Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"
Автор книги: Элоди Феберд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
Глава 26
Глава 26
Занавес
Эмилия
Малая гостиная, поместье Соулридж
Холланд-парк, Лондон
2 сентября 1888 года
– Послушай-ка это, Эмилия: «Какую бы информацию полиция ни имела и ни считала нужным держать в секрете, мы полагаем, что их внимание особенно приковано к личности, известной под псевдонимом "Кожаный фартук"».
Я поднимаю взгляд от рукописи, хмурясь на эти нелепости, написанные пером невежества.
С момента убийства той, кого теперь опознали как Мэри Энн Николс, бульварные газеты не перестают пытаться установить скандальные связи между несколькими нераскрытыми делами. Странное совпадение: все жертвы были проститутками, брошенными мужьями и живущими в нищете. Если это действительно так, если такой убийца существует на наших улицах, то мы с Дорианом имеем дело с избранной добычей.
О, как же мне не терпится её вкусить.
– «Кожаный фартук»? Это смешно, – возмущаюсь я.
– Да, они пишут, что некий мужчина был замечен вечером, пристающим к жрицам любви. Он якобы одет в упомянутый кожаный фартук и имеет черты, «сродни еврейским», ибо, цитирую: «ни один англичанин не способен на столь варварский поступок, который может быть совершён только иностранцем».
Я внутренне смеюсь, думая о датском происхождении Дориана. Возможно, Manchester Guardian не совсем неправ. Тем не менее, моё недавнее кровавое крещение не может дать им полного основания. Неважно, какой мы национальности: зло не имеет родины, как только его дом покоится в адском пламени.
Золотистые кудри колышутся, когда она обращает свою тревогу ко мне.
– Как думаешь, он ударит снова?
Мой взгляд теряется на рисунках в газете, воспроизводящих тело Мэри Энн Николс в гробу. Моё новое, хищническое видение накладывает затем тело доктора Джекилла и Бенни на эту блёклую и грубую инсценировку.
– Непременно. Теперь, когда журналисты заинтересовались его творением, он захочет ещё большего признания. Он художник. Разумеется, не столь одарённый, как Дориан, но его врождённое чувство зрелищности нельзя отрицать.
Подруга вздрагивает и кутается в шаль.
– Не знаю, как ты можешь браться за такую задачу, Эмилия, – сокрушается она. – Я нахожу это всё же довольно отвратительным.
Удручённая её замечанием, я смотрю на её округлившийся силуэт, глаза, отмеченные мягкостью материнства. Хотя мы редко говорим на эту тему, её учтивость ещё никогда не позволяла себе судить о моём обучении.
Я тяжело сглатываю, разочарованная, что её обычная доброжелательность на этот раз решила превратить меня в якобсоновское чудовище из паноптикума.
– Ты... Ты находишь меня ужасной?
Уловив нотку горечи в моём голосе, она тотчас покидает своё кресло, чтобы присоединиться ко мне на диване. Её рука берёт мою, скрепляя нашу дружбу.
– О, нет, Эмилия, никогда! Прости меня, я совсем не это хотела сказать. Я говорила о всей этой крови и всех этих... вещах, которые вы делаете в чистилище. Но что бы ты ни делала, моя любовь к тебе останется такой же нетронутой, как и твоя доброта.
Я печально усмехаюсь.
– Ты правда веришь, что я ещё достойна такого чувства?
Она крепче сжимает мои пальцы, переплетая их со своими.
– В тебе есть добро, Эмилия. Как и в нём. Просто годы и испытания похоронили его немного... глубже.
Я насмешливо приподнимаю бровь.
– Значит, мне придётся вонзить свой танто в самую глубину его чувствительности.
– Ты всё ещё намерена его убить? – удивляется она.
Я отвожу взгляд. Мой разум проходит сквозь стены, чтобы своими когтями, затупленными нашим желанием, приласкать его подобие.
– Я больше не знаю, Йоханна, – болезненно признаюсь я. – Иногда мне хочется только одного: чтобы он исчез, чтобы он наконец ушёл из моей жизни. Однако мне достаточно на мгновение представить его отсутствие, чтобы задохнуться и начать искать его повсюду в поместье.
