Текст книги "Вила Эмилия (ЛП)"
Автор книги: Элоди Феберд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Затем, под заворожённым одобрением Теннисона, разочарованием Тобиаса и гневом Лукреции, я позволяю его танцевальному таланту провести меня по озеру нашей судьбы ради бессмертного балета.
Глава 23
Глава 23
Женщины.
Мысли незнакомца
Бак-Роу
Уайтчепел, Лондон
31 августа 1888 года
Женщины. Сучки, которые забирают у тебя всё и не оставляют ничего.
Даже шума своих кишок, вываленных на землю. Даже пепла своих шлюшьих тел. Мать, жена, проститутка. Сколь бы разными они ни были – как небо и ад, – моё лезвие позаботится о том, чтобы отправить их в чистилище.
Бог их рассудит, Сатана сожжёт. Рождённые нечистыми, умершие осквернёнными. Гнилая яма, что служит им carcass [вместилищем], послужит мне для того, чтобы они искупили свои грехи. Я зарою свой нож в их бесплодных органах, я выкопаю это существование из их бесполезных внутренностей. Их создатель ошибся: Еву должна была укусить змея. Заражённая её ядом, задушенная, зарезанная, выпотрошенная, утопленная в своих шлюшьих выделениях!
Вместо этого её семя жеманится, кривляется, получает удовольствие, даже не спрашивая на то позволения. Они раздвигают бёдра быстрее, чем их мозг успевает отдать приказ, быстрее, чем наша сперма успевает утолить их жажду. Они пользуются своей киской, чтобы порабощать львов. Своими грудями – чтобы их поили своим испорченным молоком.
И они пьют его.
О да, они пьют его.
Они им наслаждаются, они просят добавки. Снова и снова, пока не сдохнут с разинутыми ртами. И всё это только ради того, чтобы кончить в пизду шлюхи или чтобы скормить им нашу жидкость, которую они в итоге выплюнут. Слишком кислую для их недостойных желудков. Слишком сладкую для их языков, солёных от их грязных слёз. Да, им достаточно просто поплакать, постонать! И вот лев превращается в котёнка. И всё это ради каких-то грёбаных толчков бёдрами. Мог бы уже и с собакой спариваться!
Но я не буду котом, когда могу быть королём.
Я проникну в них, я заставлю их выть от боли, я разорву их изнутри, пока не останется лишь пустая оболочка, которую я сокрушу своим хвостом. Кровь станет им платьем, их кишки – ожерельями, которыми они смогут себя украсить на своём грёбаном балу в загробном мире!
Вот она приближается, шатаясь. Вот она хочет танцевать для меня на моём лезвии. Мой нож размягчит её плоть, ставшую ростбифом от всех тех членов, которые она позволяла шляться по своему телу, якобы невинному.
Если Господь создал их кровоточащими, на то есть причина.
Я – эта причина. Я – всё это. Я – Дьявол. Я – даже этот грёбаный Бог!
Идите ко мне, мои овечки, чтобы я мог перерезать ваши шлюшьи глотки! Чтобы я мог вспороть ваши обезьяньи животы! Вы даёте жизнь, я раздаю смерть. Кто, по-вашему, побеждает? Уж точно не ёмкость для спермы, которая служит вам улыбкой.
Потому что они забирают у тебя всё и не оставляют ничего. Я стану для неё всем. Я стану для неё ничем. И на этот раз я сделаю всё как надо.
Женщины.
Глава 24
Глава 24
Труп перед завтраком.
Эмилия
Работный дом
Ламбет, Лондон
31 августа 1888 года
Сопровождаемые густым охристым дымом лондонского тумана, мы вместе вступаем на территорию дома Ламбета, уже проснувшегося, несмотря на ранний час.
