Вила Эмилия (ЛП)

Текст добавлен: 8 июля 2026, 19:37

Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"

Автор книги: Элоди Феберд

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 5

Хрупкая музыка

Эмилия

Рука мистера Фоя, отведённая в абдукцию и наружную ротацию на приставном к столу серванте, я подношу своё лезвие к его локтю; не вытерев предварительно тонкую плёнку пота, выступившую на лбу.

Ты уже делала это, Эмилия.

Разумеется, но тогда он был рядом и держал меня за руку. Я ещё никогда не проникала в чужую плоть в одиночку.

Способна ли я на это?

Это выходит далеко за рамки простого испытания совести, результат которого уже много месяцев горит в аду. Нет, я не боюсь забрать его жизнь. Не после его гнусного злодеяния, совершённого над этими невинными. Однако я опасаюсь, что эта жажда справедливости постепенно уступит место более прожорливому аппетиту. Ненасытному голоду, который я не смогу контролировать.

Он уже в тебе. Позволь ему пожирать тебя, чем ты рискуешь?

Своей душой.

О, ну полно, Эмилия. Он уже владеет ею.

При этой кричащей правде мои пальцы начинают дрожать на стали. Моё сердце безумствует, убеждённое, что знает решение моей проблемы: мне достаточно было бы положить скальпель и убежать. Дориан не станет меня преследовать, но его разочарование, напротив, будет вечно преследовать мои сны.

Я прижимаю руку к своей груди, сдавленной корсетом под рубашкой, мокрой от мрачного предчувствия, отчаянно желая освободиться от него. Нет, – приказываю я себе нехотя, – я не могу этого сделать, я ещё не готова. Если я хочу начать свой третий и последний урок, чтобы затем получить возможность даровать себе единственный благородный орган его особы, необходимо, чтобы я была способна рассечь анонимное тело.

Прежде чем уничтожить то, что сейчас занято тем, чтобы соответствовать моим изгибам.

– Дыши, Эмилия, – шепчет он мне на ухо, прижимая к своей твёрдой груди. – Палач не может проявлять снисхождение к своему повешенному. Представь, сколько было бы вывихов шейных позвонков, если бы это было так.

Я нервно смеюсь, когда он оставляет крепкий поцелуй на моей шее. Страстные конвульсии, вызванные этим, могли бы почти заставить меня выронить лезвие. Нет, – думаю я, – я ещё не готова сопротивляться ему.

– А если я не справлюсь? – задыхаюсь я.

– Тогда я уложу тебя на его место, – отвечает он с пугающей сладострастностью. – И это будет не для того, чтобы доставить тебе то удовольствие, которого ты так жаждешь.

Он томно гладит мою правую руку.

– Я уверен, что из твоей руки получился бы замечательный инструмент. Я уже слышу, как звучит её чувственная тональность. Слышишь ли ты её, min sommerfugl?

– В самом деле, – задыхаюсь я. – Однако она больше похожа на фанфару вашей смерти.

Его смех прожигает мою шею, прежде чем затихнуть. Когда он отстраняется, неумолимый холод овладевает мной.

– Заставь её зазвучать для меня, Эмилия. Я жажду обладать ею.

– Всё это мужское, – хлещет моё разочарование.

Угли его вожделения компенсируют мою потерю.

– Только от тебя зависит изменить его род.

Вырвавшись из его похотливого взгляда, я глубоко вдыхаю и снова беру скальпель. Удивительно, но мои пальцы уже не так сильно дрожат – знак того, что я наконец готова приступить к нашей композиции. Глаза убийцы умоляют меня отпустить его или сократить его грядущие страдания.

К сожалению для него, моё милосердие, кажется, рассеялось в моём неудержимом желании ампутировать дерзость губ Дориана.

Возрождённая этим спасительным приливом неприязни, я встаю над локтевым отростком8 и точным разрезом рассекаю его бледную кожу, спускаясь вдоль гребня его кости до его парализованной руки. Сосредоточенная на своей решимости преуспеть, мой разум становится таким же глухим, как этот подопытный.