Она нежно поправляет прядь моих волос в пучке.
– Ты также достойна и этого чувства.
Я качаю головой.
– Оно слишком болезненное.
– Лучшие чувства – такие.
Мы обмениваемся понимающей улыбкой, затем она подбородком указывает на книгу, лежащую у меня на коленях.
– Что ты читаешь?
– Очередной «шедевр» Оскара Уайльда: «Портрет Дориана Грея».
Она фыркает от смеха при упоминании этого более чем уместного названия.
– Это хорошо?
– Так же претенциозно, как и он сам.
Я гримасничаю от своей откровенности.
– Да, это так.
Как могло бы быть иначе, когда его слова так точно описывают нашу общую привязанность к одному и тому же мужчине?
– Тем не менее, – продолжаю я, – его наверняка запретят.
– Почему ты так думаешь?
Я перелистываю страницы назад и ставлю палец на своё любимое место. То, которое, к несчастью, будет отлучено от культа благопристойности.
– Вот эти строки: «правда, я боготворил тебя куда сильнее, чем мужчине подобает боготворить друга. В каком-то смысле я никогда не любил женщину».
– О, в самом деле, – соглашается она с возмущённой гримасой. – Это прекрасно, но ужасно неприлично.
Я пожимаю плечом, желая с ней поспорить.
– Любовь никогда не должна быть неприличной. Будь пол другого таким же, как у тебя, или нет.
В её глазах загорается дикий огонёк.
– Кстати об этом, куда подевался твой противоположный пол?
Я закатываю глаза.
– В своём кабинете, занят очередной поставкой из Индии.
– Он мог бы хотя бы ради твоего дня рождения приложить усилия, – хмурится она.
– Как раз наоборот, – возражаю я. – Он сказал, что торопится закончить побыстрее, чтобы сегодня вечером отвести меня в театр.
Её голос взлетает до высоких нот.
– В театр? О, как это мило, тебе повезло! Энтони никогда не хочет меня туда водить.
– Что ж, когда-нибудь мы сходим вдвоём.
– При таком раскладе, думаю, нас будет три дамы. Эстер растёт так быстро, – вздыхает она. – Лукреция, Ленор и Кэтрин тоже будут?
– Нет, Лукреция интригует, Ленор забавляется, а Кэтрин встречается со своим женихом в Йоркшире. Их свадьба уже назначена на 26 сентября.
Так же, как и имя моего кавалера. Я устало вздыхаю, чтобы отвлечь внимание от этой улыбки, которой не терпится отправиться на эту церемонию под руку с Дорианом.
– Неважно, что их не будет. В любом случае, мы всегда празднуем мой день рождения вдвоём.
– Почему?
– Не знаю, – признаюсь я. – В конце концов, не потому, что я не просила его об этом в четырнадцать лет. Он просто ответил, что этот день принадлежит только нам.
– Как романтично! – ликует она.
Я сжимаю губы, чтобы обуздать её романтические порывы.
– Трагично, хочешь ты сказать.
– Хм, судя по широте твоей улыбки, я бы поспорила в пользу водевиля, а не греческой трагедии.
– Ты, несомненно, имеешь в виду сегодняшнюю пьесу. Не так ли, моя дорогая?
Она подмигивает мне, а затем её выражение становится торжественным, как всякий раз, когда она дарит мне свои советы жены и женщины.
– Твоя жизнь – это сцена, Эмилия. Будь её актрисой, но никогда не теряйся за кулисами лжи. Особенно когда твоя правда пылает в твоём талантливом взгляде комедиантки.
– Клянусь Изидой! – восклицаю я со смехом. – Что вы сделали с моей подругой?
Она хмурит светлые брови, а затем разражается смехом.
– Беременность, Эмилия. Она меняет и тело, и разум. Надеюсь, ты когда-нибудь испытаешь это сама.
Я открываю рот, чтобы провозгласить неосуществимость такого счастливого события, когда перед нашими глазами появляется Сара.
– Мадемуазель, милорд велел передать, что он скоро закончит.