Учреждённый новым законом о бедных 1834 года, этот работный дом был обязан предоставлять работу мужчинам и женщинам, поражённым нищетой. Хотя «заперты» было бы более точным словом. Приличное общество Лондона, не желая более видеть, как его неимущие оскверняют его мостовые, вымощенные лицемерием, сочло за благо собрать их в этих центрах, где долгие часы работы соседствуют с антисанитарией и недоеданием. Прибыв во двор, к внушительной водонапорной башне, я с ужасом созерцаю усталые и грязные лица камнедробильщиков через решётки их камер. Задержанные на долгие часы, они смогут выйти оттуда, только переправив на другую сторону решётки достаточный вес требуемых обломков. По словам Дориана, большинство из них в итоге покончат с собой, когда других сошлют в колонии. Хотя я тоже отнимаю жизни, мне достаточно увидеть эту жестокость, облачённую в псевдоблаготворительность, чтобы вновь почувствовать себя человеком.
Внезапно один из рабочих отпускает непристойность в мой адрес, вызывая убийственный взгляд Дориана. Его скрытая угроза вскрыть тому грудную клетку его же киркой заставляет грубияна отступить в глубины своей клетки. Крепко сжав мою руку, он затем заставляет нас ускорить шаг, направляя нас в женские кварталы.
Едва мы переступаем порог мрачного краснокирпичного здания, как инспектор Грэм бросается нам навстречу, его шляпа-гомбург расплющена в нетерпеливых руках.
– А, вот вы наконец! Я начал беспоко…
– «Наконец»? – шипит Дориан, в то время как я издаю тихий зевок. – Сейчас 4:30 утра, Томас. В такой час твоя грубость должна была бы, скорее, сплющиться вместе с твоим головным убором и ползти перед нами на брюхе.
Облако страдания омрачает шоколадные глаза инспектора.
– Я... Простите, – заикается он. – Но вы были мне нужны. Доктор Ллевеллин ещё на дежурстве, и я не знаю, через сколько времени он прибудет.
Несмотря на наши разногласия, его смятение вдруг пробуждает во мне жалость. По опыту знаю, насколько жестоким может быть мой опекун со своими использованными инструментами. Он выбирает их, манипулирует ими, вероломно пользуется ими, чтобы затем убрать их в свой саквояж коварного стратега. При этом тщательно стерилизуя их чувства фенолом своего язвительного красноречия.
Потребовалось бы куда больше, чтобы очистить твои, не так ли, Эмилия? Не бойся, твоё лезвие, раскалённое огнём твоей ненависти, в конце концов их прижжёт.
Краем глаза я наблюдаю за ангельскими чертами моего дьявола-наставника. Даже измученный и разъярённый, его лучезарная стать не перестаёт завоёвывать мои мрачные благосклонности. Бабочка, привлечённая соблазнительным пламенем рептилии, – вот кто я такая. Нет, лучше заморозить моё лезвие своим безразличием. Однако даже лёд его глаз не кажется мне достаточно холодным для такого подвига.
Я переношу внимание на полицейского, чьи слезящиеся зрачки раздирают моё сердце, полное снисходительности. В конце концов, между осуждёнными на тщеславный костёр Дориана мы вполне можем поддержать друг друга.
– Не за что извиняться, инспектор Грэм. Если не считать недосыпа моего кузена. Мы вернулись с бала очень поздно, вчера вечером.
Вспышка изумления пробегает по омрачённому лицу его бывшего любовника. Затем, кратко кивнув, он дарит мне благодарную, виноватую улыбку, в то время как мой опекун рычит справа от меня.
– «Сегодня рано утром». Семантика, min sommerfugl.
Я поворачиваюсь к нему с насмешливым видом.
– Это улучшило бы ваше настроение, милорд?
Гроза в его радужках утихает в люциферианском спокойствии, которое не сулит ничего хорошего моему.
– О, многое могло бы его улучшить, Эмилия, – шепчет он вкрадчивым голосом.
Как если бы у нас не было зрителей, его похотливый взгляд задерживается на моём пурпурном лифе, заставляя мои щёки окраситься в тот же оттенок. В лихорадке я откашливаю своё смущение, вызывая его удовлетворённую усмешку.
В одно садистское мгновение его выражение снова становится суровым, он поворачивается к Грэму и продолжает более твёрдым тоном:
– Как, например, труп перед моим завтраком. Итак, Томас, я надеюсь, ты не собираешься кормить меня пустотой своего присутствия.