Я не чувствую его болевых толчков, только удары моего усердия. Я не вижу его страха, только мои сладострастные, безмятежные пальцы. Я не слышу его страданий, только кровь, пульсирующую в моих блаженных висках.

Разве это не восхитительно, Эмилия? Этот контроль, эта свобода. Возьми её, она твоя.

Да, она моя. Но надолго ли, прежде чем сделает меня своей рабой?

На мгновение потрясённая, я прочищаю горло, чтобы опустошить свою чувствительность. Мой сдержанный ученический голос становится властным, чтобы поручить задание своему учителю.

– Расширитель Фарабефа9 , пожалуйста.

Едва заметное движение слева заставляет меня поднять голову к его восхищённому взгляду. Его руки, лежащие на инструменте, с флегмой раздвигают ткани, в отличие от его смеющегося рта.

– Как ни странно, я мог бы привыкнуть к этой власти, – мурлычет он.

Сосредоточенная на том, чтобы отслоить все мышцы, прикреплённые к задней поверхности локтевой кости, с помощью распатора, я на мгновение уклоняюсь от его неуместного намёка. Выполнив этот второй этап, я поднимаю руку нашей жертвы между нами, чтобы получить доступ к мышцам её передней поверхности.

На манер плотской решётки кабинки для голосования его верхняя конечность позволяет мне исповедовать свой грех похоти, не подпадая при этом под власть его сатанинской улыбки.

– Учитывая ваше ограниченное время, я советую вам не привыкать к этому, милорд. К тому же вы, кажется, не поклонник роли подчинённого.

– В самом деле. Я её ненавижу.

С терпением падшего ангела он ждёт, когда я соблаговолю закончить свой надрез, прежде чем опустить руку моего пациента.

– Тем не менее, – жеманничит он, – всё зависит от того, кто доминирует.

Я сильно краснею, помня, что его дерзкая игривость служит лишь для того, чтобы развеять пепел моей морали. В его ставшем своим безумии его непристойные речи позволяют ему убедиться, что я не собьюсь со своего кровавого пути, слишком занятая борьбой со своим постыдным влечением.

А если к тому же это гарантирует ему его развлечение…

Раздражённая, мои пальцы остаются твёрдыми на лезвии. Я осторожно перерезаю связки и собираюсь отделить капсулу, соединяющую плечевую кость и локтевую, когда моя сдержанность срывается с моих предательских губ.

– Сомневаюсь, что сержант Грэм является таковым.

– Капитан Грэм, прошу тебя, не забывай, что он повышен в звании. К тому же я намекал не на него, – отвечает он, промакивая вытекшую кровь компрессом.

В ответ на эту неуместную фантазию моё лезвие отклоняется от траектории, проделывая дыру в капсуле. Её суставная жидкость слегка разливается по моим одеревеневшим от гнева пальцам.

– Вы отвлекаете меня, милорд!

Он поднимает невинную бровь.

– Я?

Я выдыхаю свой гнев.

– Довольствуйтесь тем, что будете молча подавать мне инструменты. Имейте по крайней мере приличие проявлять ко мне уважение.

– Ты всегда его имела.

– Для моей работы, разумеется.

Его правая рука оставляет расширитель и прижимается к его уху.

– Хорошо ли я расслышал? Неужели ты только что употребила это слово, над которым прежде насмехалась?

Он отворачивает свою радость к Фою.

– Вы тоже слышали? Ах нет, простите, дорогой мой, я забыл, что вы лишены этого чувства.

– Слово «работа» подходит мне больше, – надменно произношу я. – Вы должны это знать.

Он заменяет расширитель Фарабефа на угловой расширитель, чтобы облегчить мне доступ, не преминув бросить на меня понимающий взгляд.

– О, но я охотно уступаю тебе его, min sommerfugl.

Побуждаемая отвратительным рефлексом, я созерцаю его изящные пальцы, затем постепенно поднимаю взгляд по его стройному телу.

– И это тоже я тебе уступаю, – усмехается он. – Хотя это скорее временная ссуда.

– Правда? Очень жаль, милорд. Видите ли, моё лезвие считает это лишь безвозвратным дарением.

