Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"

Автор книги: Элоди Феберд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 3

Глава 3

Принадлежишь ли ты мне?

Эмилия

Женская медицинская школа,

Хантер-стрит, Лондон

23 июля 1888 года

Сидя в актовом зале, я не перестаю бросать взгляды на дверь, закрывшуюся за моей надеждой увидеть, как он придёт вовремя. Гнев вонзает свои раскалённые клыки в мою плоть.

Разгорячённая его отсутствием приличий, я переношу свою ярость на чёрное кружево в три яруса моего турнюра из глициниевого муарового шёлка.

Я думала, что с гордостью ношу цвета моего учителя, но эта дань внезапно кажется мне выгравированной, как эпитафия, на моём теле, которое терзают убийственные порывы.

Слева от меня тяжёлые каштановые локоны Леноры выбиваются из причёски по мере того, как я бросаю на неё свой злопамятный взгляд.

Её пухлая рука ложится на мою, утешая.

– Он придёт, – шепчет она тихо.

– Нет, – лаконично возражаю я. – Он не придёт.

Потому что я ничто.

Мои воспламенённые радужки скользят по нашей деканше, мисс Элизабет Блэквелл, чей властный голос вызывает на сцену выпускников.

Окончание второго курса знаменует поворот в нашей медицинской учёбе. Поскольку женская школа несколько лет назад заключила контракт с Королевской больницей, мы теперь можем проходить там клиническую практику.

По крайней мере, те из нас, кто этого хочет.

– Тебя не огорчает, что ты не пойдёшь до конца в учёбе? – снова спрашиваю я её.

Её кукольное лицо расцветает любовными красками.

– О, нет. Доктор Томас Нил Крим – это всё, о чём я не осмеливалась и мечтать. Мне не терпится стать его женой.

Порыв радости за другого заставляет меня разделить её эйфорию. Я сильнее прижимаю её ладонь к своей. Огромный бриллиант её обручального кольца впивается в мою плоть.

– Тогда мне не терпится с ним познакомиться.

– Ты сможешь, – ликует она. – Он будет сегодня вечером на вечере, который устраивает семья леди Шаптер. Их поместье великолепно, тебе стоит приехать. О, скажи «да», пожалуйста!

Несколько возмущённых взглядов оборачиваются, чтобы пресечь пылкость моей подруги. Однако потребовалось бы нечто большее, чем приличия, чтобы сбить её с пути.

– Я… Это было бы с удовольствием, Ленора. Но Дориан тоже позаботился запланировать ужин.

– Ты меня не пригласила, однако, – упрекает она меня очаровательной гримасой.

– Нас будет только двое.

Трое, если быть точным. По крайней мере, пока его сердце не перестанет биться. Чтобы отпраздновать мой диплом, мой опекун снизошёл до того, чтобы организовать для меня охоту на человека. Первую, где я должна буду по своей воле лишить жизни другого.

Если я и опасаюсь летать на собственных крыльях, то ещё больше страшусь этого пути без возврата, вымощенного нездоровыми намерениями. После этого меня уже ничто не будет отделять от Дориана. После этого мы станем едины в этой кровавой разнузданности внутренностей.

Смогу ли я тогда уничтожить того, кто стал мне подобен?

– О, понимаю, – жеманничает Ленора.

Вырванная из моих мрачных мыслей этим двусмысленным намёком, мои бледные щёки заливаются румянцем.

– Ничего подобного нет, – опровергаю я.

Её улыбка становится нежной.

– Ты имеешь право на счастье, Эмилия. Особенно после такого бесчестья, которое ты пережила с этим бароном.

Тейлор.

Его образ постепенно исчезает в этой крепости отрицания, которой стал мой разум. Его вывихнутая шея, повешенная моим мрачным удовлетворением.

С его смерти я возрождаюсь, успокоенная своей манипуляцией, удовлетворённая своей женской эмансипацией. Ни один мужчина больше не поработит меня своим господством.

А если кто-то из них и рискнёт, я накину верёвку на его хрупкие шейные позвонки, чтобы насладиться их хрустом.