Инспектор переминается с ноги на ногу, покусывая свои тонкие губы.
– Нет... конечно нет. Я... Следуйте за мной, это сюда.
Моя рука всё ещё лежит на предплечье Дориана, мы на расстоянии следуем за силуэтом полицейского, чья походка более тягучая, чем обычно, ведёт нас по тёмным коридорам дома.
Когда мы сворачиваем на очередном перекрёстке, небольшая стая индюшек в белых униформах возбуждённо кудахчет, уставившись на сверхъестественную красоту хищника рядом со мной. Их непристойные замечания заставляют меня непроизвольно вонзить ногти в бархат его пиджака.
Он усмехается и наклоняется, чтобы тихо прошептать мне:
– Нет нужды так вонзать свои коготки, min sommerfugl. Знай, что я предпочитаю убийц медсёстрам, и намного.
Я пожимаю плечами, надеясь развеять своё ликование от этого приятного заявления.
– Разумеется, милорд, ваш эгоизм не способен оценить сестёр милосердия.
Его мясистый рот опускается на мою шею.
– В самом деле, – выдыхает он хриплым шёпотом. – Он предпочитает смириться со своим желанием к тебе.
Моя реплика, перехваченная неверным порывом его обольщения, я отвечаю неубедительным тоном.
– Я предпочла бы ваше отречение.
Его зубы покусывают мочку моего уха. Я задыхаюсь, едва сдерживая предательство своего удовольствия.
– А я – твою покорность в моих простынях.
Со вздохом фрустрации я заставляю своё здравомыслие разбить его чары и отстраняюсь от его губ, наталкиваясь на осиротевший взгляд моей родственной души. Пренебрегая его разочарованием, пропитанным злобой из-за моего отказа, я вскидываю подбородок и провозглашаю резким голосом:
– Это было бы равносильно тому, чтобы подарить вам моё тело, милорд. И тогда я бы ничем не отличалась от этих сиделок.
Его зрачки застилают ясность его радужек тьмой.
– Не может быть дарением то, чего мы оба требуем друг от друга годами.
Я раздражённо цокаю языком, когда инспектор Грэм, в нескольких шагах от нас, замирает перед приоткрытой дверью. Робким жестом он манит нас следовать за ним.
– Перестаньте играть со словами, Дориан, – торопливо призываю я его.
Его звонкий смех вибрирует на моей коже, жаждущей его ласк. Пока Грэм проходит первым к входу в то, что, похоже, является лазаретом, Дориан пропускает меня вперёд, не преминув оставить за собой последнее слово в нашей разнузданной дуэли:
– Тогда перестань нам сопротивляться, Эмилия.
Глава 25
Глава 25
Надежда остаться в нём
Эмилия
Морг, лазарет дома
Ламбет, Лондон
31 августа 1888 года
Заметив мой озабоченный взгляд, устремлённый на его больную ногу, Грэм неожиданно мягким тоном произносит:
– Лондонская сырость не слишком способствует заживлению моей раны, мадемуазель.
В самом деле, я помню, как во время разговора два года назад он рассказывал мне о падении в канаву, случившемся при первой встрече с Дорианом.
– Вам больно? – спрашиваю я из чистой вежливости.
Он кривится и с грустной улыбкой указывает на силуэт своего бывшего любовника, уже хлопочущего над трупом.
– Меньше, чем иные вещи.
По непонятной причине я чувствую себя обязанной разделить его печаль.
– Я узнала...
– Я знаю, – мягко перебивает он меня. – Иначе вы бы не говорили со мной с такой заботой.
Я морщу нос, сознавая эту правду.
– Сказать, что мне жаль вашей утраты, было бы ложью, инспектор. Однако...
– Вы сожалеете о своей.
Я вздрагиваю, когда он продолжает с виноватой гримасой.
– Не поймите меня превратно, мадемуазель. Я всего лишь мужское отражение того горя, которое вас ожидает. Нам с вами известно, насколько Дориану нет до нас никакого дела.