– Если речь идёт только о твоём танто, меня это устраивает.

Я опускаю глаза, чтобы избежать его триумфа. Скальпелем я перерезаю кольцевую связку, соединяющую лучевую и локтевую кости, а также перепонку, соединяющую их вертикально, вооружившись на этот раз ножницами. Я уже на середине разреза, когда ниже раздаётся внезапный стон.

– Тсс, мистер Фой, – хихикая, велит ему мой опекун. – Дама просила тишины. Проявите немного уважения, хорошо?

Я заставляю себя подавить зарождающийся смех и продолжаю препарирование. Наконец, я заканчиваю, перерезая последние связки и капсулу, соединяющую запястье с локтевой костью. Лихорадочно дрожащими пальцами я осторожно отделяю локтевую кость. Окровавленная кость в моём распоряжении, я протягиваю её Дориану, чья детская радость превращается во взрослую игру извращенца.

– Держите, милорд, развлекитесь, пока я буду его зашивать.

Его пальцы нетерпеливо касаются его подарка, когда я отвожу его в качестве справедливого возмездия.

– Позаботьтесь о нём.

– Разумеется.

Я приближаю его, прежде чем повторить манёвр.

– Я настаиваю, милорд.

Совершенство его черт становится хмурым.

– Перестань дурачиться и отдай его мне! – рычит зверь.

Я машу им перед его налитыми кровью глазами.

– Хм, не знаю…

– Эмилия, – предупреждает он хриплым рыком.

Он делает шаг, его взгляд воспламенён перспективой этой плотской борьбы за получение своего. Напуганная своей слабой устойчивостью, я бросаю кость в его злодейские руки. Он усмехается над моим смятением, затем поворачивается ко мне спиной, чтобы смастерить свой собственный инструмент.

В своём живописном желании в точности следовать modus operandi Дугласа Фоя, Дориан решил обзавестись бансури – большой поперечной флейтой, обычно изготавливаемой из бамбука. Отвратительные капризы моего опекуна уже давно перестали меня удивлять.

Об этом мне тоже следовало бы беспокоиться…

Накладывая швы, я бросаю обеспокоенный взгляд на обработку, совершаемую его безумием. Поглощённый своей бесчеловечной задачей, мой опекун отслаивает оставшуюся плоть распатором, насвистывая мелодию Бетховена. Затем он отпиливает оба конца и высверливает костный мозг с помощью кюретки. Когда его полотно наконец готово, он просверливает в нём отверстия, время от времени проверяя созданную таким образом мелодию. Но когда доходит до центрального отверстия, его инструмент встречает сопротивление.

Нахмурившись от досады, он наваливается всем своим весом, пренебрегая моим предупреждением. Слишком поздно. Кость ломается со звонким хрустом, который тотчас поглощается моим гневным криком.

– Разве я не говорила вам позаботиться о нём, милорд?

С разочарованным видом он изучает две отделившиеся части в каждой из своих рук, прежде чем небрежно бросить их через плечо.

– Музыка – искусство хрупкое, min sommerfugl.

– Я так хорошо всё сделала, – злюсь я. – Вы могли бы быть внимательнее!

Он поднимает успокаивающий указательный палец в сторону теперь уже зашитого тела.

– К счастью для нас, моя дорогая, природа наделила наших жертв двумя руками. К тому же в индуистской религии левая рука считается нечистой. Представь же, какой звук мы могли бы извлечь.

– Звук, способный потрясти ад, полагаю?

Его злобный рот растягивается в божественной улыбке.

– В самом деле. Решительно, твой восхитительный ум не перестаёт стремиться проникнуть в мой.

– О, он уже прорыл там подземный ход, милорд.

– То есть?

– Что я в курсе вашего намерения сломать мою работу, чтобы выполнить свою! Я права?

Он медленно приближается ко мне, вынимает мои руки из хирургического инструмента и оставляет прощальный поцелуй на моих пальцах, теперь сомкнутых на пустоте.