Я намеренно игнорирую понимающую улыбку и отвечаю своей горничной.
– Спасибо, Сара. Присядь-ка с нами, выпей чаю.
Она вздрагивает, теребит фартук и нервно смотрит на входную дверь.
– О, нет, это было бы не... уместно.
– У меня день рождения, Сара, – возражаю я дружеским тоном. – Сегодня я решаю, что уместно. И я хочу быть окружённой моими подругами.
Её чёрные глаза порхают между нами и порогом.
– Дело в том, что у меня много дел, мадемуазель.
Я указываю на свободное кресло напротив нас.
– Тогда мы не задержим тебя надолго. Садись, Сара. Пожалуйста.
Она краснеет от моей просьбы, лишённой приказа, и заикаясь соглашается.
– Хорошо, мадемуазель. Спасибо, мадемуазель.
Довольная, я наклоняюсь и наливаю чай в её дрожащую чашку. Затем я издаю вздох облегчения, выпрямляясь на диване. Хотя мне очень нравится общество трёх других подруг, оказаться в окружении женщин моего круга, принимающих меня такой, какая я есть на самом деле, даёт мне ощущение, что я выныриваю из своей тьмы, ошибочно порождённой моей сдержанностью в обществе.
Однако среди мужчин противоположного пола лишь одному из них под силу такое чудо. И лишь одному из них удаётся раскрыть желанный цветок, дремлющий во мне.
Мужчина, которого я жажду найти больше всего на свете.
– Дорогая Сара, как ты думаешь, что он подарит ей в этом году? – спрашивает Йоханна.
Служанка проглатывает глоток и гримасничает в ответ:
– О, лишь бы это не была очередная из этих ужасных картин.
– Какая картина? Как она выглядит?
Я наклоняюсь к ней и возвращаю её же слова:
– Отвратительно.
– Тогда я не хочу её видеть, – хихикает она. – Зато кольцо...
– Ты с ума сошла! – возмущаюсь я.
– А почему нет? Тебе теперь девятнадцать, я уже была беременна в твоём возрасте. Ваши дети были бы такими красивыми...
Я прерываю её слишком поспешно, чтобы быть убедительной.
– Дориан – мой кузен.
– А Энтони – мой брат.
Мы разражаемся смехом.
– А если он сделает тебе предложение? – внезапно осмеливается спросить Сара. – Что бы вы ему ответили, мадемуазель?
Мой рот складывается в идеальную букву «о», в то время как взгляд Йоханны становится золотистым.
– Выйди из тени кулис, Эмилия. Сцена ждёт тебя.
Моё сердце пропускает удар, а затем пускается в галоп в этой бешеной гонке чувств. Однако, сколько бы я ни преодолевала препятствия своей ненависти, сколько бы ни обходила ловушки его жестокости, финишная черта всё равно кажется мне лишённой смысла. Потому что он никогда не будет ждать меня там. Его смерть будет единственной ценой этой злосчастной встречи. Его оставление – моим горьким трофеем. Роковое испытание, где моя душа может быть раздавлена тяжестью моих сожалений.
Я должна сказать ему. Я должна признаться. Но как я могу позволить себе увидеть наше отражение в объятиях друг друга, когда отражение моей семьи разбито по его вине? Нет, это безумие. Так же, как и мой ответ, нахлынувший волной честности.
– Я... Я думаю, что...
Внезапно пронзительный крик разносится по коридору, заставляя всех троих подскочить на своих местах.
Вскочив, я хватаюсь за танто, закреплённый под моей нижней юбкой и доступный благодаря скромному разрезу, сделанному моей горничной.
Лихорадочно моя рука ложится на рукоять, готовая обнажить клинок.
Удивительно спокойно дыша, я жестом приказываю подругам оставаться позади меня, пока сама осторожно направляюсь к двери.
– Нет, мадемуазель, – умоляет перепуганная Сара. – Оставайтесь с нами, прошу вас. Я уверена, это ничего.
Я поворачиваю голову, собираясь ответить, когда мужчина с ножом входит в прихожую и тяжёлым шагом бросается ко мне.