Он злобно усмехается.
– Мы для него так же важны, как его драгоценные рубашки. Разумеется, вы другого оттенка, но наша участь одинакова. В конце концов, он обменяет вас на другую.
Моё сердце мечется в груди, уязвлённое этой очевидностью, которую я знаю своей.
– Я знаю, – выдыхаю я.
Он удивлённо поднимает бровь.
– В таком случае, зачем вы всё ещё рядом с ним?
Я задумчиво наблюдаю за великолепным мужчиной и привязчивым зверем, которые знаками подзывают меня присоединиться к ним. Я отхожу от порога и поворачиваюсь к Грэму, мои губы смирились с моим влечением.
– По той же причине, по которой вы продолжаете привлекать его к своим расследованиям, инспектор: надежда остаться в нём.

– Итак, у нас есть неизвестная женщина, найденная на Бак-Роу, сообщение поступило от Чарльза Кросса, возчика по пути на работу. По его словам, жертва, возможно, ещё дышала. Руки у неё были холодные, но лицо ещё тёплое. Он не сразу заметил раны, вероятно, из-за темноты. Констебли Тейн и Нил из столичной полиции были уведомлены, и, как ты можешь догадаться...
– Их дилетантизм привёл к тому, что они зачистили место преступления? – подсказывает едким тоном Дориан.
Грэм кивает, принимая удар на себя за своих коллег.
– К счастью, мои люди, размещённые в районе Бетнал-Грин после дела Табрам, сообщили мне. Я немедленно потребовал забрать дело у инспектора Спратлинга, пока он не наделал ещё глупостей. Вот почему Скотланд-Ярд берёт расследование под свой контроль, – хвастается он.
– И каким образом твоя некомпетентность может этому помешать? – насмехается мой опекун.
– Дориан, – вступаюсь я за полицейского.
Его лоб хмурится от холодной неприязни.
– Ты берёшься быть адвокатом этого ничтожества?
– Я берусь быть судьёй вашей жестокости, милорд. Перестаньте его мучить.
Он наклоняет голову набок, в его зрачках, ставших дикими, притаился зловещий огонёк.
– Мучить? Должен ли я подробно описать тебе пытки, которым моя плоть подвергла его тело? Его вопли удовольствия не показались мне такими уж мучительными.
Я краснею от негодования и сосредотачиваюсь на трупе, чтобы заглушить его дьявольский смех и возмутительное видение их обоих, разгорячённых похотью.
Лежа на спине, с полуприкрытыми веками, усопшая взирает на меня почти сонным взглядом, затуманенным вечным покоем. Её загорелое лицо, ещё не тронутое посмертной маской, несёт на себе лёгкий шрам на лбу, который, судя по виду, восходит, вероятно, к детству. Седые волосы и выступающие скулы позволяют мне предположить преклонный возраст. Я продолжаю осмотр на её шее, полуотделение которой свидетельствует о жестокости нападения, несмотря на небольшое количество крови. Мои внимательные глаза скользят по старому ульстеру бордового цвета, задранному выше её женского естества, украшенному семью пуговицами с изображением женщины верхом на лошади в сопровождении мужчины. Прелестная пасторальная сцена, тонущая в трагической кровавой реке её кишок, с силой вырванных наружу из живота.
Ожерелье , – думаю я.Кричащее, гнилое ожерелье из внутренностей, которое он, должно быть, хотел забрать с собой . Волны возбуждения восхитительно пробегают по моему позвоночнику. Я уже представляю, как эта новая жертва разливает свои порочные кишки на нашем операционном столе. Я буду резать медленно, нежно, получая злорадное удовольствие, причиняя ей боль, которую она испытывала от своих жертв, прежде чем уступить место художественному таланту Дориана. Тогда я буду следовать его инструкциям, и вместе мы подпишем это новое полотно, достойное галереи нашего Ада.
– Эмилия, что ты скажешь?