– Признаю себя виновным. Ты отправишь меня на эшафот или же твоя жалость ограничится тем, что наденет мне верёвку на шею?

– Как вы совершенно справедливо заметили, Дориан. Палач не может проявлять снисхождение к своему повешенному.

Он разражается смехом и поднимает окровавленное лезвие к моему лицу.

– В таком случае, – шепчет он, – позволь мне выразить тебе свою благодарность.

Я с трудом сглатываю, пока он освобождает прядь моих волос скальпелем.

– И какова же её ужасная природа? – осведомляюсь я едва слышным голосом.

Его улыбка ложится на мою щеку.

– Привилегия ассистировать мне.

Глава 6

Ни одним больше

Дориан

Мои пальцы, одержимые моим возбуждением от проникновения в эту плоть, касаются локтевого сгиба Фоя, прежде чем задержаться там, чтобы произнести свою проповедь.

– Прежде чем я прикончу тебя, есть ли у тебя последнее желание?

Он не отвечает. Они никогда не отвечают.

Ужас, похороненный в его голубых глазах, сеет своё божественное отродье в моей груди, терзаемой моим кровожадным аппетитом.

В отличие от прошлого года, когда я мог распространять свои эклектичные вкусы на жертв, моё возвращение к расследованиям Грэма, а также его повышение, вынуждают меня сохранять своё рептильное хладнокровие.

Больше никаких вечеров, проведённых у живого костра, кричащего углями своей боли. Больше никаких ночей, проведённых в выслеживании жертв, уже думая о завтрашней.

Всё это кончилось.

С тех пор как моя благородная графская броня снова поступила на службу Скотленд-Ярда, мои трапезы ограничиваются самым необходимым. Человек может довольствоваться одной жертвой в месяц, но зверь, он воет от вечного голода. Итак, да, я намеренно испортил своё музыкальное произведение. О, скольких унижений мне это стоило! Тем не менее, я могу пренебречь этим позором, если это позволит мне хоть на миг утолить свою жажду.

Моё лезвие рассекает кожу его предплечья, украшаясь изящными рубинами. Я некоторое время смакую эти драгоценные камни, чей блеск разливается по его бледной коже новорождённого трупа. Рассерженный тем, что это пятно стало слишком большим на моём полотне, я собираюсь попросить её промокнуть излишек, когда под моими изумлёнными глазами, словно по дьявольскому волшебству, появляется компресс.

Старательная, моя ученица вытирает кровь, набрасывая маленькую довольную улыбку.

– Я знаю, как вы ненавидите, когда ваше произведение слишком обильно краснеет, милорд.

Я одариваю её обжигающим взглядом гордости, вызывая её румянец. Заставить это произведение сильно покраснеть было бы мне не противно. Довольный, я возвращаюсь к своему искусству, не переставая следить за своей правой рукой. Рука Фоя, зашитая в совершенстве, подёргивается нервными спазмами. Не дожидаясь моего приказа, она поворачивается к моей сумке и достаёт шприц с ядом – количество, введённое изначально, было рассчитано только на одно развлечение.

Возможно, мне следовало предупредить её… Нет. Её очаровательная дрожь гнева столь же упоительна, как и боль, разлитая в глазах этого отброса.

– Представь, если бы она оказалась под твоим лезвием, min dreng.10

Мои виски пульсируют от мучений, причиняемых моим дядей. В последние месяцы его красноречие ослабло под влиянием Эмилии, ограничиваясь описанием моих действий или советами по моему обучению.

Однако, с тех пор как я соблюдаю кровавый пост, его пыл вновь соединяется с моими демонами.

– Ты мог бы тогда взять другого ученика. Того, кто не заставил бы тебя отклоняться от твоей траектории…

– Я никогда с неё не сворачивал, min farbror11 .

– Ты уверен, min dreng12 ? Посмотри!

При этих выкрикнутых словах я опускаю глаза, морщась от своего разреза, затронутого моей несосредоточенностью. Моя бабочка вынимает иглу из вен нашей марионетки и озабоченно хмурится.

– Ваш дядя?

