступна для меня?

– О, более чем когда-либо, Эмилия, – мурлычет он.

Моё имя умирает в капризе его горла, раздражённого напитком. Мимолётный проблеск беспокойства тонет в его аномально бурном океане. Неужели он опасается своего преждевременного ухода с поста учителя?

– Godt18 , – продолжает он почти неслышным тоном. – Итак, мы говорили о твоём последнем уроке.

– Мне казалось, что да. Однако это было до того, как вы начали задыхаться.

– Я ещё дышу, Эмилия, – с трудом выдыхает он.

– Ничтожная деталь, которая исчезнет через несколько минут.

– Правда? Мне это кажется скорее обобщением, которое затягивается.

– Что это значит? – раздражённо спрашиваю я.

– Что твоё обучение ещё не завершено. Я научил тебя всему, что знал, теперь ты должна применить это на практике, эмансипировавшись от меня.

– Наблюдение, инициация и теперь эмансипация? Это программа вашего учебника идеального убийцы?

Он снова кашляет, ослабляет свой галстук-аскот небрежным пальцем и пробует новое ядовитое предложение.

– Бадьян?

– Грубо, вам не кажется?

– Разумеется, ты права, – с восторгом соглашается он.

Он расцепляет ноги и слегка наклоняется вперёд, не преминув выпить чай до дна. Я могла бы прожить рядом с ним целую жизнь, и этот мужчина никогда бы не перестал меня удивлять.

Неужели это твоё последнее желание, Эмилия?

– С этого момента, – продолжает он, – я позволю тебе выбирать свои жертвы, методы развлечения и способы убийств. Важно, чтобы ты могла найти свой собственный язык, не прибегая к подражанию. Даже если, признаю, превзойти меня будет нелегко.

– Тем не менее, не невозможно.

– Это слово никогда не входило в твой лексикон, Эмилия.

Его рука делает жест в мою сторону, но спохватывается, завершая свой путь в его непокорных волосах. Затем он ставит пустую чашку и раскрывает руки в знак провокации.

– Удиви меня, мучай меня, дразни меня и, возможно, однажды ты будешь способна меня убить.

– Ваша смерть будет моим дипломом?

– И твоей оценкой, выставленной по твоему способу действия.

Вглядываясь в дно фарфора, он хмурит лоб, покрытый тонкой плёнкой пота. Я кусаю щёки, чтобы не выдать своего веселья.

– Скажешь ли ты мне когда-нибудь, что я сейчас смакую?

– Не предпочтёте ли вы, чтобы его эффект стал для вас сюрпризом?

– Я хочу знать название моей смерти, – протестует он, дразня. – Это вопрос моей гордости.

Не в силах больше сдерживаться, я разражаюсь небрежным смехом, за которым следует эхо его, прежде чем торжественно заявить ему.

– Я принимаю ваш третий урок, милорд.

– Принимаешь?

– Да, именно так я и сказала.

Он поднимает озадаченную бровь.

– Раньше ты бы вырвала его у моего терпения.

– Зрелость, Дориан. Как вы сказали, она прекрасно сочетается с вашей.

Он на мгновение отворачивается, однако его сбивающий с толку шёпот успевает достичь меня.

– Если бы дело было только в этом…

– Простите, милорд?

– Ничего, – вздыхает он, возвращаясь ко мне. – Всего лишь мой дядя, который думал вслух.

Лезвие правды разрывает моё сердце, жадное до его. Однако мой опекун более искусен в распространении смерти, чем в провозглашении своей веры в человеческий вид.

Своей веры в меня.

– Вы были правы, – лихорадочно замечаю я ему. – Они кричат громче, чем наша ложь, вместе взятая.

Затем, не позволяя себе дожидаться его жестокой двойственности, я встаю и направляюсь к двери. Достигнув порога, я оборачиваюсь, и фальшивая улыбка отвечает на озадаченный взгляд моего опекуна.