Я вздрагиваю от низкого тембра моего партнёра, безмолвно ругая себя за недостаток такта. Думать о том, как развлекусь с её палачом, – это оскорбление для её жертвенности, лежащей передо мной. Моё умозаключение должно сначала воздать ей мою смертельную дань. Затем, и только затем, я наконец смогу развлечься. Внезапно я задыхаюсь, осознав суть своих грязных мыслей.
Дьявол, во что я превращаюсь? Почему моя слюна вдруг стала металлом во рту? Почему мои пальцы дрожат от того, что не могут удержать скальпель? Я тихо стону и опускаю испуганные глаза на эти руки, дрожащие от убийственного нетерпения. Моя паника готова закричать о моём гнусном преображении, когда успокаивающий шёпот гнездится в глубине моего уха:
– Я знаю, что ты чувствуешь, min sommerfugl. Не бойся, это придёт. Ещё немного терпения.
Я поворачиваюсь к своему подобию, чей зловещий взгляд обезболивает мою вину. Как ни странно, знание в самой глубине моего существа, которое разделяет с ним, что он чувствует то же самое, успокаивает мои моралистические тревоги.
Неправильно истолковав моё смятение, Грэм с его артишоковым цветом лица бормочет своё отвращение:
– Извините, что прошу вас об этом, мадемуазель, я знаю, как трудно на это смотреть, но мне нужен ваш опыт. Как он мог... действовать?
Удивлённая тем, что он предпочёл обратиться ко мне, я дарю ему дружескую улыбку и перевожу свой взгляд, успокоенный присутствием его бывшего любовника, на два кровоподтёка, украшающие лицо неизвестной в двух разных местах.
– Гематома на её правой нижней челюсти позволяет предположить, что он прижал жертву спиной к стене.
– Интересно, – одобряет змей, теперь слева от меня. – Почему?
– Давление большого пальца?
В его профессорском горле вибрирует рычание:
– Твоя лень не может ответить вместо меня?
Я проглатываю свою желчь и утверждаю более уверенным голосом:
– Этот кровоподтёк вызван давлением большого пальца. Правой руки. Второй – вокруг левого глаза, вероятно, из-за давления других пальцев. Он приложил много силы. Жертву застали врасплох, но она, вероятно, сопротивлялась.
– Godt. Продолжай. Что он сделал потом?
– Левой рукой он наносит удар в область шеи круговым движением, повреждая шейные позвонки.
– Значит, убийца левша? – ликует полицейский, набрасывая информацию в блокнот.
– Или амбидекстр, – выдвигаю я.
– Редко, но не невозможно, – соглашается Дориан.
Не раздумывая особо, я наклоняюсь над разрезом, освобождая затянутыми в перчатки пальцами свернувшуюся плоть под шокированным взглядом Грэма.
– Лезвие прошло между третьим и четвёртым шейными позвонками. Спинной мозг был перерезан.
Дориан сгибает свой высокий стан, чтобы подтвердить моё предположение, его безбородая щека касается моей от близости.
– Значит, смерть была почти мгновенной? – спрашивает инспектор, вцепившись в стол, чтобы не упасть в обморок.
– В самом деле, – подтверждаю я. – У жертвы наступила сердечно-лёгочная остановка.
Гордость моего учителя маленькими кругами касается моей ладони. Несмотря на кожаную преграду, я беззвучно мурлычу от удовольствия, пока полицейский зачитывает свои заметки вслух.
– Констебль Нил отметил на месте, что её язык был слегка повреждён. Поэтому он подумал, что убийца сначала задушил её.
Его рука поднимается на мои бёдра и ложится на мою поясницу.
– Гипотеза, Эмилия?
Я запинаюсь, дестабилизированная этим неуместным прикосновением перед аудиторией, изгнанной его пылом завоевать меня.
– Нет, я... Я не знаю.
– Встань на его место, Эмилия, – напевает он мне в ухо. – Держи его лезвие. Овладей его измученным разумом. Как бы ты действовала?
– Я бы... я...