Я киваю, массируя свой лоб в муках. Внезапно несообразная прохлада сменяет пламя моего ада. Я поднимаю подбородок, чтобы встретить её глаза, полные нежности.

Я не хочу этого. Я отвергаю её, я ненавижу её.

Так почему же это так хорошо?

– Что он вам говорит?

Я внутренне проклинаю своё обещание правды по отношению к ней. С тех пор как разбился бокал и у неё начались кошмары, мы привыкли обмениваться нашими терзаниями во время разговоров. Однако я никогда ещё не высказывал ей вслух мнение моего дяди о ней.

А если она испугается и решит сбежать? Нет, у меня не будет времени подготовить другого преемника, мне осталось так мало…

– И у тебя нет на это желания, min dreng.13

– Он приглашал меня заменить нашего дорогого мистера Фоя твоей восхитительной особой.

Она тотчас убирает руку с моего лица, словно боится, что бабочка в ней наколется на клыки кобры. О, ну полно, Эмилия, твоё тело уже так давно насажено в моих фантазиях.

Мы долго смотрим друг на друга, прежде чем она решается открыть свой неукротимый рот, её изящные черты лишены смятения. Я и не ожидал меньшего ни от своей ученицы, ни от той женщины, которой она стала.

– Не могу отрицать, что у вашего дяди очень хороший вкус, милорд, – заявляет она с гордо поднятой головой.

Я на мгновение застываю, прежде чем наконец разразиться искренним смехом.

– В самом деле, min sommerfugl. К тому же я имею огромную честь сам унаследовать это качество. В конце концов, разве я выбрал не ту семью для истребления, чтобы получить тебя?

Удар грома раздаётся в её безмятежном небе. Ненависть чернит её зрачки, прорывается наружу на её возмущённом языке.

– Вы меня не получили, милорд. Вы меня украли.

– Разве это не одно и то же?

– Нельзя обладать тем, что срезаешь своим лезвием. Я, как и все эти тела, которые вы разделываете, Дориан. Я вас забавляю, я вас бешу, я могу иногда казаться привлекательной в ваших глазах, но я вам не принадлежу. Никогда.

Мои пальцы невольно сжимаются на скальпеле.

– Неважно, – отрезаю я. – У меня уже есть твоя душа, твоё тело может подождать ещё немного.

– Неужели вы хоть что-то из того, что я сказала, услышали, Дориан?

– Не могу сказать, min sommerfugl. Мои голоса кричат громче, чем твоя ложь.

Она яростно кусает свою нижнюю губу. Ту, чей вкус я часто люблю угадывать с того предвкушения на моём большом пальце в этой проклятой клетке.

– Ещё не поздно, min dreng14 . Убей её. Единственный вкус, который твой язык когда-либо сможет смаковать, – это вкус её крови. Ничего другого.

Заметив мой хищный оскал, Эмилия поднимает к небу свои раздражённые глаза.

– Не могли бы вы сказать своему дяде, чтобы он ещё немного сдержал свои убийственные порывы по отношению ко мне, милорд? У нас здесь есть пациент, который был бы более чем рад оценить их вместо меня.

– Ты боишься, что я решу его послушать?

– Нет, поскольку вы уже доказали обратное. Я просто чувствую себя сегодня вечером в щедром настроении.

Разумеется, я никогда не совершал преступлений против её особы. Кроме того, что произойдёт между моими простынями. Это злодеяние было бы самым тяжким из моих грехов на этой земле.

Однако я с каждым днём всё больше жажду его совершить, чтобы покаяться в той слабости, которую она не перестаёт во мне пробуждать.

Одна ночь. Один толчок. Один крик.

И мы могли бы снова стать такими же врагами, как в первый день.

Я проникну в неё так же, как она проникнет в меня своим танто. Она проведёт остаток своей жизни, ненавидя меня, я закончу свою в гробу. Эта радостная перспектива лижет мои чресла своим соблазнительным пламенем.

Я прочищаю горло, но мой пещерный голос сочится этим гнусным желанием.

– Я бы не простил себе испортить такой альтруизм, Эмилия. Давай продолжим наш танец, хорошо?