Словно киноварная волна, эта невыразимая мысль внезапно отступает, оставляя лишь ужасающий вывод: этот кровавый союз уже состоялся. Эта охота – не празднование, это лишь возобновление обета, данного два года назад.

Ты хотела разделить его безумие, Эмилия. Так встань перед зеркалом и открой глаза.

Ледяной саван покрывает мою кожу, содрогающуюся от отвращения к той, кем я стала.

Нет, я не такая.

Пока нет.

– Мадемуазель Теодора Питтон.

Бесконечный шёпот отвечает на это отсутствие. Моя однокурсница не появлялась на занятиях уже больше недели. Не то чтобы я была о ней высокого мнения. Тем не менее, её внезапное исчезновение довольно тревожно.

Моя соседка наклоняется к моему уху.

– Её семья ничего о ней не слышала, – доверительно сообщает она мне.

– Ты не знаешь, где она может быть? – спрашиваю я без особого интереса.

– Она говорила мне о своём… затруднительном положении.

Я хмурюсь, недоумевая.

– Затруднительном положении?

Ленора указывает дрожащим пальцем на свой живот. Ах, вот оно что. Я всегда задавалась вопросом, почему женщины не называют это состояние вслух, словно это самая гнусная болезнь.

Хотя незамужняя беременная женщина в высшем лондонском обществе была бы подобна жертве чумы.

Поэтому я не могу не чувствовать стыд за неё.

– Она нашла способ избавиться от этого затруднительного положения?

Моя подруга заикается в ответ.

– Да. Она должна была пойти к подпольной акушерке и сбежать со своим… любовником. Но, говорят, он сам ничего о ней не слышал.

– Акушерка?

– Скотленд-Ярд допрашивал её. Тем не менее, у неё ничего подозрительного не нашли. Может быть, она сбежала одна… Да хранит её Бог! Улицы Лондона сейчас далеко не безопасны для женщины. Кругом столько убийц и воров на свободе! Да, да хранит её Бог.

Я печально улыбаюсь её католическому пылу. Что касается меня, мне не нужна гипотетическая божественная защита, когда я брожу по улицам нашего города. Какой в ней толк, если Дьявол обитает в моей тени?

– Мадемуазель Ленора Брамер.

Громогласный оклик нашей учительницы заставляет нас обеих вздрогнуть. Я разбавляю свою черноту, чтобы подарить ей свои самые искренние поздравления.

Под нашими робкими аплодисментами моя подруга встаёт и неловкой походкой направляется к нашей преподавательнице. Её улыбка сияет, когда она получает от мисс Блэквелл свой диплом, на краткий миг озаряя мою вселенную, омрачённую его отсутствием.

Сойдя со сцены, она устремляет свои серые глаза на родителей, пришедших поздравить её преувеличенными объятиями, пренебрегая приличиями.

Стальные тиски сжимают моё сердце, израненное этим излиянием добрых чувств. Чего бы я только не отдала, чтобы тоже ощутить тепло объятий, лишённых ненависти? Однако, хотя источник моей горечи и является причиной этого сожаления, я не могу помешать этим душевным движениям открыть брешь в моей лихорадке, пожираемой моим желанием.

Желанием снова оказаться в его объятиях.

Когда подруга возвращается ко мне, я поздравляю её как подобает, не сводя беспокойного взгляда с задней части зала.

Поскольку все мои однокурсницы уже прошли на сцену, приступ тревоги сражает мои приличия. Я кашляю, ёрзаю на стуле, пытаясь привлечь внимание декана к этому упущению.

Неужели я не получила диплом? Нет, это невозможно! Обучение Дориана не потерпело бы такого оскорбления! Если я его не получила, я даже не осмеливаюсь представить наказание моего ужасного опекуна, чьё вчерашнее предупреждение всё ещё звучит в моей охваченной паникой голове.

«Поражения не существует, Джейкобсон. Добейся успеха, иначе я, чего доброго, сдеру свой позор с твоей кожи».