Движимая рефлексом, выработанным часами тренировок, я выхватываю лезвие из ножен и отражаю удар, направленный в мою грудь, отклоняя его клинок, а затем сметаю его тело на пол. Он падает на спину, запускает руку в карман пиджака. Металлический блеск, который я замечаю между его пальцами, заставляет меня немедленно вонзить танто ему в сердце. Его рот раскрывается в беззвучном крике, глаза закатываются в агонии. Последний хрип – и его не стало. Резким движением я вынимаю свой меч из его тела. Кровавая лужа пропитывает драгоценный ковёр Наполеона III Дориана.Это будет мне стоить нагоняя , – хихикаю я, странно забавляясь этой будущей дуэлью.
Подойдя ко мне, Йоханна заглушает руками стон ужаса.
– Кто этот человек?
Я изучаю загорелое лицо нашего нападавшего, его поношенную одежду и многочисленные татуировки на руках. Я перебираю в закоулках памяти жертву, которая могла бы сбежать, или свидетеля нашего искусства, но ни одно имя не приходит на ум.
– Не знаю, спросим у До...
Внезапно в коридоре раздаются звуки борьбы. Выстрел гремит за стеной, наполняя воздух едким запахом пороха.
Симфония криков, разбитых предметов и сталкивающихся в ожесточённой схватке тел заставляет поместье пульсировать их глубокими и мрачными вибрато.
– Здесь есть ещё, – выдыхаю я.
– Милли, – хнычет Сара.
– Я уверена, с ней всё в порядке, – успокаивает её Йоханна. – Господи, как хорошо, что Энтони и Эстер отсутствуют. Я... я... Да, слава Богу!
Очнувшись от оцепенения, я бросаюсь к двери, запираю её и отступаю на середину комнаты. Моё дыхание учащается, в груди становится больно, но пальцы по-прежнему крепко сжимают рукоять танто. Внезапно град ударов обрушивается на эбеновое дерево. Мужские голоса кричат нам открыть, обещают лёгкую и быструю смерть, в то время как дверь уже разлетается щепками под их натиском у моих ног.
Они войдут , – думаю я, теперь в панике.
Неважно, Дориан придёт. Он спасёт тебя, Эмилия. Он...
Нет! Исключено! Если он учил меня драться, то вовсе не для того, чтобы я вздыхала по его скальпелю и даже не для того, чтобы зависеть от его бойцовских навыков. Я должна защищаться сама. Я тоже хищница, и две жизни теперь зависят от моего лезвия. Однако лишь одно существо во всём этом поместье заставляет меня дрожать от беспокойства.
Дориан.
Нет, с ним всё в порядке, я уверена. Я бы почувствовала, если бы его больше не было в этом мире. Я бы знала, потому что моя душа покинула бы моё тело в ту же секунду, как затихло бы его дыхание.
Он умирает – я исчезаю.
И наш час ещё не настал.
– Сара! Сними с меня юбку!
– Но, мадемуазель, это не...
– Плевать на приличия! – рычу я. – Эти люди пришли нас убить! Моему трупу всё равно, презентабельный он или нет. Поэтому я приказываю тебе в последний раз: сними мою юбку!
Очередное вражеское плечо, разбивающее древесину входа, наконец заставляет её принять решение.
– Х-хорошо, мадемуазель.
Поспешно она развязывает мои нижние юбки, помогая мне выбраться из кринолина. Мои ноги теперь свободны от громоздкого туалета, я подворачиваю свои белые панталоны выше колен и поворачиваюсь к служанкам, чтобы дать указания.
– Godt. Теперь, Сара, кочергу. Йоханна – за диван. Сара, защищайся, только если он приблизится к тебе, а остальное оставь мне. Ясно?
– Да, мадемуазель.
Их испуганные взгляды вынуждают меня снова взять на себя роль хозяйки дома.
– Не забывайте, дамы, этот дом – наш.
Йоханна кивает и бежит укрыться, как я ей приказала. Со своей стороны, Сара застывает позади меня, её оружие дрожит в испуганных пальцах. Мой кипящий разум обращается к двери, увлечённый жаждой моего лезвия, которому не терпится наконец утолить свой древний аппетит.