– Я предоставляю вам вести его, Дориан. Как всегда.

– Неужели наш дуэт тебя не радует?

– Соло было бы приятнее.

Я издаю горловой смех, затем мой мозг, теперь освободившийся от мигрени, возвращается к своей человеческой вивисекции.

Тогда начинается балет смерти странной красоты. Макабрическая хореография, состоящая из передачи инструментов, безмолвного обмена и молчаливых одобрений. Эти целые дни и ночи тренировок вместе лишь укрепили нашу порочную привязанность. Выговоры, которые я тогда делал, в конце концов привели к этому доверию, к которому я так стремился. Её бунтующая юность уступает место женщине, дисциплинированной в работе, непокорной в обществе. Женщине, чей разум никогда не позволит овладеть собой эмоциям, если уж не может перестать их испытывать.

Однако моё учительское сердце трескается от гордости за её завещание в брюках. То, которое я оставлю бродить в одиночестве по этому миру, моя тень навеки затаится в её тени.

Мой шедевр. Моё потомство. Мой отпрыск, вырванный из этой бесплодной жизни. Точка в конце этой проклятой линии.

Она не моя кровь, но это не помешает ей пролить мою. Да, вы ошибаетесь, мой дядя. Я не мог мечтать о лучшей ученице.

Наконец получив вторую локтевую кость, я собираюсь позволить ей зашить мою музыкальную лавочку, когда её порывистый голос напевает мне в ухо.

– Нет, милорд. На этот раз мы сделаем его вместе.

– Разве ты мне не доверяешь?

– О да, разумеется.

Её взгляд становится ледяным.

– Доверие к тому, чтобы вы всё испортили, снова.

– Правда, его плечевая кость казалась мне более подходящей. Возможно, у меня будет время для другой…

– Нет, Дориан, – сухо перебивает она меня. – У меня недостаточно яда. А ваше время – ваше самое драгоценное достояние, не забывайте.

– Как я могу, когда его так приятно созерцать?

Она краснеет, я быстро отворачиваюсь от неё. Жалобная литания распространяет свои горькие соли на мои раны, открытые её очаровательной улыбкой.

Слабость, не более. Её кровь, не более.

Не более. Не более. Она не будет ничем иным.

– Она не может быть ничем иным, min dreng, поскольку она уже всё. А ты уже ничто.

Я прогоняю непрошеного гостя кивком, затем снова принимаюсь за изготовление. С помощью Эмилии мы вместе высверливаем отверстия в нашем блаженном инструменте, по очереди дуя в него, чтобы оценить звучание. Тщательно следя за тем, чтобы не прикасаться губами к следу другого.

Закончив, я с торжеством поднимаю эту ужасную и совершенную коллаборацию.

– Видишь, min sommerfugl, вдвоём мы можем издать звук, достойный низвергнуть Люцифера.

– И кто из нас двоих займёт его место?

– Я, разумеется. Однако ты сможешь усесться ко мне на колени, чтобы править вместе со мной.

Она усмехается злым тембром.

– Я предпочла бы ампутировать их вам и усесться на трон в одиночку.

– Тебе было бы скучно без меня.

– Поправка, милорд. Мне было бы скучно без вашего юмора. И поверьте, мне уже достаточно тяжко себе в этом признаться.

– Не могу не согласиться, Эмилия.

Её потерянный взгляд вонзается в мой в поисках ответа, похороненного в каком-нибудь клочке человечности. Копай, и копай дальше. Ты не найдёшь его, моя бабочка.

Однако часть меня, которую я презираю, безмолвно умоляет её неустанно продолжать свои поиски.

– Как мы его закончим, милорд? Хотите, я перережу ему артерии?

Я мысленно простираюсь ниц перед моей золотоволосой Персефоной. Без сомнения, её посвящение завершено. Моя воспитанница теперь готова к своему третьему и последнему уроку.

Покашливая смехом одновременно Сатира и Аида, я исследую логово Фоя в поисках его смерти.

Внезапно мой садизм замечает пикантную иронию.