Конечно, он не убьёт меня. Тем не менее, в вопросах пыток Дориан может быть столь же беспощаден, как и та привязанность, что, кажется, хочет сжечь нас на своих отвратительных углях.

Чтобы успокоить нервы, я мысленно перебираю свой ежемесячный список ядов, когда высокий голос мисс Блэквелл кладёт конец этому макабрическому инвентарю.

– И наконец, со средним баллом девятнадцать с половиной и лучшая ученица выпуска 1888 года – мадемуазель Эмилия Джейкобсон.

– Это ты! Это моя подруга! – громко хвастается Ленора.

Я смеюсь с облегчением и встаю, чтобы получить диплом, совмещённый с моим «пропуском» в чистилище. Мои щёки пылают, пока я иду к этой сцене, на которой разыгрывается мой триумф. Моя учительница шепчет мне поздравления, столь же строгие, как и она сама, затем протягивает долгожданный лист бумаги.

Вокруг меня не смолкают аплодисменты, но мне до них нет дела. Важны лишь одни – те, чьи руки в чёрных перчатках не перестают провозглашать меня своей равной.

Его лазурные зрачки скользят ко мне, переполненные горделивой гордостью. Эта победа принадлежит прежде всего ему. Раздираемая между удовольствием и гневом, я направляюсь к нему, в то время как зал покидает места, чтобы поздравлять друг друга с криками и взрывами радости. Мне тоже до них нет дела.

Важно лишь его наслаждение.

Теперь, оказавшись рядом с ним, я скрещиваю руки на груди в качестве будущего возмездия, мой диплом дрожит от ярости в моих пальцах.

– Вы опоздали, милорд, – шиплю я.

Его поразительная живость ликует от этой враждебности. Можно подумать, он ценит мой яд больше, чем бальзам, который мои губы изливают на его раны.

– Но я здесь, min sommerfugl.

– Опоздали. Это всё, что я запомню из вашего оскорбления.

Я разглядываю его безупречный в своей эксцентричности наряд, если не считать его мятого воротника-крылышки, запачканного едва заметным амарантовым отпечатком.

Помада, – догадываюсь я.

Внезапно моё сердце погребается под завалами ледяной ненависти.

– Где вы были, Дориан? – невольно киплю я.

Он хмурится и наклоняет свою высокую фигуру ко мне; определённая ирония таится в глубине его сверкающего взгляда.

– Мои сексуальные аппетиты тебя не касаются, Эмилия.

Я вздрагиваю, потрясённая жестокостью этих слов. Я стараюсь не подавать ему никаких признаков своего страдания, тем не менее, извращённость, сочащаяся из его самодовольной улыбки, уже наслаждается этим.

Я выпрямляюсь во весь рост и выплёвываю свою горечь.

– Меня это касается, когда вы предпочитаете пойти в бордель, а не присутствовать на моём вручении диплома. Неужели вы не могли подождать ночи, чтобы поработить своим ужасным присутствием чьё-то тело?

Моё оскорбление достигло цели – он внезапно сокращает расстояние между нами, животный рык вибрирует в его горле. Его полупрозрачные глаза останавливаются на моей шее, раздираемые между его глубинным желанием задушить её и поработить своим непристойным языком. Головокружение похоти быстро овладевает мной, когда я вижу, как он облизывает свои пухлые губы.

Так же, как и приступ тошноты, вызванный навязчивым, пьянящим запахом, что пятнает его алебастровую кожу.

Запах, который сохраняется на нём уже несколько месяцев, лишь усиливая моё смятение.

– Я тебе не принадлежу, Эмилия, – сухо отрезает он.

– Как и я вам, Дориан, – парирую я тем же тоном.

Проблеск недовольства сверкает в его зрачках, расширенных нашим болезненным интересом.

– Позволь мне усомниться в этом, min sommerfugl.

– Позвольте мне назвать вас лжецом.

Он проводит кончиками пальцев по своему собственному скорбному триумфу на моих горьких губах.

– Я никогда не лгу, – шепчет он мне на ухо. – Не тебе.

– И себе?