Я облизываю губы, пересохшие от жара, и оцениваю жертву глазами убийцы.Нет , – поправляю я себя, —не его жертву. Мою. Ту, на которую я напала, чтобы поддаться своим самым распутным, самым нестабильным порывам. Мне нужно, я беру. Так просто и смертоносно. Её жизнь – ничто, но моя – всё.
Внезапно оживлённый моими собственными инстинктами, её контур вырисовывается на острие моего лезвия, жаждущего её крови.
– Я бы набросился на её шею, – прорицаю я отстранённым голосом. – Несколько раз, возможно, три. Отсюда почти обезглавливание. Затем я бы сместился влево, уронив тело на пол, лицом вниз. Её челюсть сомкнулась бы, повредив язык.
Пальцы моего опекуна покидают мои изгибы, чтобы аплодировать мне.
– Perfekt, min sommerfugl, – ликует он.
Инспектор трёт свою небритость задумчивым видом.
– Всё же немного пугает эта лёгкость, с которой вам удаётся проникнуть в голову убийцы.
Дориан стремительно поворачивается к нему, его алые губы обнажают ядовитые клыки.
– Эта «лёгкость» – именно то, чего не хватает твоему уму, Томас.
Я не отвечаю на его оскорбление, слишком потрясённая метким замечанием полицейского.Да, это слишком легко. Подобно моей манипуляции с Тейлором, учение Дориана проникло в мои трещины, чтобы посеять там семена своего зла. Уродливого зла, которое не переставало созревать, взращиваемое его нездоровыми намерениями, пожинаемое моим желанием угодить ему.
Но не является ли мой демонический рост в первую очередь гнилым плодом его древа жестокости?
Заметив моё встревоженное молчание, мой опекун снова обрушивает на Грэма свою ярость, прежде чем осведомиться о продолжении моих выводов.
– Зачем набрасываться на её живот после смерти? – смягчается он.
– Он думал, что она ещё жива, когда перевернул её на спину? Из-за спазмов?
– Спазмов? – повторяет инспектор.
Дориан массирует себе виски, вздыхая свой гневный ответ.
– Отруби голову живому цыплёнку и сам увидишь, Томас. Это было бы полезным занятием для твоих нейронов. Продолжай, min sommerfugl.
– Если только он не захотел трофей, – выдвигаю я.
Безумие искажает его андрогинные черты, вероятно, при воспоминании о его драгоценном бансури.
– Я тоже так считаю.
– Очевидно, – замечает Грэм, – его прервали во время... изъятия. Ваша гипотеза, безусловно, ценна для меня, но она не объясняет малого количества крови.
– Напротив, Томас.
Дориан поворачивается ко мне, насмешливо поднимая бровь.
– Позволишь ли ты мне продолжить, min sommerfugl?
Я разражаюсь весёлым смехом.
– О, но сделайте одолжение, милорд, прошу вас.
Он протестует неотразимой улыбкой и немедленно заставляет её исчезнуть при соприкосновении с золотистыми зрачками инспектора.
– Надрез на животе, несомненно, глубок, но недостаточен, чтобы задеть аорту или полую вену. Что касается шеи...
Вежливым жестом он знаками предлагает мне продолжить.
– Он промахнулся мимо сонной артерии и яремной вены, – продолжаю я. – Отсюда отсутствие кровавого фонтана, несмотря на почти обезглавливание.
– Но... холодные руки и ещё тёплое лицо? – напоминает Грэм.
– Лезвие, должно быть, перерезало крупный сосуд, когда он выпотрошил её, вызвав внутреннее кровотечение, – изрекает Дориан.
– Вазоконстрикция периферических сосудов в попытке продолжить перфузию благородных органов. Семантика, милорд.
Мой опекун смеётся, пожирая меня похотливым взглядом, достойным Эроса.
– Я ничего не понял, – ворчит наш зритель.
– Можешь ли ты объяснить для нашего присутствующего здесь полицейского, min sommerfugl? – спрашивает он меня, не сводя глаз. – Действуй сообразно его интеллекту.
Я сдерживаю смех и обращаюсь к Грэму, чьё лицо искажено острыми оскорблениями его друга детства.