– О, но что я вижу? – ликую я, приближаясь к своей цели. – Доска факира15 …

Я поворачиваюсь к облегчённой версии Дугласа Фоя.

– Знаете ли вы, как я всегда мечтал опробовать одну из них?

– Не лишайте себя этого удовольствия, – иронизирует моя ночная бабочка.

– Ты знаешь, на что я готов пойти, чтобы удовлетворить тебя, min sommerfugl. К сожалению, принц на горошине, которым я являюсь, не может вынести такого оскорбления.

Она вздыхает.

– Вы собираетесь положить его на неё?

– В самом деле. Так мы могли бы увидеть, за сколько времени он на неё насадится.

– Вы и ваша любовь к наукам, – хихикает она.

– Самая чистая и самая праведная из всех. Уинстон?

Голова великана тотчас появляется в дверном проёме.

– Да, милорд?

– Помести нашего хозяина на доску факира, пожалуйста.

– Факира?

– Ту, что с гвоздями.

– Ах, да, понимаю, милорд.

Титан повинуется со всей своей высочайшей ленью. Когда доска наконец на полу, он поднимает обездвиженное тело нашей жертвы и собирается опустить его сверху.

– Нет, тупица! – рявкаю я. – Как ты хочешь, чтобы я мог провести этот эксперимент, если ты насаживаешь его как цыплёнка? Опусти его с деликатностью. Ты вообще знаешь, что означает это слово?

– Да. Простите, милорд.

Мой яростный вздох тонет в смехе Эмилии. Моя маленькая озорница получает больше, чем следовало бы, удовольствия, наблюдая, как её протеже сдирает мои нервы. Я кусаю щёки, пытаясь сдержать коварное эхо нашего взаимопонимания.

Наконец установленный, труп, на волосок от финала, погружается на острые гвозди. Я опускаюсь на колени, чтобы оценить детали моего эксперимента. Свежая кровь капает на стержни, орошая тем самым засохшую кровь индийских слуг.

– Эфир палача, тонущий в эфире его жертв. Восхитительно, не правда ли?

– Зловещая поэзия, Дориан.

Я вглядываюсь в малейшие следы низости на её очаровательном лице, но в этот раз ничто не пятнает её обезоруживающие добросовестные слова. Как и во время операции, её расширенные зрачки остаются загипнотизированными этим зрелищем, наслаждаясь верой, которую она ещё не осмеливается провозгласить вслух. Однако крещение близко, моя дорогая и драгоценная соратница. Скоро мы будем купаться с тобой в одной крови.

Развеселившись этим западным факиром, я выпрямляюсь и привлекаю взгляд своей бабочки к разнообразным инструментам.

– Если я не могу изготовить ещё один, позволишь ли ты мне забрать несколько?

Мне не нужно её разрешение, но мне нравится мучить её роль хозяйки дома. Её щёки надуваются от очаровательной досады.

– Не больше двух, милорд. И я не желаю видеть их разбросанными в нашем зимнем саду. Моё пианино не вынесет такого оскорбления.

– Твоё пианино? – насмехаюсь я.

Она отводит свой уязвлённый взгляд.

– Вы правы, ваше. В конце концов, ничто не принадлежит мне в этом особняке, – шепчет она печальной интонацией.

Особый укол по отношению ко мне заставляет меня смягчить мой успокаивающий голос.

– Совсем наоборот, Эмилия. И ты это знаешь.

Её успокоенные глаза на мгновение небесно сливаются с моими, прежде чем исказиться дерзостью.

– В таком случае, не больше двух.

– Четыре. Ты могла бы всё же поощрить мой утешительный порыв.

– Три. Только за это отвратительное усилие, которое вы сумели проявить.

– «Будьте добры друг к другу, сострадательны, прощая друг друга, как и Бог во Христе простил вас», – тебе это ничего не напоминает?

– Вы сын демона, а я не Бог. Так что прощение не входит в наш договор, милорд. Три, ни одним больше.

Я издаю глубокий вздох, смирившись.

– Хорошо. Уинстон? Уинстон!

– Да, милорд?

– Принеси сундук и положи туда дхолак, тавил и дамару, пожалуйста.