Нечитаемое выражение пятнает его рептильные радужки, когда он отступает при приближении Леноры.

Я пользуюсь тем, что она ещё на безопасном расстоянии, чтобы нанести ему свой отвратительный удар.

– Мистер Грэм, однако, похоже, убеждён, что вы принадлежите ему, милорд.

Палач расплывается в широкой улыбке, затем замечает уныние своего подсудимого. Подняв скучающую бровь, он собирается открыть рот, когда моя подруга наконец появляется рядом со мной.

– Милорд, – смиренно приветствует она.

– Леди Брамер.

– Вы, должно быть, так гордитесь своей кузиной! Эмилия станет отличным врачом, не так ли?

Всякий намёт на злословие исчезает с его черт, ставших исполненными уважения ко мне. Но зло, которое он посеял, уже течёт по моим венам, заледеневшим от ревности.

Ревную, да, ревную.

Последние месяцы позволили мне назвать одну из тех эмоций, которые его отвратительное присутствие неустанно во мне пробуждает.

Когда однажды вечером я осознала это, он только что выбрался из простыней сержанта Грэма. В ярости я не сказала ему ни слова за весь ужин.

Вместо этого я поднялась к себе в комнату, опрокидывая каждый предмет мебели, швыряя каждый попавшийся под руку предмет в сторону этой отвратительной привязанности, от которой мне никогда не освободиться. Затем слёзы потекли от отвращения к нему и к себе.

Как я могла вообще испытывать что-то к этому человеку? Неужели я стала такой же безумной, как он? Почему я завидовала каждой руке, каждому пальцу, касающемуся его гладкой кожи, когда его собственная принесла лишь проклятие моей семье?

Мне.

Нет, такое чувство не может существовать. Но я его испытываю, я его терплю и каждый день презираю себя за это.

– Превосходным, – заявляет мой опекун. – Но в этом я никогда и не сомневался.

Я поднимаю голову к его обезоруживающей искренности, пытаясь уничтожить эту неуместную боль, что скручивает мне живот. Он прав, его сердце не принадлежит мне. Оно принадлежит моему лезвию.

Я обращаюсь к подруге, чтобы вонзить его в него ещё сильнее.

– Кстати, дорогая, не говорила ли ты мне о вечере в честь наших дипломов?

– О да, но я думала…

– Дориан не будет возражать, не так ли?

Я поворачиваюсь к заинтересованному лицу, чья дьявольская гримаса вторгается в мой мозг.

– В таком случае,min sommerfugl , ты не увидишь никаких возражений против того, что я приглашу твою «дорогую» подругу в наше чистилище.

Ветер паники проносится над моим бунтом. Тем не менее, я сопротивляюсь.

– Зачем вам это делать?

Его игривая ямочка углубляется на безбородой щеке.

– В честь твоего диплома. Нужно же применять твои навыки на практике. И её плоть кажется мне достаточно нежной для нас двоих.

– Вы не посмеете, милорд.

– Принадлежишь ли ты мне?

– Собственничество не должно быть односторонним, милорд.

– Тогда изгони его из своего тела. Принадлежишь ли ты мне?

– Нет.

– В таком случае…

– Леди Брамер, не окажете ли вы нам честь отужинать сегодня вечером? – игриво спрашивает он. – Мы с Эмилией будем рады провести для вас экскурсию по особняку. И кто знает, возможно, вы найдёте себе уголок рая в нашем саду.

Я вздрагиваю от этого молчаливого предупреждения. Не «посмеет» – не то слово, которое мне следовало использовать. В конце концов, моя подруга – всего лишь ещё одно тело, которое можно использовать.

Как и моё.

И это несмотря на то, что бесстыдный взгляд, который он на меня бросает, ставит меня немного выше в его пищевой цепочке.

Моя однокурсница краснеет, поддавшись фантастической красоте моего опекуна.

– С удовольствием, милорд…

– В другой раз, возможно, – поспешно перебиваю я её. – Подумай о своём женихе, Ленора. Он будет сокрушён, не увидев тебя сегодня вечером. У нас будет достаточно времени, чтобы поужинать вместе позже.