– Гвианский птичий перец. Безвредный, но очень острый. Видите, Дориан, мой урок уже начался.

Глава 8

Глава 8

Женщины

Мысли незнакомца

Джордж-Ярд

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Женщины.

Хрупкие, ничтожные маленькие создания, чьё тело служит лишь для того, чтобы принимать нашу августейшую семя. Продажные, порочные и глупые. Цветы, увядшие с самого рождения от наших властных и повелительных рук, вечно томящиеся под нашим игом. Мужское превосходство повелевает нам контролировать их, моё же велит мне уничтожать их. И мне не терпится вырвать порочные лепестки этого цветка мостовой, что вцепилась мне в руку.

С румяным лицом и формами более щедрыми, чем её жалкий рот, проститутка ведёт меня по узкому переулку, пожираемому тьмой.

Мне даже не пришлось использовать своё влияние. Три пенса, улыбка – и шлюха уже у моих ног, чтобы оказывать мне свои жалкие услуги. Закончив, она вытерла уголки своих губ, блестящих от моего мужского триумфа, глаза её померкли от женской покорности. Когда её рабство впитало моё семя, я бросил ей новую монету, приказав отвести меня в более спокойное место, чтобы взять её. Её унижение, выгравированное на грязном тротуаре, поднялось, лишь поправив свой чёрный чепец и послушно кивнув.

Хрупкие и тленные.

Тушка, созданная исключительно для удовлетворения моей благородной потребности. Той, которую я наконец смогу утолить сегодня вечером после стольких лет притворства кем-то другим. Её оболочка, сгнившая от нищеты, станет кораблём моего первого успеха, моего последнего благоговения.

Жжение моего возбуждения иррадиирует в моих яйцах, напряжённых от оргазма, готового излиться на её испорченную кровь. В моих глазах, закатившихся от предвкушаемого наслаждения, её тело никогда не будет столь желанным, как в разложении. Неподвижное, покорное, склонное принимать моё обожание. Укротить женщину требует королевской строгости, и мой член – самый суверенный угнетатель из всех существующих.

Мой славный, разъярённый член сокращается, спеша высвободить эти порывы, похороненные так долго. Вечность лжи ради одной бессмертной истины.

Мои пальцы в перчатках дрожат от нетерпения на лезвии, зажатом в правом кармане. Лихорадочно я порезаюсь о его остроту и стону от этого преждевременного экстаза. Боль – лучший афродизиак, красный – самый чистый из цветов, и я жажду излить её жертву.

Распухшая добыча рядом со мной насмешливо комментирует свою кончину.

– Не бойся, милый, не нужно бояться. Я буду нежной.

О да, несомненно, твои органы будут нежны, когда я вырежу их. Такими же покорными и мягкими, как твоя плоть, тающая от ужаса под моим ножом. Моя фантазия сочится по моим мышцам начинающего хищника, я набрасываю успокаивающий оскал, когда каменная арка поглощает наши два силуэта, сплетённые смертью. Подобно божественному знамению, голос кричит на улице о моём будущем злодеянии:

–Убийца!

Шлюха ворчит в мою шею.

–Пойдём, поищем другое место, милый. В последнее время улицы небезопасны.

–О, ты даже не представляешь , – вкрадчиво шепчу я, вызывая её истерический смех.

Профессионалка оглядывает окрестности в поисках зрителя, который не заплатил бы за представление, затем ощупью ведёт меня по лестнице в ветхое здание, и мы останавливаемся на первой лестничной площадке.

Густая тьма скрывает её бесчестное лицо. Я не вижу её, но её дыхания достаточно, чтобы разжечь мои обострённые чувства.

–Хочешь сделать это здесь? – вкрадчиво шепчет она мне на ухо.

Моя рука жадно ложится на её левую грудь. Плоть, жаждущая воздать мне почести, которые её ранг самки обязывает её оказывать.

–Да , – выдыхаю я. —Здесь прекрасно.

Женщины.