– Кровь отливает от конечностей, чтобы продолжать орошать главные органы. Если лицо ещё было тёплым, значит, оно содержит мозг. Это то, что называют благородным органом.
– О, понятно.
– Тогда мы все спасены, – яростно иронизирует Дориан. – Кроме твоей неизвестной, навсегда ослеплённой.
– Это тот же убийца?
– Я понятия не имею, Томас, – устало вздыхает он. – Если это так, это будет означать, что он эволюционировал и будет продолжать. Тем не менее, на трупе оставлено слишком мало улик, чтобы это подтвердить. Боюсь, тебе придётся ждать следующего.
Золотистые глаза инспектора теряются позади нас в пустоте. Затем он проводит дрожащей рукой по волосам, издавая краткий и болезненный усмешку.
– Я думал, ты сможешь пролить немного больше света, Дориан. Это из-за моих ошибок ты не хочешь мне больше помогать?
– Ты придаёшь себе слишком много значения, друг мой, – шипит граф. – Позволь мне напомнить твоей избирательной памяти, что это ты вызвал нас сюда ранним утром. И исключительно с целью получить от нас заключение о вскрытии, ибо ты не способен приказать врачу прийти вовремя. Остальное расследование ложится на твой дилетантизм, Томас.
Веки инспектора подёргиваются от раздражительного тона его так называемого друга. Тронутая, я посылаю ему сострадательную улыбку, которая, к сожалению, не достигает его опечаленного вида.
Он на мгновение закрывает глаза и лихорадочно заявляет:
– Мне нужно будет установить личность жертвы, чтобы понять, может ли это быть тот же убийца, что и Марты Табрам. Возможно, убийца проституток?
Я указываю на жертву в её коричневом саржевом платье, кажущемся новым.
– Что заставляет вас думать, что это... жрица любви?
– Наклонись к ней, Эмилия, – предлагает мне Дориан. – Вдохни её аромат.
Я подчиняюсь, игнорируя привкус крови и сосредотачивая обоняние на сладких остатках другого напитка.
– Алкоголь, – заключаю я.
Он кивает.
– Большинство шлюх предпочитают оплачивать свою зависимость своими телами. Большинство из них остаются без крова, слишком поглощённые мимолётным удовольствием алкоголя и секса, чтобы платить за приличное жильё.
Он раскрывает руки, представляя мне жертву преувеличенным образом.
– Ты видишь перед собой семь кругов ада похоти, min sommerfugl.
Его улыбка становится хищной.
– Вот что уготовила тебе свобода дорогого Тобиаса.
Я собираюсь ответить, но заинтересованный голос Грэма прерывает мой резкий порыв.
– Кто такой этот Тобиас?
– Существо столь же ничтожное, как и ты, Томас.
Стук в дверь внезапно прерывает наш турнир недобросовестности. Я пережёвываю свою реплику, когда в дверях появляется полицейский.
– Доктор Ллевеллин прибыл, господин инспектор.
– О, спасибо, констебль Тейн.
Он поворачивается к нам, почтительно кланяясь.
– Дориан, мадемуазель, благодарю вас, что приехали так рано.
Я кланяюсь ему, не преминув молча выразить свою поддержку. Его плечи, расслабленные моей приветливой улыбкой, снова мрачнеют, когда Дориан проходит мимо него, не останавливаясь.
– Держи меня в курсе событий, Томас, – бросает он через плечо. – Но больше никогда не заставляй нас приезжать только ради того, чтобы созерцать мою великолепную фигуру. Знай, что твоя история интересует меня куда больше, чем твоя заурядная личность. Идём, min sommerfugl, оставим инспектора наконец заняться тем, что он называет работой.
Мой опекун останавливается на пороге и протягивает мне презренную руку, которую я, тем не менее, спешу обрести. Наши пальцы наконец переплетены, я издаю блаженный вздох, бросая последний взгляд на его опечаленного бывшего любовника, прежде чем присоединиться к нашей тьме, оплакиваемой одной и той же химерой.
Надежда остаться в нём, инспектор.