Она вздыхает с облегчением, что я избавила её от его гипнотического очарования.

– О, а как же ты? Окажешь ли ты нам честь своим присутствием?

Дориан набрасывает насмешливую улыбку. Испорченные его злом семена укореняются в почве моих страхов. Этот союз уже свершился, и ничей голос здесь не может ему воспрепятствовать.

В том числе и мой.

Его вопрос трепещет в моём смятении, приглашая меня возобновить моё обязательство.

– Принадлежишь ли ты мне?

Я поворачиваюсь к своей свидетельнице и нехотя провозглашаю свою вечную клятву.

– В другой раз, Ленора.

Глава 4

Глава 4

Бетховен

Эмилия

Убежище Дугласа Фоя

Лондон

23 июля 1888 года

Взволнованной рукой я поправляю причёску, растрёпанную этой досадной погоней.

Три месяца назад Дориан поручил мне задание, в общем-то, весьма приятное. Так, после того как я была недобровольной добычей на охоте на бабочку, настала моя очередь стать хищником.

Каждый день мой опекун назначал мне слугу, которого я должна была обезвредить. Если мои первые попытки были самым плачевным провалом, то дальнейшее моё обучение постепенно стало настоящим успехом. По крайней мере, если не считать Уинстона, кучера и человека на все руки Дориана, чья чрезмерная любезность стоила ему преждевременной сдачи.

Усмешка срывается с моего горла при воспоминании о зловещем силуэте графа, склонившемся над массивной фигурой милого великана, распростёртого на полу. Несмотря на мои протесты, его благородный поступок стоил ему четырёх ночей, проведённых в чистилище, вместо одной запланированной недели. Этот срок был сокращён лишь благодаря убийственному аппетиту моего опекуна, который не мог вынести такого лишения своей любимой игровой площадки.

Мои чувства, отточенные этим упражнением, я считала их готовыми к моей первой погоне, но этот человек, теперь распростёртый обнажённым на стальном столе, лишь забороздил сомнения в моей груди. И это задолго до того, как я смогла вырыть его могилу.

Досадно, что и говорить.

– Не вини себя, min sommerfugl. Так бывает в первый раз.

Я поднимаю глаза на своего учителя, сидящего на другой стороне нашего пациента. Его злоба сияет вокруг него наподобие нимба, потускневшего от греха. Подлец меня вовсе не утешает! Напротив, он веселится от моего отчаяния, о чём свидетельствует эта маленькая насмешливая улыбка, которой я хотела бы лишить его с помощью своего танто. Или своих губ.

– Должна ли я заключить, что это случалось с вами всегда на заре ваших легендарных начинаний? – злобно иронизирую я.

Он наклоняет голову с вызывающим видом, не скрывая своего веселья от моего хлёсткого ответа.

– «Всегда» – это не то наречие, которое мне подходит. Ты должна бы это знать.

– И всё же у меня «всегда» есть глубинное желание уничтожить ваше тело своим лезвием.

– Как у тебя «всегда» есть желание изучать его своими пальцами. Видишь, этот термин подходит тебе гораздо больше, чем моей выдающейся персоне.

Я сжимаю губы и надуваюсь от досады.

– Я была близка, – ворчу я.

– Словно слышу нашего дорогого Бенджамина Бейкера. Что ж, признаю. Ты была близка. Но он оказался быстрее тебя, знаешь почему?

– Нет, – устало вздыхаю я. – Тем не менее, бьюсь об заклад, что ваш едкий пыл не преминет пронзить мою уверенность.

– Если это так, min sommerfugl, значит, твоя броня ещё недостаточно крепка, чтобы мне противостоять.

Он скользит жадным взглядом по моим формам, подчёркнутым брюками.

– Не то чтобы я сокрушался по этому поводу, надо сказать.

Я неодобрительно щёлкаю языком.

– Продолжайте, милорд.

– О, я продолжаю, – вкрадчиво шепчет он.

– Вы делаете это не на том теле.

Его радужки пылают похотью.