Жадная улыбка растягивает мои губы, когда я произношу свой приговор:
– Они узнают, чего им стоит нападать на его души.
Петли наконец взрываются под натиском их порыва. Тяжёлая дверь падает на пол с шумом всех чертей. Шестеро вооружённых мужчин врываются в гостиную, вопя от ярости и жажды крови. Что ж, тем лучше: моя жажда ненасытна.
Внезапно их группа разделяется. Трое окружают меня, остальные набрасываются на Сару.
– Иди сюда, красотка, мы о тебе позаботимся, увидишь.
Его приятель хихикает, издавая непристойные звуки.
– Да, мы любим дам, но сучек любим ещё больше. Итак...
Он поднимает нож и облизывает лезвие.
– Гавкай, грязная шлюха!
По этой команде – которую я намерена вырвать из их глоток – нападающие одновременно бросаются на меня, пытаясь взять в клещи. Прежде чем они успевают это сделать, я целюсь в того, кто приближается со спины. Плавным движением я выбрасываю ногу назад и выполняю хоу ляо туй44 между его грудиной и пупком, поражая тем самым его блуждающий нерв, как учил меня Дориан.
Его тело вылетает вперёд, я проворно ухожу за его спину и отсекаю ему голову под ужасными взглядами его сообщников. Сведённое судорогами тело рушится передо мной.
Полюбуйтесь-ка на славного цыплёнка, инспектор Грэм.
– Извините, господа, – иронизирую я загробным голосом. – Но я предпочитаю кусать.
Прожевав эту закуску и выплюнув её им под ноги, я снова встаю в стойку как раз перед тем, как они бросаются на меня. Самый молодой пытается достать до моей груди, но мне удаётся, парируя, сместиться вправо, одновременно блокируя его локоть. Сухой треск вырывает у него крик, когда я ломаю ему лучевую кость, парализуя лучевой нерв. Он стонет, отступает, волоча свою мёртвую руку. В эйфории я не жду, пока он оправится от боли, чтобы одним быстрым движением перерезать ему горло. Струя крови заливает моё лицо, посвящая меня в королевы этого кровавого пира.
Единственный выживший, облизыватель ножа, усмехается, поднимает свои татуированные руки и манит меня приблизиться.
– Иди сюда, красотка, я жду. Не терпится сделать с тобой то же, что и с твоей подругой.
Душераздирающий вопль венчает его оскорбление. Встревоженная, я бросаю взгляд направо и вижу Сару, лежащую на спине, а мужчина на ней уже задирает её нижнюю юбку. Её кочерга, торчащая в мёртвом глазу одного из её нападавших, по крайней мере, выполнила свою погребальную службу, уменьшив число моих жертв. Мои костяшки белеют от бессилия на рукояти моего оружия. Я ещё не могу присоединиться к ней. Не сейчас, пока он ещё дышит.
Тогда поторопись, Эмилия!
Неохотно переведя взгляд на громилу с беззубой улыбкой, я бросаюсь на него, мой клинок готов поразить уродство его лица. С насмешливой улыбкой он ногой толкает маленький чайный столик в мою сторону, пытаясь заставить меня споткнуться. Сделав шаг назад, я взметаю левую ногу в воздух, за ней правую. Прыжок бабочки заставляет меня взлететь по воздуху, минуя препятствие. Плавным прыжком я мягко приземляюсь рядом с ним, его изумление навсегда застывает на его чертах, когда я вонзаю танто в его левый бок.
Упиваясь его страданием, я шепчу на ухо, грязное ухо:
– Кто же теперь сучка, а?
Когда он выплёвывает поток крови, я вырываю лезвие из его осквернённого тела и бросаюсь на двух последних нападающих. Сумев освободиться от одного из них, Сара ползком добирается до Йоханны, оставляя мне свободу действий, чтобы обрушить всю свою убийственную ярость. Я наступаю, алая пена их братьев орошает мои губы, когда самый крепкий из них достаёт из пиджака кольт, взводит курок и целится мне в голову. Едва успеваю нырнуть за кресло, как пуля вонзается в призрак моего силуэта. Второй выстрел гремит слева, и у меня нет времени понять, куда он попал.