Великан бросает отчаянный взгляд на смеющуюся Эмилию.

– Барабаны, – рычу я.

– Ах, да, милорд. Сейчас.

Он исчезает тяжёлой поступью, а я поворачиваюсь к своей ученице.

– Никогда больше не пойду в цирк. Вот что он принёс в мой дом.

– О, ну полно, Дориан, – фыркает она хрустальным смехом. – Я знаю, что в глубине вашей пустой груди он вам нравится.

– Я бы ещё больше оценил его гигантскую тушу на своём препаровальном столе.

Я облизываю губы своим раздвоенным языком, моё безумие становится задумчивым.

– Представь, Эмилия, все возможности такого полотна, – мечтательно говорю я вслух.

– Вас приводит в транс эта фантазия?

– Ты не представляешь.

Она пожимает плечами.

– Тогда теперь вы знаете, что я чувствую по отношению к вам.

– Правда? Если бы я знал, что ты испытываешь такую пытку, я бы подарил тебе своё тело уже давно. Что скажешь на то, чтобы испытать это сегодня вечером? В моей спальне, разумеется. Я хочу, чтобы твоя фантазия осуществилась в наилучших возможных условиях.

Она моргает, прежде чем взять себя в руки.

– Здесь мне кажется более уместным.

Я морщусь, указывая на алую древесину стола, на котором когда-то покоилось наше творение.

– Я выношу только шёлк, Эмилия.

– Прекрасно, тогда моё танто легко разорвёт ваши простыни.

– Я говорил скорее о твоей ночной рубашке.

Томительное молчание воцаряется между нами, время от времени прерываемое глухими жалобами нашего индийского Бетховена. С большим трудом вырвавшись из лагуны её глаз, я снова опускаюсь на колени рядом с Фоем, с досадой обнаружив, что он погрузился менее чем на четыре сантиметра.

– Всё же разочаровывает, – ворчу я, поднимаясь. – Вы могли бы приложить усилие, мой храбрец! У нас нет в запасе целого вечера, чтобы уделять его вам.

– Он вас не слышит, милорд.

– О, правда, я забыл.

Я наклоняюсь над ним и артикулирую каждое слово, сопровождая жестами.

– Ты, умирать быстро. Я, хотеть идти спать. Понял?

Его стеклянные глаза убивают меня, затем заволакиваются болью. Это мне кажется, или жертвы в последнее время становятся всё более невежливыми?

Огорчённый, я поворачиваюсь к Уинстону, чтобы помочь ему унести мой музыкальныйmemento mori16 . Со своей стороны, Эмилия хлопочет над уборкой инструментов с той дотошностью, которой я её научил. Когда мои сувениры наконец погружены в сундук, я оставляю слугу, чтобы проявить галантность по отношению к своей ученице. Твёрдым жестом я забираю у неё саквояж, когда ужасный грохот сверлит мои барабанные перепонки.

Когда мы в унисон оборачиваемся к источнику шума, Эмилия прикладывает забавную руку ко рту, а мой гнев снова открывает клетку зверя.

– Простите, я… Я нечаянно, милорд. Я споткнулся о его тело, и сундук упал на него. Хотите, я его тоже туда положу?

Я в ярости пожираю взглядом раздавленный и насаженный труп, чья кровь разливается по грязному полу, прежде чем вернуться к бледному лицу моего кучера.

– О, я не знаю, Уинстон, – вкрадчиво шепчу я. – Что твой крошечный мозг думает об этой идее?

Он переминается с ноги на ногу, испуганный.

– Похоже, он мёртв, милорд, – заикается он.

Мой гнев взрывается перед его гигантской бесполезной тушей.

– В самом деле, он мёртв, тупой идиот! Как ты думаешь, что я буду делать с трупом?

– Другие инструменты? – робко предлагает он.

– Другие…

Я тру губы, задумчивый.

– Уинстон?

– Да, милорд?

– Из-за твоей единственной и примечательной идеи ты получишь только три ночи в чистилище.

– Вы слишком добры, милорд, – хнычет он.