– Ты так думаешь?

Моя застенчивость, внушённая приличиями, разливается по щекам. Обрадованный, он разражается дьявольским смехом и переносит внимание на нашу жертву.

– Жизнь, Эмилия, – лаконично заявляет он. – Он бежал, спасая свою жизнь, тогда как ты бежала за его смертью. Знай, что первый крик всегда стремительнее последнего вздоха.

– Я полагала, что смерть эффективнее.

– Она эффективна, когда умеет быть хитрее.

Мои плечи опускаются от разочарования.

– Значит, я провалилась, – выдыхаю я. – Если бы вы не перехватили его, он бы сбежал, и мы бы кончили на виселице.

– О, нет, я бы никогда не допустил этого.

Он обходит вокруг стола кошачьей походкой и встаёт рядом со мной, на расстоянии столь же неприличном, сколь и мучительном для моих взбудораженных чувств. Его рука грациозно вьётся в воздухе и ложится на мою шею, сжимая её крепкой и безболезненной хваткой.

Затем он наклоняется и тиранически шепчет мне на ухо.

– Моя шея слишком драгоценна для эшафота.

– В отличие от моей, полагаю?

Его губы сладострастно касаются моей пылающей от лихорадки щеки.

– Я думал, что выразился ясно на этот счёт.

– Как и я на счёт ответа, – с трудом сглатываю я. – Я вам не принадлежу, Дориан.

Пальцы на мгновение сжимаются на моём горле, прежде чем он разочарованно отступает на шаг.

– Очень жаль, – отрезает он. – Что ж, я выживу.

– Пока что, – ворчу я.

Он поднимает шутливую бровь и театрально указывает мне на статиста, задремавшего на жертвенном алтаре.

– Чтобы продолжить эту восхитительную тему, что скажешь насчёт того, чтобы открыть бал, моя дорогая и беспощадная партнёрша?

– Как отказаться от такого предложения, исходящего от столь подлого джентльмена?

– Убив его.

Я порицаю его надменность своей злопамятностью.

– Это придёт.

– Не сомневаюсь.

Последний скабрёзный взгляд, затем он наклоняется к жертве и без нежности похлопывает по щеке, усыплённой ядом.

– Ну же, просыпайтесь, мой храбрец! Такой виртуоз, как вы, никогда не должен опаздывать на свой последний концерт.

– Он глухой, милорд.

Его андрогинное лицо окрашивается в роскошную жестокость.

– Я знаю, min sommerfugl. Однако знай, что язык страха универсален.

Я издаю усталый вздох, вызывая его веселье. Пока он хлопочет над оживлением нашего будущего трупа, я с ужасом созерцаю логово этого демона, недавно внесённого в мой бестиарий ненависти.

Обветшалая мастерская, где сочащиеся грязью стены призывают почитать низость. В глубине довольно просторной комнаты капли дождя просачиваются сквозь крышу с черепицей, разрушенной нищетой. Неописуемый беспорядок царит на полках, где соседствуют разнообразные инструменты индийского происхождения, вырезанные из плоти его народа. Мысленно я перечитываю их названия, выученные благодаря путешествиям и пристрастию моего опекуна к экзотике. Мридангам, табла, вина – все эти музыкальные инструменты имеют обычный вид. Однако, если присмотреться к ним поближе, можно легко разглядеть шрамы или морщины на коже, покрывающей барабаны.

Дориан пустился в погоню, когда я сообщила ему об исчезновении индийского слуги Лукреции. По её словам, несколько аристократических семей лишились слуг, которые в своих родных странах принадлежали к касте неприкасаемых. Жалкий конец для тех, кто мечтал о свободе, и радостная развязка для моего опекуна – защитника колониальных народов.

Приглушённый стон возвращает меня к нему. Некий Дуглас Фой наконец открывает свои голубые глаза, обесцвеченные его растущей паникой. Отвратительное удовлетворение иррадиирует в моих внутренностях, жаждущих излить его собственные. Я не буду оплакивать его потерю. Напротив, я уже ликую.

Как и он.