Теперь прижатая к стене, спиной к пурпурному бархату, я нервно пересчитываю оставшиеся пули, в то время как дыры опасно приближаются к моей голове. Два выстрела, значит, у него осталось четыре. Мой танто напротив лица шепчет вместе со мной отсчёт перед нашим финальным весельем.
Раз – древесина сиденья.
Два – три сантиметра от моего левого бедра.
Три – один сантиметр от моего правого плеча.
Четыре – два сантиметра над моей головой.
Я улыбаюсь, слыша, как он проклинает своё пустое оружие, и выпрыгиваю из укрытия. Мой танто тотчас отсекает его мужское достоинство, ампутирует руку в фонтане крови, а затем выпотрашивает его. Вываливающиеся кишки распространяют свой сладкий, восхитительный аромат по полу, пропитанному моим разрушительным пылом. Умирающий издаёт хрип, пытается вправить внутренности обратно в живот, но обильное кровотечение преждевременно прекращает его жалкую попытку. Истерический смех внезапно вибрирует в моём горле, когда я наклоняюсь над своей жертвой.
Кожаный фартук, господа журналисты? Мой – из тончайшего китайского шёлка, и ему не нужны ваши похвалы, чтобы разбрасывать внутренности на своём багряном пути.
Оцепеневший, выживший приседает в тщетной попытке завладеть кольтом. Мой садизм заставляет меня наклонить голову, жаждущую помучить его надеждой. Мои губы кривятся в хищной улыбке, я терпеливо жду, когда его пальцы наконец схватят рукоять, прежде чем обезглавить его глухим ударом.
Его голова, застывшая в выражении ужаса, катится к моей горничной, чьи окровавленные руки хлопочут над хрупкой тенью, распростёртой за диваном.
– Йоханна!
Мой убийственный бред удушен страхом, я кричу её имя и бросаюсь к ней изо всех сил, падая на колени рядом с ней. Мой разум грозится покинуть меня, когда я вижу поток её крови на животе.Нет, умоляю , – молю я дьявола.Заклинаю вас, не забирайте её у меня! Возьмите мою жизнь, но не её! Не её!
Невыносимая боль разрывает мои рёбра, в то время как игла траура уже пронзает моё сердце.
– Нет, нет, нет, – стону я.
– Она... Она получила вторую пулю, мадемуазель, – рыдает Сара.
Алые пузыри лопаются на бледных губах моей подруги.
– Эмилия, – тяжело выдыхает она. – Прошу тебя, позаботься о...
– Нет! – кричу я во всё горло. – Я запрещаю тебе говорить мне это! Ты будешь жить, слышишь меня, Йоханна? Моя сцена далека от того, чтобы закончиться с тобой! И сцена Энтони – тоже! Так что не смей исчезать из неё, иначе я сама приду и вытащу тебя из твоих проклятых кулис!
Слабая улыбка омрачает её теперь мертвенно-бледные черты. Я сжимаю рану испуганными пальцами. Её кровь смешивается с моими слезами, пока я кричу Саре, чтобы она звала на помощь. Но в тот момент, когда она собирается встать, её глаза расширяются от ужаса, уставившись на тёмную точку за моим плечом.
– Мадемуазель, – вскрикивает она, – позади вас!
Зловещее предзнаменование диктует мои действия, я поворачиваю голову, чтобы встретить взгляд того, кто своим острым ножом только что перерезал нить моего занавеса.
Я закрываю глаза, осознавая свою участь. Я умру, моя сцена рушится. Зал гремит криками ужаснувшейся публики, но я слышу лишь бесконечный зов его имени. Тот, что скандируется моей потребностью знать, что он ещё жив. Увидеть его в последний раз. Обнять его.
Мне не страшно, я в ужасе. В ужасе от мысли оставить его душу увядать в одиночестве.
Я существую – он живёт.
Дориан.
Умоляю, Господи, забери меня в Ад, если надо, но не дай моей смерти увлечь его за собой в мою могилу.