– Ах, Бетховен вернулся к нам! – восклицает восхищённый Дориан.

Быстрыми жестами он изображает его смерть, с люциферианской тщательностью артикулируя каждое слово, сокращённое его потребностью вызвать ужас напротив.

– Она, резать твоя рука. Ты, не двигаться. А я…

Он проводит указательным пальцем по своей изящной шее.

– …прикончить тебя. Ты понимать?

Ослабленное седацией беспокойство и столь же глухой стон подтверждают это. Сияющий дьявол поворачивается ко мне, на седьмом небе.

– Кажется, я только что открыл в себе ещё один из моих многочисленных бесконечных талантов, min sommerfugl.

– Язык жестов?

– Способность передавать безмолвный ужас.

Я позволяю иронии вырваться наружу.

– Вам следовало бы передать этот дар школе на Олд-Кент-роуд.

– С радостью. Однако я не уверен, что твоя прославленная ревность позволила бы мне это. Я ошибаюсь?

Я пожимаю уклончивым плечом.

– Я могу обойтись без учителя.

Лёд в его лазурных зрачках коварно замораживает мою ложь.

– Но ты не можешь избавиться от мужчины.

– Придётся, если я хочу сразить зверя, – возражаю я сухим тоном.

– Godt,7 тогда я успокоен.

Свирепым движением он поднимает руку жертвы вверх и удерживает её в этом положении.

Я хмурюсь, недоумевая.

– Обескровливание конечности, чтобы кровь не мешала твоей операции, – весело объясняет он. – Важно, чтобы твоё первое соло прошло без киноварных излишеств, которые могли бы запятнать твою партитуру.

Изумление превращается в оскал на моих горьких губах.

– Какая ирония, милорд!

– Что именно, позволь спросить?

Я указываю подбородком на мистера Фоя.

– То, что вы проявляете такое уважение к этому телу, а не к своему собственному.

Его челюсть сжимается от холодной и заметной раздражительности. Если все эти годы, проведённые за его изучением, сделали меня единственной, кто способен расшифровать его выражения, то я также единственный обладатель этой власти над его особой. Власти вызывать как бурю его возмездия, так и его аморальный ветер. И то, что и то, и другое может так легко обрушиваться на меня, оставляет мои изменчивые эмоции далеко не безразличными.

– Разве я просил твоей жалости? – шипит змей.

– Нет, я…

– Тогда перестань мне её навязывать. Мы можем каждую ночь делиться нашими терзаниями, но это не значит, что ты способна их уничтожить. Довольствуйся тем, чтобы ниспровергнуть зверя, вместо того чтобы пытаться укротить человека.

Я гордо выпрямляюсь, полная решимости ничего ему не уступать. В том числе и мои смутные душевные состояния по отношению к нему.

– У меня никогда не было ни намерения, ни желания, Дориан, – спокойно отвечаю я. – Для меня они неразделимы. Я только хотела бы, чтобы у вас было достаточно чувства собственного достоинства, чтобы щадить и то и другое.

Его акульи зрачки расширяются, впадая в бездны нашего общего ада.

– Довольствуйся тем, что наложишь жгут, Эмилия, – грубо приказывает он мне. – Имей хотя бы приличие дарить мне своё презрение.

– Не беспокойтесь. Оно единственное, что принадлежит вам здесь, милорд.

От этой внезапной перемены, теперь неспособной меня дестабилизировать, появляется улыбка, просветлённая этой словесной дуэлью, наслаждения от которой он не перестаёт получать.

Под его хищным взглядом, занятым пожиранием моей телесной оболочки, я накладываю жгут на руку Фоя на уровне плеча.

Его кровь не прольётся. Моя же, напротив, уже пятнает уголки этого ужасно желанного рта.

После последнего учительского взгляда на результат моей ученической работы он протягивает мне скальпель. С разочарованием я замечаю, что это не его.

Когда я беру его, наши пальцы соприкасаются в нестерпимом жаре, который он усиливает своим сладостным тоном.

–Так причини её мне через него, min sommerfugl.